Свет вокруг Сольпуги сгущается, вытягивается — и она перетекает.

Иначе не скажу. Тело её теряет очертания, ноги подламываются одна за другой, она собирается в один плотный ком, и уходит в Ольгу, став перед этим прозрачной, как дым. Ни вспышки, ни грохота. Только Оля коротко ахает и сжимает мою руку так, что хрустят кости.

— Оля?

— Тихо ты, — говорит она сквозь зубы. — Дай мне минуту.

Стою и держу супругу за руку, жду, когда она придёт в себя. Наконец, Оленька выдыхает и разжимает пальцы.

— Ну как? — сразу же спрашиваю я.

— Тепло, — удивлённо говорит она. — Севочка, мне впервые за месяц так хорошо. Даже живот не тянет.

Смотрю на её запястье. Там проступил тонкий белёсый рисунок — восемь линий сходятся в круг.

— А Сольпуга?

— Спит. Говорит, что устала, и просит не шуметь, — Оля прислушивается к себе и хмыкает. — Оказывается, богиня умеет ворчать.

— Значит, сработались, — говорю и улыбаюсь, — синий тоже вечно ворчит.

Но тут нашу радость разбавляет шум. Где-то наверху раздаётся топот и крики. Кто-то визгливо отдаёт распоряжения, похоже, главврач занервничал.

Пора.

— Ириш, создавай портал. Сначала коробки закидывай.

Готовлюсь поработать руками, даже подумываю в гигантского скорпиона превратиться, но Иришка решает облегчить нам работу. Она создаёт портал не между стеллажами, как я думал, а овал прямо над полом — сообразила, что таскать коробки на руках мы будем долго. Гости успеют добраться до нас.

Но теперь нам достаточно толкнуть коробки к порталу, и они провалятся в особняк, как в люк.

Умная девчонка, ценю её сообразительность.

— Граф, какие первыми? — спрашивает она.

Подхожу и спихиваю самые важные связки, а потом пинаю остальные ящики и подтаскиваю связки — сбрасываю всё без разбора. Дома у меня будет масса времени, чтобы изучить эти документы.

Ольга сидит на одном из ящиков и командует — по её мнению, серые тома надо было отправлять не так, а положить аккуратно, и вообще я всё делаю неправильно. Пусть командует, я только рад, что ей стало легче.

Последние коробки уходят, когда сверху уже кто-то бежит по коридору.

— Всё, уходим. Оленька, вперёд!

Она шагает, но прямо перед порталом оборачивается:

— А зачем ты сжёг святилище?

— Я его не сжёг, — удивляюсь.

— Пока не сжёг, — уточняет она и уходит.

Думаю всего секунду. Она права. Не стоит оставлять такой подарок в виде святилища нашей богини непонятно кому.

Надеваю кольцо Сольпуги, поднимаю руку — и выпускаю в круглый зал пламя. Оно охватывает святилище, слизывает знаки со стен. Через десять секунд изучать там нечего. Ни резьбы, ни алтаря, ни следа нашего присутствия.

Ирина держит портал одной рукой в двух шагах от плиты, и её уже качает. Беру растерянную Алису за руку и хочу войти в портал, но в развалины вбегают двое.

Первый — Никольский. Глаза на выкате, он явно не знал, что у него под носом настоящее сокровище. Хотя, может и знал, и лишь прикидывался. Разберёмся.

А вот второй удивляет— сухой, высокий, в отличном пальто, седая причёска уложена волосок к волоску. Он останавливается как вкопанный.

Смотрим друг на друга через выжженный зал.

— Анатолий Гаврилович! — говорю радостно. — Вот так встреча. А я тут, знаете, инвестирую.

Он не отвечает. Смотрит мимо меня — на разобранный завал и чёрный проём, из которого тянет дымом.

— Дом милосердия будет замечательный, — продолжаю, отступая к порталу. — Правда, в подвале у вас беспорядок. Я прибрался немного.

И, уже входя, машу ему ручкой.

* * *

Лечебница. Двор, за пару минут до этого.

Анатолий Гаврилович Пересмешников стоит посреди руин и не двигается.

Он чувствует магию. Так гудит воздух там, где только что было очень много силы, и она резко испарилась. Кто-то проводил ритуал.

Пересмешников отбирает у Никольского фонарь и толкает врача вниз.

— Нет времени ждать подмоги! Если мальчишка получит документы… — рычит граф.

— Не надо было их здесь оставлять, — бубнит Никольский.

— Топай, — подгоняет Пересмешников и ускоряется сам.

Но чем ближе к подвалу, тем медленнее он идёт, а на последних шагах замедляется совсем.

Стеллажи стоят пустые. Все. Ни ящика, ни папки, даже обрывка бечёвки не осталось. Только пыльные полосы на дереве, там, где всё находилось.

И дальняя секция тоже пуста, а в нос бьёт запах гари.

Пересмешников смотрит вглубь коридора и видит графа Скорпионова. Этот мальчишка смог открыть эту дверь. Нашёл способ, и уже забрал бумаги.

— Анатолий Гаврилович! Вот так встреча. А я тут, знаете, инвестирую.

Сопляк нагло усмехается, но сейчас граф пытается понять — получится ли вытянуть хоть что-то из пепла.

— Дом милосердия будет замечательный, — говорит мальчишка и пятится к порталу, держа за руку свою мачеху. — Правда, в подвале у вас беспорядок. Я прибрался немного.

Наглец машет рукой и уходит, а Пересмешников так и стоит, не в силах пошевелиться.

Никольский молчит, мнётся, теребит халат, начинает говорить, что он не мог, что граф давил, что было велено не мешать. Он — всего лишь главврач, а не бандит, он не мог остановить Скорпионова.

— Георгий Станиславович, — перебивает Пересмешников. — Скажите. Вы знаете, что здесь было?

— Г-где?

— Здесь. На этом месте. До лечебницы.

— Пустырь… развалины какие-то…

— Храм, — рычит Пересмешников. — Здесь стоял храм Сольпуги.

Никольский поджимает губы, чует, что пахнет жареным.

— И знаете, доктор, что самое смешное? — Пересмешников впервые поворачивает голову. — Вы столько лет брали у меня деньги и ни разу не спросили себя: почему для этой работы из всех заведений империи выбрали ваш сарай в предгорьях? Почему привезли именно её?

— Мне не докладывали…

— Потому что она Сольпугина, идиот! На земле своей богини она отзывалась так, как не отозвалась бы нигде. Вот почему всё сработало. Вот почему у нас вообще хоть что-то получилось. И почему только её проект в итоге и остался рабочим!

Анатолий Гаврилович резко разворачивается и уходит наверх.

— Молитесь, доктор, — говорит он не оборачиваясь. — Недолго вам быть главным врачом.

* * *

Из портала мы выходим прямо в большой зал поместья, и я едва не ломаю ногу о коробки.

Их много. Очень много. Стоят штабелями до половины окон, часть свалена криво — видно, что мы закидывали их впопыхах. Между ними ходит Родион Евграфович и внимательно рассматривает.

— Ваше сиятельство, позволите вопрос?

— Валяй.

— Куда мне это девать?

— В подвал, опись составишь сам, никого не подпускай, кроме Ольги, — говорю и оглядываю зал. — И, Евграфыч, там тридцать четыре тома в серых обложках. Их сразу мне в кабинет и под замок.

— Будет исполнено, — отвечает он. — Позволите второй?

— Валяй.

— Дом милосердия мы всё-таки покупаем?

— Покупаем, — киваю. — И как можно быстрее. Земля моя по крови, и я хочу её обратно.

Ирина за моей спиной садится на пол.

— Всё, — хрипит. — Больше не могу. Граф, если попросите ещё один портал, я вас укушу.

Присаживаюсь рядом на корточки.

— Ириш. Посмотри на меня.

Она поднимает мокрое лицо.

— Ты хоть понимаешь, что сегодня сделала?

— Единственное, что я понимаю, так это то, что мне надо поспать, — усмехается она.

— Я горжусь, что ты в моей команде. Побольше бы таких, — подмигиваю ей и помогаю подняться.

Ирина шмыгает носом и улыбается.

— Знаете, граф, я тут думаю. У меня в группе двое ребят с зачатками неплохих способностей. Слабые, конечно, их бы в академии на первом курсе отсеяли. А я с ними по вечерам сижу — и у одного уже проход размером с кулак держится стабильно.

— И?

— И я подумала, а что если открыть школу? Свою. Не академию, конечно, там всё по правилам империи, а по-нашему. Порталистов на весь полуостров восемь человек. И те так себе. А могло бы быть пятьдесят. Представляете, какие это возможности для нашего отряда?

— Да это самое выгодное предложение за месяц! — улыбаюсь я.

Пятьдесят порталистов, обученных так, как надо мне — отличная идея.

— Напиши мне смету.

— Правда?

— Правда. Только не сегодня. Сегодня спать, тебе надо восстановиться, особенно если собираешься молодняк учить.

Она ободряется и уходит, держась за стену, но с широченной улыбкой.

Ольга опускается в кресло, которое Евграфыч подставляет ей раньше, чем она решает сесть. Разглядывает рисунок на запястье и что-то тихо говорит. Видимо, болтает с соседкой — мне это хорошо знакомо. Ничего, привыкнет делать это, не открывая рта.

А вот Алиса стоит у окна и молчит. Лицо серое, а глаза совершенно ясные. Такими я их ещё не видел. Разглядывает порез на руке и слегка прищуривается.

— Мама. Тебе надо лечь.

— Севочка, — говорит она, не оборачиваясь. — Я его узнала.

— Кого?

— Того, который прибежал. Он часто был рядом. Приходил, стоял в стороне и смотрел, как со мной… — тихо говорит она. — Как они проводили свои эксперименты. Сам не трогал никогда. Только смотрел и говорил им, что дальше.

— Ты про главврача? — уточняю. — Толстый, лысый, в халате? Никольский его фамилия.

Алиса мотает головой.

— Нет. Про второго.

Стою и молчу. Ах ты жук недобитый!

Значит, Пересмешников не просто оформлял бумаги этой шайке. Он стоял в двух шагах и говорил, что делать дальше — был у руля.

Двадцать лет.

— Мама. Ты сейчас пойдёшь наверх, тебе сделают перевязку, надо поспать. А вечером мы с тобой поговорим как положено.

— Ты его накажешь?

Подхожу, целую её в лоб.

— Я его закопаю. Обещаю.

* * *

г. Ялта, кабинет Пересмешникова-старшего

Сегодня Анатолий Гаврилович распускает всех в пять — говорит секретарше, что будет работать с бумагами.

Только вот бумаг нет. Это и есть самое скверное.

Он сидит за столом уже второй час и смотрит на пустую столешницу. Сорок лет привычки: разложить, сверить, подшить, убрать. Руки просят папку — папки нет. Ни одной.

В половине восьмого приезжает Рыков.

Входит без стука, бросает пальто на спинку кресла и остаётся стоять посреди кабинета.

— Ты знаешь, что этот сопляк мне сказал? — начинает Рыков раздражённо. — На набережной. При моих людях.

— Догадываюсь, — отвечает Анатолий Гаврилович, не поднимая на Рыкова глаз.

— Ничего ты не догадываешься! — он подходит к столу и упирается в него кулаками. — Он мне перечислил всё. Тебя. Твоего сына. Султана. Сказал, что я у Султана в кармане и что тот меня сменит, как только найдёт кого поудобнее. Слово в слово, Анатолий, слово в слово мои же мысли, которые я никому не говорил!

— Сядьте, Аркадий Львович.

— Ты меня слышишь? Он смеялся! А потом ещё и закопать нас грозился.

— Это не самое интересное, что он натворил, — цокает Пересмешников и, наконец, смотрит на гостя.

— Как это не самое? — Рыков садится на кресло. — А что самое? Ты хоть знаешь, что он про Щеглова сказал?

— Про Щеглова?

Это Анатолий Гаврилович поднимает брови.

— Он спросил, — медленно говорит Рыков, — уверен ли я, что он не знал, кто будет в том вагоне.

— Что? Он знал, что Щеглова повезут на поезде?

— Он так сказал, — Рыков разводит руками.

— И вы, разумеется, решили, что он хвастается.

— А что мне было думать?

Анатолий Гаврилович откидывается в кресле и складывает пальцы.

— Аркадий Львович. Утром я стоял в подвале, где держал всё, что касается проекта «Василиса», там столько любопытного, в том числе о вас. Подвал пуст, бумаг нет — ни листочка.

Тишина.

— Кто? — хрипло спрашивает Рыков.

— Всё те же лица… Скорпионов, разумеется.

— Ты… — Рыков подрывается с места и хватается за спинку кресла. — Где ты всё держал?

— В психушке.

— Ты из ума выжил?

— За столько лет никто не нашёл, — тихо продолжает Анатолий Гаврилович. — Потому что там за стеной был замок, который открывался одной вещью на всём свете. Я эту вещь искал двенадцать лет, даже тень особняка Скорпионовых заполучил, чтобы найти. Я четверых людей на неё положил. А она, оказывается, всё это время была на пальце у мальчишки.

— Что значит на пальце?

— Значит, что он не искал моего архива, Аркадий Львович, — Пересмешников поднимается и идёт к окну. — Он шёл за другим. Судя по остаточной энергии, он проводил какой-то ритуал. А архив просто лежал у него на дороге.

Рыков смотрит ему в спину и тяжело дышит.

— Утопить, — говорит он наконец, — как котёнка. Немедленно. Сегодня. У меня в прокуратуре всё готово. Дело подписать — три часа. Взять под стражу, этапировать и по дороге закрыть вопрос. И бумаги твои вернутся сами, потому что покойникам они не нужны.

— Не вернутся.

— Тогда без бумаг обойдёмся!

— Не обойдёмся, — мотает головой Пересмешников. — Там на такие статьи бумаги, что нам на пару жизней каторги хватит.

Дверь открывается внезапно, и в кабинет входит Василий.

Тихо, как всегда, и садится в кресло у стены. Расстёгивает пиджак, кладёт руки на колени. Кожа на них сухая, в мелких морщинах и тёмных пятнах, и Рыков, взглянув, отводит глаза.

— Я всё слышал в приёмной, — говорит Василий. — Дверь у нас тонкая, отец, надо бы поменять, я тебе говорил.

— Что хотел?

— Аркадий Львович, вас сегодня публично обещали закопать, — начинает Василий спокойно. — Вы за это хотите закопать первым. Я вас понимаю. Только давайте посчитаем. Вы берёте графа под стражу. Только вот у него гвардия и охотники. Вы хоть понимаете? У него все, кто отвечает за безопасность полуострова, на подхвате.

Рыков морщится, но слушает.

— И заявка в губернаторы, которую приняли к рассмотрению. Он не мелкий барон, которого можно продавить. Возьмёте его — и через сутки на полуострове будет мятеж, а через три — комиссия из столицы.

— И что ты предлагаешь? — рычит Рыков.

— Уверен, граф не блефует. Такого человека нельзя просто запугать. Его нужно занять.

— Чем? — спрашивает Пересмешников-старший.

— Не чем, — говорит Василий. — Кем.

Анатолий Гаврилович отходит от окна.

Он смотрит на сына долго и кивает:

— Продолжай.

— У него в руках немалая сила и никакой видимой уязвимости, — говорит Василий. — Кроме одной. Она у него сидит дома, беременная с неуправляемой силой, и он её сегодня зачем-то потащил в предгорья, в горелые развалины. Понимаешь, что это значит?

— Она — единственное место, куда его можно больно ударить.

— Так я про это и говорю! — вскидывается Рыков. — Я ему на набережной именно это и сказал!

— И этим вы всё испортили, — холодно отвечает Василий. — Вы его предупредили. Теперь у неё в доме удвоят охрану, и трогать её — самоубийство.

— А как?

Василий разводит своими стариковскими ладонями.

— Графиня Ольга Дмитриевна — из простых. Я покопался и не нашёл ни одного упоминания её причастности к какому-нибудь дворянскому роду. Это раз. Далее: беременность протекает с явными магическими аномалиями, о которых знает половина прислуги и доктора, которых Скорпионов к ней таскает. Это два. И это, отец, прямое основание для запроса от опекунского присутствия: подлежит ли супруга главы рода наблюдению профильной комиссии.

Рыков хмурится.

— Какой ещё комиссии?

— Врачебной, — говорит Василий. — Особой. С правом временного помещения в закрытое учреждение по признакам магического воздействия на плод.

Пересмешников медленно садится в своё кресло.

— И заключение подпишет?..

— Георгий Станиславович пока ещё главный врач, — улыбается Василий.

В кабинете становится очень тихо.

Анатолий Гаврилович смотрит на сына и думает, что вот сейчас, впервые за долгие годы, ему не страшно, что после него всё развалится.

— Скорпионов взбесится, — произносит Пересмешников-старший.

— Обязательно, — кивает Василий. — А взбешённый человек делает ошибки. Он полезет её защищать — и полезет незаконно, потому что законно у него не выйдет. Вот тогда мы его и возьмём, Аркадий Львович. За то, что он сделает сам. А не за то, что мы придумаем.

Рыков стоит, кусая губу, потом резко кивает.

— И где мои бумаги? — тихо спрашивает Пересмешников.

— В его доме, полагаю, — говорит Василий. — И пока его женщина будет в беде, он будет заниматься ею. А не документами.

Анатолий Гаврилович поднимается и подходит к сыну. Кладёт руку ему на плечо:

— Готовь запрос, — говорит он. — К утру.

— К утру всё будет в лучшем виде.