Это то, что надо.

Пять земельных участков на южном берегу. Проданы в позапрошлом году. Покупатель — некое торговое товарищество с невыразительным названием. А в графе поручителя — фамилия Пересмешников. Анатолий Гаврилович засветился по полной.

— Он не просто адвокат этой шайки, — говорю.

— Он её казначей, — кивает Аркан. — По нашим прикидкам, через контору Пересмешниковых прошло больше половины сделок. Они всё оформляли, вылизывали, готовили нужные бумаги.

— Где эти бумаги?

— Хороший вопрос, — Аркан садится обратно. — В конторе их нет, мы проверяли. Мы даже смотрели их домашние сейфы — не буду уточнять, как. Там пусто. Значит, есть какое-то место, где Пересмешниковы держат самое важное. И я бы очень многое отдал, чтобы узнать, где оно.

Молчу.

Место, где старый лис держит то, что не должен держать дома…

Кладу папку обратно на стол.

— Я поищу.

— Если они поймут, что вы ищете бумаги, они сгорят за час.

— Знаете, — поднимаюсь и застёгиваю пальто, — все почему-то думают, что бумаги горят. А я вот заметил интересную вещь: те, кто действительно боится, никогда ничего не сжигают. Потому что архив — это единственное, что держит их подельников за горло. Сожжёшь — и ты уже никто.

Аркан смотрит на меня снизу вверх и медленно кивает.

— А вы интересный собеседник, граф.

— Не сомневаюсь.

Он провожает меня до двери и на пороге вдруг хмурится:

— Может, приставить охрану к вашей супруге?

— Вы думаете, я позволю Рыкову или кому-то ещё подойти к моей жене? — усмехаюсь и покидаю место встречи.

Не стоит светить новыми знакомыми, враги должны искренне верить, что они обложили меня со всех сторон, иначе мой план не сработает.

К Книжнику попадаю уже в сумерках, я должен всё узнать как можно скорее, так что придётся ему принять меня в нерабочее время.

Он живёт в старом двухэтажном доме на кривой улочке. Дверь открывает сам — сухой старик в вязаной жилетке, с очками на носу и книгой под мышкой. Видимо, неспроста прозвали его Книжником.

— Граф Скорпионов, — говорит он вместо приветствия. — Проходите. Ботинки не снимайте, всё равно грязно.

— Вы меня ждали?

— Я вас ждал последние полгода, — фыркает он и шаркает внутрь. — С тех пор как по полуострову поползли слухи, что у одного мальчишки открылся дар пламени, хоть он из рода ядовитого Скорпиона. Знаете, сколько людей ко мне после этого приходило спрашивать? А сам мальчишка не шёл. Я уж думал, вы вовсе нелюбопытный.

Внутри — книги. Везде. Стеллажи до потолка, стопки на полу, подоконниках и стульях. Пахнет пылью и травяным чаем. Спёртый запах, заставляет дышать тяжело.

Старик снимает книги с одного кресла и кивает мне: садитесь.

— Ну? — говорит. — С чем пришли?

— С богиней, — отвечаю прямо. — Сольпуга или мертва, или спит — я не знаю, как правильно сказать. Я хочу вернуть её.

Книжник замирает со стопкой книг, аккуратно ставит её на стол.

— Вот как, — произносит он совсем другим тоном. — Значит, правду говорили. Ну и семейка.

— Вы её знаете?

— Знал, — он опускается в кресло напротив. — Точнее, знал о ней. Древняя, южная, из тех, кого чтили ещё до всех нынешних родов. Из тех, кто своих не бросает. Скажите-ка мне вот что, граф. Зачем она вам?

— Она нужна моей семье.

— Все они кому-то нужны, — качает головой старик. — Ладно, не моего ума дела, но раз интересуетесь, значит понимаете, какие могут быть последствия для вашего рода.

Киваю и удобнее устраиваюсь в кресле, думаю, разговор будет не быстрым.

— Слушайте, как оно устроено, и не перебивайте, потому что дважды я объяснять не стану, — строго говорит Книжник.

Он снимает очки и протирает их краем жилетки.

— Бог не умирает так, как умирает человек. Бога нельзя убить в привычном нам смысле. Его можно только забыть. Вот в чём всё дело. Боги живут верой — молитвами, обрядами, памятью, именем, которое произносят вслух. Пока есть хоть один человек, который помнит имя и произносит его всерьёз, — бог существует. Пусть слабый, пусть спящий, но существует. Когда последний забывает — бог рассыпается. Развоплощается. Остаётся, как эхо на своей стороне, откуда возврата нет.

— Сольпугу помнят, — говорю. — Её кровь течёт в моих жилах.

— Кровь — это уже кое-что, — кивает он. — Кровь помнит дольше, чем голова. Но одной крови мало. Скажите честно, граф: сколько человек на этом полуострове знают её имя и почитают её? Не слышали краем уха, а именно почитают?

Прикидываю в уме, можно ли культ Сергея называть почитателями Сольпуги? Так-то они Хамелеону поклонялись…

— То-то же, — вздыхает Книжник. — Значит, последователей у неё нет, ну или крайне мало и те не кровные. Ни храма, ни жрецов, ни обрядов. И вернуть её — это не свечку зажечь. Это, простите за грубость, вытаскивать утопленника с большой глубины.

— Но вытащить можно?

Он долго смотрит на меня поверх очков.

— Можно. Тяжело, дорого и опасно, но можно. Нужны три вещи, — он загибает узловатый палец. — Первое: имя. Настоящее, полное, произнесённое тем, кто имеет на это право по крови. Второе: место силы. Старый храм или то, что от него осталось, — там, где её ещё помнит сама земля. Третье…

Он замолкает.

— Третье?

— Третье — вместилище, — говорит старик тихо. — Живое. Понимаете, граф, ей надо во что-то вернуться. Развоплощённая сущность не может просто повиснуть в воздухе. Ей нужен якорь. Живое тело, которое согласится её принять и удержать, пока она наберёт силу и вернёт своё могущество.

Внутри у меня что-то щёлкает. Вместилище.

— Согласится, — повторяю. — То есть добровольно?

— Только добровольно, — кивает Книжник. — Насильно — это уже одержимость, и кончается она плохо для обоих. А добровольный носитель — это союз. Бог входит и живёт при нём, а не вместо него. И если богиня слаба — а она будет слаба, очень слаба, — то носителю придётся быть главным и защищать её.

— И она будет обязана носителю?

— Разумеется, и многое ему даст, потому что иначе он её не удержит. Это как… — он щёлкает пальцами, — как если бы вы пустили пожить погорельца. Он вам за это и дров наколет, и печь натопит.

Улыбаюсь так, что старик замолкает и смотрит на меня с подозрением. Вот оно. Вот он, мой третий путь.

Ольге не нужен ни риск, ни перенос. Ольге нужна сила — своя, настоящая, которая позволит её телу выдержать то, что творит с ней душа нашего сына. Магический дар, которого у неё нет и быть не может.

Зато он может появиться. Если в ней будет жить тот, кто этот дар с собой принесёт. Богиня, которой некуда идти, и женщина, которой нужна сила — идеальный союз.

Обе получат то, что им нужно. И ни одна не заплатит той цены, которую хотел содрать с нас Скорпион.

— Граф, — осторожно говорит Книжник. — У вас сейчас нехорошее лицо. Такое бывает у людей, которые придумали что-то, чего делать нельзя.

— Продолжайте, пожалуйста. Мне нужно знать всё. И про храм в первую очередь.

Вот тут старик и начинает копаться.

Он лезет на стремянку, скидывает мне в руки три тома рукописей, потом четвёртый и какие-то рулоны. Разворачивает на столе карту — старую, с незнакомыми названиями. Водит по ней пальцем и бормочет себе под нос.

— Так… нет, это не то, это капище Волчьей матери… а, вот, вот здесь.

Наклоняюсь.

Точка в предгорьях, в стороне от нынешних дорог.

— Что там сейчас? — спрашиваю.

— А вот тут самое смешное, — Книжник снимает очки. — Храм Сольпуги стоял там до восемнадцатого века. Потом род, который его держал, ослаб, храм забросили, он частично сгорел. Земля переходила из рук в руки, кто-то что-то строил, что-то опять горело. А в прошлом столетии казна выкупила участок и построила там лечебницу.

— Какую лечебницу? — спрашиваю я, но, кажется, уже знаю ответ.

— Для душевнобольных, — говорит старик.

Смотрю на карту и медленно киваю. Ну конечно, как я сразу не догадался?

— И последнее, граф, — Книжник вцепляется мне в рукав, когда я уже стою у двери. — Ваш нынешний покровитель… он ведь об этом не знает?

— Пока нет.

— Он будет в бешенстве, — серьёзно говорит Книжник. — Боги ревнивы. Особенно к тем, кого считают своими.

— Знаю.

— И вы всё равно это сделаете?

— Мне это нужно.

Старик крякает и качает головой.

— Ну и семейка, — повторяет он и захлопывает дверь.

Домой возвращаюсь глубоко за полночь и до утра не ложусь.

Сижу в кабинете при свете одной лампы, обложившись выписками, и складываю. Имя. Место. Вместилище. Три составляющих, и каждое тянет за собой хвост из вопросов.

К четырём часам у меня на листе — восемь пунктов. К шести — шесть, потому что два оказались лишними.

К семи я знаю, что делаю.

Выхожу из кабинета, когда над морем уже светло. Небритый, но до ужаса довольный.

— Евграфыч!

Дворецкий возникает мгновенно, будто всю ночь дежурил за дверью. Возможно, так и было, с него станется.

— Ваше сиятельство.

— Машину. Через сорок минут. Разбуди Ирину, если она ещё спит. Скажи графине и Алисе, что мы едем кататься.

Родион Евграфович чуть приподнимает бровь — для него это всё равно что закричать от изумления.

— Кататься?

— Угу, — киваю. — Свежий воздух, живописные виды. Дамам полезно.

— Как прикажете. Позволите вопрос?

— Валяй.

— Графине в её положении… далеко ехать?

— Час. Может, полтора. Поедем медленно, — хлопаю его по плечу. — И, Евграфыч, скажи повару собрать корзину с бутербродами.

Дворецкий отправляется выполнять указ, а я иду доделывать дела.

Дамы выходят к машине втроём, и я в очередной раз думаю, что мне определённо повезло с женщинами в этом доме.

Ольга — в широком тёплом пальто, которое ещё сходится на её прекрасном животике. Алиса рядом, притихшая, держится за локоть Иришки и оглядывается по сторонам, как ребёнок, которого впервые вывели за ворота. После истории с чаепитием я запретил матери прикасаться к Ольге, и она честно держит дистанцию — но глаз с её живота не сводит.

И Ирина. Собранная, в дорожном костюме, она явно понимает, что сегодня не обойдётся без приключений и парочки порталов.

— Доброе утро, граф, — говорит она. — Меня выдернули из постели и сказали, что мы едем кататься. Что-то мало верится, что дело в свежем воздухе.

— А ты догадливая, — усмехаюсь.

— Куда мы едем?

— Скажу на месте.

— Сева… — вкрадчиво начинает Ольга.

— И тебе тоже доброе утро.

— Всеволод!

— Солнышко, — беру её под руку и веду к машине, — ты просила меня разобраться. Я разобрался. Сегодня мы едем это проверять. Если я сейчас начну объяснять, ты всю дорогу будешь переживать, а тебе нельзя нервничать.

— Мне нельзя нервничать, поэтому ты везёшь меня неизвестно куда и молчишь, — усмехается она. — Логично.

— Абсолютно.

Алиса тихонько смеётся в ладошку, но выпрямляется и успокаивает Ольгу, ведь она во мне уверена на все сто.

Едем действительно медленно. Дорога уходит от моря вверх, в предгорья, за окном тянутся голые виноградники, потом лес, потом снова пустые склоны. Ольга минут двадцать дуется, потом сдаётся и начинает есть бутерброды. Ирина смотрит в окно и молчит.

— Ир, — говорю, решив, что можно немного и работу обсудить. — Как твоя группа?

— Работает, — отвечает она. — Две ходки за неделю. Потерь нет, добыча средняя. Один новичок отличился — влез, куда не просили, но благо вылез. Я его наказала.

— Правильно, сама-то довольна работой?

— А то, я теперь главная, — смеётся она. — Кто бы мог подумать, что бракованная девчонка, которую выгнали с учёбы станет замом начальника охотников крымского полуострова!

Действительно, кто? Ах да, я мог бы. Ведь я сразу заметил её талант и понял, что ей не надо мешать его развивать. Собственно, теперь пожинаю сладкие плоды своего решения.

А машина тем временем сворачивает с шоссе на грунтовку, и ещё через десять минут мы упираемся в ворота.

Ольга перестаёт жевать.

— Сева, — очень ровно произносит она. — Ты привёз нас в психушку.

— Привёз.

— Ты привёз беременную жену, свою ма… мачеху и Ирину в психушку.

— И бутерброды с собой взял, — напоминаю.

Ирина фыркает. Алиса испуганно жмётся к окну и разглядывает решётки на окнах дальнего корпуса.

— Всеволод, — Ольга разворачивается ко мне всем корпусом, насколько позволяет живот. — Я тебя очень люблю. Но если ты сейчас же не объяснишь…

— Объясню, — говорю. — Через полчаса. Дай мне сначала поговорить с одним человеком. И, дамы, — оглядываю всех троих, — что бы я ни говорил, соглашайтесь и делайте умные лица. Особенно ты, солнышко. У тебя лучше всех получается.

Из машины выходим уже в другом настроении. Я хоть немного, но разрядил обстановку.

Главный врач выбегает нам навстречу через две минуты после того как охранник у ворот увидел герб на дверце автомобиля. Лоб в испарине, хотя на улице от силы плюс восемь. Никольский кланяется чуть ли не в пояс.

— Ваше сиятельство! Какая честь! Нас не предупредили, я бы подготовил… Чем обязаны?

— Здравствуйте, Георгий Станиславович, — отвечаю спокойно и пожимаю протянутую руку. — Простите за внезапность. Дело в том, что мы приехали посмотреть.

— П-посмотреть? Что посмотреть?

Киваю и обвожу рукой двор.

— Позвольте представить: моя супруга, графиня Ольга Дмитриевна. Мои родственница и помощница. Дамы взяли на себя благотворительную часть дел рода, и я, признаться, в этом вопросе им подчиняюсь.

Ольга, надо отдать ей должное, не моргнув глазом делает такое лицо, будто занимается благотворительностью с рождения. Царственно кивает.

— Мы рассматриваем вашу лечебницу как объект вложения, — продолжаю. — И, возможно, приобретения.

Главврач бледнеет, потом краснеет.

— Приобретения?..

— Именно. Заведение казённое, содержится скверно — старый корпус до сих пор не восстановлен, а ведь прошло уже много лет. Полагаю, средств не хватает даже на нормальное бельё.

— Не хватает, — быстро соглашается он, хотя нутро моё так и орёт, что это наглая ложь. — Категорически не хватает, ваше сиятельство. Мы уже третий год пишем прошения…

— Вот и я о том же.

Иду вперёд, вынуждая его семенить рядом.

— Род Скорпионовых рассматривает возможность выкупить заведение целиком, со всеми постройками и землёй. И организовать здесь дом милосердия. Сами понимаете, для нашего рода эта земля многое значит. А с нормальным содержанием и приличным жалованьем персоналу, с ремонтом и новым оборудованием дела пойдут в гору.

— Ваше сиятельство… это же… — Никольский оглядывается на свои корпуса. — Это было бы спасением. У меня сорок восемь коек, а лежат восемьдесят человек. Санитары уходят, потому что им платят меньше, чем грузчикам в порту.

— Поэтому я и приехал, — говорю и хлопаю его по плечу. — Но, сами понимаете, прежде чем вкладывать такие деньги, надо всё осмотреть. Здания, землю, состояние построек. Дамы посмотрят, как здесь можно всё устроить по-человечески, а я — во что мне это обойдётся.

— Разумеется! Разумеется, ваше сиятельство! Я лично проведу!

— Не стоит, у вас, уверен, полно дел, а я тут уже бывал. Собственно, поэтому и задумался именно о вашем заведении.

Никольский на секунду запинается.

— А-а, это… Может, вам санитара выделить для охраны?

— Вы сомневаетесь в том, что граф Скорпионов в силах защитить своих женщин?

— Ну что вы, Всеволод Алексеевич…

— Вот и замечательно, — говорю я и улыбаюсь. — Тогда мы не смеем вас более задерживать. У нас не так много времени.

Никольский доводит нас до середины двора, показывает рукой, что-то бормочет про кладку и отходит — «распорядиться насчёт чая для дам». Отходит быстро. Слишком быстро.

Думаю, я не ошибся, решив, что в прошлый раз он мне нагло соврал о своей причастности к прошлым делишкам этого заведения.

* * *

Кабинет Пересмешникова-старшего.

— Приёмная Анатолия Гавриловича, — говорит секретарша, поглядывая на графа.

— Мне срочно! — сипит Никольский, а Пересмешников кивает, соглашаясь принять звонок. — Скажите, это из лечебницы. Очень срочно.

В последнее время приходится быть внимательным, отвечая на звонки из прошлого.

— Слушаю.

— Анатолий Гаврилович, он здесь, — выпаливает Никольский. — Граф Скорпионов. Приехал без предупреждения. С ним три женщины. Одна — жена его, беременная. Двух других не знаю.

— Продолжай, — говорит Пересмешников.

— Граф говорит, что хочет выкупить лечебницу. Целиком, со всей землёй. Устроить тут дом милосердия, — Георгий Станиславович задыхается. — Анатолий Гаврилович, я не понимаю, что это такое. Зачем ему психиатрическая лечебница? Кому она вообще нужна? Он привёз баб смотреть постройки, будто дом покупает!

— Что он осматривает?

— В том-то и дело, — голос главврача срывается. — Он сразу пошёл к старому сгоревшему зданию. Сказал, что с него начнёт.

Тишина в трубке становится невыносимой.

— Не мешай ему, — произносит Пересмешников. — Ходи рядом, улыбайся, показывай. Ничего не запрещай. Ты понял? Ничего.

— Но…

— Жди. Я скоро буду.

Гудки.

Анатолий Гаврилович медленно опускает мобилет на стол и несколько секунд сидит совершенно неподвижно.

Потом поднимается и идёт к окну.

Опять этот мальчишка.

Всё, что он строил тридцать лет, — тихо, аккуратно, слой за слоем, — этот сопляк вскрывает, сам того не понимая. Или понимая? Вот это и есть самый скверный вопрос.

Дом милосердия. Надо же придумать!

Пересмешников закрывает глаза и видит подвал — тот самый, под старой кладкой, куда ведёт лестница, о которой не знает ни один врач, ни один санитар и уж точно ни один больной. Стеллажи. Коробки. Ровные ряды папок, за каждую из которых половина полуострова отдала бы все свои богатства.

И отдельная секция в глубине. Тридцать четыре тома в серых обложках, перевязанные бечёвкой, с одним и тем же словом на корешке.

«Василиса».

Он открывает глаза.

Пусть смотрит на руины. Наверху ничего нет — обгорелые стены и мусор, который никто не разбирал со времён пожара. Найти вход невозможно, если не знаешь, где он.

Он не знает. Не может знать.

— Машину, — говорит Пересмешников в селектор. — Немедленно.

И, уже надевая пальто, ловит себя на неприятной мысли: за тридцать лет он ни разу не ездил туда днём. Это будет впервые…

* * *

Мы стоим посреди руин.

Обгоревшие стены поднимаются вокруг метра на три, дальше — обломанный край и небо. В углу — остатки лестницы, ведущей в никуда. Пахнет палёным деревом, хотя горело здесь давно.

Ольга ёжится и обхватывает живот.

— Сева, — тихо говорит она. — Мне здесь… странно.

— Знаю.

Ирина медленно поворачивается вокруг своей оси, и лицо у неё делается очень внимательным.

— Граф, — говорит она. — Тут сила. Старая. Я такое чувствовала только на Изнанке.

— Знаю, — повторяю.

А потом смотрю на Алису.

Она стоит в двух шагах от меня, посреди пустого выжженного зала, и не двигается. Голова чуть склонена набок, будто она прислушивается к чему-то, чего никто больше не слышит. Губы шевелятся беззвучно.

И ладони у неё светятся. Слабо, изнутри — так же, как тогда за чаем.

— Мама, — зову негромко.

Алиса поднимает на меня глаза.

— Я здесь была, — говорит она.

Ольга резко поворачивается ко мне.

— Всеволод. Что это за место?

Оглядываю всех троих и улыбаюсь, понимая, что вот отсюда всё и начнётся.

— Это храм, — говорю. — Точнее, то, что от него осталось. Храм Сольпуги. Богини рода моей матери.

Ольга открывает рот.

— Здесь двести лет никто не молился, — продолжаю, обходя зал по кругу. — О ней забыли все, кроме нашей крови. Богиню нельзя убить, её можно только забыть — и её почти забыли. Но только почти.

Останавливаюсь в центре, там, где под слоем земли угадывается ровная каменная плита.

— Сева, — Ольга бледнеет. — Ты что задумал?

Улыбаюсь и поднимаю голову к небу.

— Всё просто, солнышко. Здесь спит богиня и пора уже её разбудить.