— Разбудить? — переспрашивает Ольга. — Сева, ты вообще слышишь, что говоришь?

— Слышу.

— Ты предлагаешь разбудить богиню. Прямо сейчас?

— Именно.

Ольга открывает рот, но закрывает и осматривает руины. Ирина обходит зал по кругу, приседает у стены, трогает кладку ладонью. Ничего не спрашивает. Она за эти месяцы навидалась всякого.

А вот Алиса меня беспокоит.

Она так и стоит посреди руин, не шевелится, только чуть покачивается. Свечение теперь идёт не от одних ладоней — оно проступает под кожей на шее и у виска тонкой сеткой.

Подхожу, беру её за плечи.

— Мама. Слышишь меня?

— Слышу, — говорит она, не поднимая глаз. — Только вы все далеко. А она близко.

— Кто?

— Я не помню имени, — говорит она, а на глазах выступают слёзы. — Севочка, я не помню имени, но я его знаю.

— Ничего. Имя у меня есть.

Достаю блокнот. Вчерашние выписки, почерк дрянной. Три страницы из томов, которые Книжник дал мне под честное слово, но обещал оторвать руки, если потеряю или испорчу.

На первой строчке — полное имя. Такое длинное, что язык сломать можно.

— Ириш, задача простая, отсюда надо будет открыть портал домой. Справишься?

— Смогу. Но не сразу. Тут сила какая-то странная. Мне надо к ней притереться, иначе портал поведёт.

— Сколько?

— Полчаса. Может, час.

— Начинай.

— А мы? — спрашивает Оля.

— А мы будем искать вход, — говорю и снимаю с руки кольцо Сольпуги, а из кармана достаю часы.

Артефактов у меня три. Кольцо, часы и Жало. Не был уверен в том, что пригодится на самом деле, так что захватил всё самое важное.

Кольцо тёплое, как камешек, весь день лежавший на солнце. И гудит.

— Ну да, — говорю ему. — Пришли.

Обхожу зал, держа кольцо на раскрытой ладони. Гул то стихает, то усиливается. Сильнее всего — у северной стены, где кладка обвалилась почти полностью.

Ольга ковыляет за мной, придерживая живот.

— И что мы ищем?

— Вход. Книжник сказал, храм был полуподземный: наверху зал для народа, ниже — святилище. То, что мы видим, — верхушка, а всё, что было под ней, засыпало.

— Так копай, — улыбается она.

— Копать я тут буду месяц, — усмехаюсь и станавливаюсь у места, где кольцо гудит сильнее всего. — Но у нас есть часы.

Ставлю палец на маленькую стрелку.

— Солнышко, отойди на два шага. И что бы ни увидела — стой. Это не настоящее, это память.

Ольга отходит, но руку мою не отпускает. Сдвигаю стрелку. Двести лет назад. Книжник сказал, что тогда здесь ещё был храм.

Стены вокруг делаются выше. Мусора на полу нет, вместо него утоптанная земля.

И по двору идут люди. Шестеро, в длинных фартуках поверх сюртуков, двое в форменных шинелях. Несут ящики. Деревянные, обвязанные верёвкой, и какие-то свёртки. Идут молча, деловито.

Один поворачивает голову, и я вижу лицо — молодое, скучающее. Смотрит сквозь меня, потому что меня для него нет.

— Сева, — шепчет Ольга. — Кто это?

— Понятия не имею.

Они доходят до северной стены, у которой я стою. Один из них наклоняется, отбрасывает своего рода люк, а под ним оказывается проём в полу.

Двое с ящиками спускаются. Остальные ждут.

Я стою и запоминаю. Три шага от угла. Полтора от выступа кладки. Метр на полтора.

Отпускаю стрелку.

Мир возвращается со звоном, будто мне дали подзатыльник. Шатаюсь. Видать, на двести лет мотануть — это далековато. Но оно того стоило. Ольга вцепляется в меня двумя руками.

— Сева!

— Порядок. Главное, я увидел вход, — говорю и указываю пальцем. — Здесь. Три шага от угла.

Завал разбираю минут двадцать.

Ирина отвлекается, приходит помогать, и вдвоём мы вытаскиваем наверх штук сорок камней. Ольгу не подпускаю, она стоит и командует: камни надо складывать аккуратнее, спину я держу неправильно, и вообще, если бы я взял Олега с десятком гвардейцев, мы бы уже пили чай.

Права, конечно. Но десяток гвардейцев — это десяток свидетелей, а я пока не готов явить мать миру. Кто знает, какие уроды за ней ещё охотятся.

Под камнями оказывается плита. Обработанная, с ровным краем и железным кольцом, вросшим в камень. Она идёт с таким скрежетом, что у меня сводит зубы. Из-под неё тянет холодом, что не удивительно — огонь Сольпуги больше не горит.

Бросаю вниз светящийся макр. Он катится, подскакивая, и останавливается шагах в пятнадцати, освещая узкий коридор с кирпичным сводом.

— Ну. Дамы, кто первый?

— Ты, — отвечают все три, и мы смеёмся.

Что же, они правы. Я пойду первым. Коридор уходит вниз под уклоном, и метров через двадцать я упираюсь в стену. Но быстро понимаю, что это ящики.

Поднимаю макр выше.

Коридор расширяется в помещение размером с приличную залу. Но всё забито. Стеллажи вдоль стен, коробки, связки папок, перевязанные бечёвкой.

— Мамочки, — тихо говорит Ирина, вошедшая следом. — Это что?

— Отличный вопрос.

Подхожу к первому стеллажу. На торце бирка: «К2.195882. Отвод. ЮБК. Копии».

Снимаю верхнюю папку.

Договор купли-продажи участка под этой самой психушкой. Продавец — барон, фамилию которого я не знаю. Покупатель — торговое товарищество одного известного графа.

А внизу последней страницы — заверение. И подпись.

Пересмешников А. Г.

Стою и смотрю на эту подпись.

Вот тебе и дом милосердия, Всеволод Алексеевич. Пришёл будить богиню, а вскрыл чужой сейф.

— Граф? — Ирина заглядывает через плечо. — Что там?

— То, за что мне пятки целовать будут, — усмехаюсь и закрываю папку. — Ир, твой портал теперь нужен вдвойне. Мы уйдём отсюда не одни. Это всё надо забрать домой и срочно.

— Тут же тонны бумаг!

— Значит, придётся держать портал долго.

Иду вдоль стеллажей, читая бирки. «Портовые отправления». «Переписка. Особая». «Векселя».

А у дальней стены — отдельная секция. Отодвинута от прочего, стоит особняком. Тридцать четыре тома в серых обложках, перевязанные бечёвкой в четыре связки. На каждом корешке одно и то же слово.

Ольга подходит, поднимает макр и читает вслух:

— «Василиса».

Молчим все четверо.

Потом за спиной раздаётся звук, будто кто-то поперхнулся.

Оборачиваюсь. Алиса смотрит на серые корешки, и лицо у неё делается пустым.

— Эй-е-ей, — ловлю её под локоть. — Смотри на меня и просто дыши. Скоро всё закончится.

— Мне плохо, — говорит она. — Давай закончим с этим быстрее. Я хочу всё вспомнить.

— Знаю.

Развязываю бечёвку, открываю первый том.

Таблицы. Даты, столбцы. «Субъект В. Н.» Дозировки, время воздействия, продолжительность. Пометки: «реакция слабая», «реакция отсутствует», «реакция острая, купировано». Записи о сне, даре, обострениях. Отдельная графа — «отклик на воздействия».

Читаю по диагонали, но и этого хватает, чтобы понять, что это полный архив проекта «Василиса».

Закрываю том. Аккуратно, потому что руки просят другого — швырнуть и спалить тут всё дотла вместе с этими хреновыми экспериментаторами. Но мы здесь за другим.

— Разбираться будем дома, — говорю.

— Может, всё-таки… — начинает Ирина.

— Ириш. Портал. Быстро.

Коридор за архивом тянется ещё шагов тридцать и упирается в стену. Гладкую, из тёмного камня, без швов и проёмов. На ней резьба: круг, в круге — восемь ног и вытянутое тело. А маленькое отверстие в центре. Как раз под перстень.

— Ну наконец-то!

Вставляю и проворачиваю, полагаю, никто не знал как открыть эту дверь. Или знал, но кольца не было в любом случае.

Хотя Пересмешников искал его в тени моей усадьбы на Изнанке… Но не нашёл. Кольцо теперь у меня.

Стена рассыпается пылью, за двести лет ей никто не пользовался, и она, похоже, решила попросту развалиться. Вероятно, магии только на поддержание замка и хватало.

За ней темнота. Захожу первым.

Помещение круглое, метров десять в диаметре. Купол местами обвалился, посреди пола гора битого камня и земли. Стены исписаны знаками, которых я не никогда в жизни не видел. У дальней стены алтарь — невысокая плита из того же тёмного камня, с желобком по краю.

И на плите ничего, кроме пыли.

— И это всё? — недоумевает Ирина. — Мы столько лезли, а тут…

— А ты чего ждала? Хоромы с колоннами? — обхожу алтарь. — Богиня развоплощена. От неё мало что осталось. А от храма тем более.

Тянуть смысла не вижу. Приказываю Ирине придумать как создать портал так, чтобы не таскать коробки, может, в полу дыру сделать или типа того. Сам же приступаю к обряду.

— Дамы. Сейчас начну, и остановиться будет нельзя. Оленька, встань у входа, за моей спиной, к плите не подходи. Ира, держи портал наготове. Если что-то пойдёт не так — хватаешь обеих и уходишь. Меня не ждать.

— Сева! — возмущается Оля.

— Не обсуждается.

Алиса выходит вперёд сама. Делает шаг, встаёт у алтаря.

— Кажется, я знаю, что нужно, — говорит она.

— Мама…

— Сынок, — произносит она и смотрит на меня. — Мне надоело быть обузой. А это место зовёт меня. Я знаю, что здесь надо делать. Дай сюда.

Протягивает руку.

— Что?

— Я знаю, что нужна кровь наследника, но я не позволю тебе рисковать своей жизнью. Дай мне кинжал.

— Э, не, мамуль, давая ты не будешь калечить себя. Хорошо?

Но тут Алиса упирается обеими руками в алтарь и явно собирается возразить, но вокруг неё вспыхивает яркий свет. Жмурюсь на секунду и начинаю задыхаться. Кольцо жжёт палец. Знаки на стенах наливаются мутным свечением. И я понимаю, что Алиса уже поранила ладонь о что-то острое.

Ольга вскрикивает. Ирина ругается сквозь зубы.

А алтарь пьёт.

Иначе не скажешь. Кровь не растекается, она уходит в камень, как в песок, и желобок за секунды делается сухим и требует ещё. Алиса переворачивает руку и держит, пока не начинает шататься.

— Да твою ж дивизию! — выругиваюсь, но хватаю лист и взываю к богине, обращаясь по имени, что дал мне Книжник.

А потом подхватываю мать и оттаскиваю от плиты.

— Хватит. Мама, хватит! Ир, жгут!

— Уже!

И воздух в святилище становится тяжёлым. Меня складывает пополам, макр гаснет, и в темноте на алтаре проступает свет и обретает форму.

На плите сидит паук. Пригляделся — это глюк…

Ага, если бы. Всё по-настоящему.

Да и не паук, конечно. Сольпуга — длинноногая, песочно-белая, с раздутыми челюстями, каждая размером с мою ладонь. Сама ростом с крупную собаку. То ещё зрелище

Её мелко трясёт, и передние ноги подламываются.

— Кто, — её голос дребезжит, — кто посмел назвать моё имя?

— Всеволод. Сын Василисы. Твоей крови, если тебе это о чём-то ещё говорит.

Сольпуга дёргается. Разворачивается ко мне.

— Крови… — замирает. Потом тянет лапу к Алисе. — Дитя. Моё дитя. Что с ней сделали?

— Это долгая история.

— Я слаба, — тихо говорит она и дрожь усиливается. — Я не удержусь в этом мире. Моё милое дитя не может дать мне сил.

— Знаю, но ты не уйдёшь.

Оборачиваюсь к Ольге. Она стоит у входа и смотрит на меня, потом на Сольпугу, потом опять на меня.

— Вот мой третий путь, — улыбаюсь. — Ей нужно живое тело, чтобы удержаться в этом мире и набрать силу. Тебе нужен дар, чтобы твоё тело выдержало нашего сына. Она войдёт — и ты получишь её силу.

— А она? — шепчет Оля.

— А она будет жить при тебе, как гостья, — поясняю и смотрю на Сольпугу. — Правильно излагаю?

— Правильно, — с явной неохотой отвечает та. — Я буду обязана. Но мне это не по нраву, мальчик.

— Мне тоже многое не по нраву. Например, что моя жена может не дожить до родов. Так что давай поможем друг другу. Ольга носит малыша, в котором течёт твоя кровь и уже есть твои силы.

Ольга смотрит на Сольпугу. Сольпуга — на неё, всеми глазами.

— А она мне мешать не будет? — шепчет Оля.

— Не буду, — дребезжит голос богини. — Я устала. Слишком давно я стала эхом. Я хочу тишины и тепла. Я не стану ссориться с домом, который меня пустил.

— А малышу хуже не станет?

— Твоему ребёнку станет легче. Я — сила рода, из которого он идёт. Я войду — и тяжесть отступит.

Ольга молчит долго. Потом усмехается.

— Значит, я буду носить бога.

— Богиню.

— Ещё лучше, — Оленька кладёт ладонь на живот. — Сева, а платья мне под неё тоже перешивать?

Начинаю хохотать. Это богиня ещё не поняла, кто второй бог в нашей семье… Но, чтобы поговорить, надо как-то удержать её в этом мире.

— Согласна, — говорит Ольга, — только…

И тут воздух будто лопается. Купол над нами исчезает. Холод бьёт такой, что макр в руке Ольги подёргивается инеем.

И сверху опускается синяя туша.

— И ЧТО У НАС ЗДЕСЬ⁈

Голос Скорпиона я узнал бы из тысячи. И тон тоже — слышал его кучу раз.

— Значит, вот зачем ты выпытывал у меня про душу, смертный! — хвост распрямляется. — Вот зачем сидел неделю в моём храме и заглядывал в рот. Не выбирал из двух путей, а вынюхивал третий!

— Именно.

Сольпуга на алтаре сжимается в комок и пытается уползти.

— Стой! — рявкает Скорпион. — Ты. Дохлятина. Помнишь, чья это земля теперь?

— Помню, — дребезжит она. — Но меня позвали…

— Тебя позвали к моей женщине. Той, что носит моего избранника!

— Так! — говорю громко. — Стоп. Оба!

Наступает тишина, в которой я слышу, как Иришка присвистывает. Согласен, не каждый день такое увидишь…

— Во-первых, женщина не твоя. Женщина моя. Она Скорпионова по мужу, а не по крови.

— Смертный…

Выставляю палец, заставляя членистоногого недоумевать.

— Во-вторых. Ты предложил мне два пути. Первый — искалечить мою жену. Второй — забрать у неё сына. Оба удобны тебе, оба оплачены Ольгой. Я нашёл третий, и вот тут ты орёшь. Скажи честно: тебя злит, что Сольпуга может реально помочь без последствий? Или что это я нашёл выход без тебя?

Хвост дёргается. Молчание длится долго.

— Да как ты смеешь!

— Ну, как обычно. Тогда садись и слушай, потому что я тебе сейчас продам эту сделку так, что ты сам её захочешь.

— Продашь?

— Продам.

Начинаю ходить между алтарём и стеной, на ходу мне думается лучше.

— Слушай внимательно. И ты, Сольпуга, тоже слушай. Что у тебя есть сейчас? — обращаюсь к Скорпиону. — Один смертный, который тебе дерзит. Один нерождённый избранник. Одна беременность, которая может кончиться двумя похоронами. И, между нами, богиня, которая на последнем издыхании, но может спасти нас всех.

— По краю ходишь, — басит бог.

— Я по краю всю жизнь, привык. А теперь посмотри, что будет, если ты сейчас не станешь беситься. Моя жена выживает. Мой сын, твой избранник, родится в срок и здоровым. У меня будут ещё дети. И каждый пойдёт от двух кровей и от двух покровителей одновременно.

Хвост замирает.

— Продолжай.

— А что продолжать, ты уже сам всё понял. Наследник, в котором и Скорпион, и Сольпуга. Дар пламени, который у меня открылся вопреки всему, — и её сила, которая через жену войдёт в род. Таких на полуострове больше не будет. Может, даже в империи.

— Двойное покровительство — это разделённая вера, — упирается Скорпион. — Молитвы, что пойдут ей, не пойдут мне.

— Считать умеешь? У тебя сейчас один храм и один род. А знаешь, сколько родов на полуострове разорено и сидит без покровителя? Сколько у меня людей в гвардии, в охотниках? Я тебе не молитвы делю, я тебе рынок расширяю. Сольпуга слаба, у неё ни жреца, ни капища — она будет помогать. А всё, что она принесёт, ляжет в мой род. А мой род — твой.

— Она будет расти, — угрюмо говорит Скорпион.

— Будет. И вырастет обязанной, — Смотрю на Сольпугу. — Так или нет?

— Так, — говорит она. — Я приму условия. Войду в женщину и буду ей защитой, а не хозяйкой. И не стану посягать на то, что уже твоё, Скорпион. Мне надоело быть эхом.

Скорпион молчит. Долго. Я успеваю замёрзнуть, а Ирина — дважды выругаться.

— Мальчишка, — произносит он наконец, и ярости в голосе уже нет. — Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?

— Достал пугать, — фыркаю. — Ты ничего мне не сделаешь. Иначе отправишься вслед за Сольпугой.

— И тебе не страшно?

— У меня жена беременная. Страху придётся подождать, а вот твоё решение нужно прямо сейчас. Смекаешь?

Скорпион издаёт звук, который я описывать не берусь. Возможно, это смех.

— Да будет так. Я не отступлюсь от тебя и мешать не стану. Но запомни: я это позволил. Не ты взял — я дал. Не путай.

— Как скажешь. Мне не жалко.

— И ты мне за это ещё заплатишь.

— Само собой. Как всегда. Но я, а не моя жена или мать. Договорились?

Скорпион исчезает, А Сольпуга с облегчением поворачивается к Ольге. Оля делает глубокий вдох и смотрит на меня.

— Держи меня за руку.

Держу.

— Ты готова, дитя моё? — спрашивает Сольпуга, а её тело начинает светиться.

— Готова…