Она замирает, сложив руки на животе.

— Я пробыл в храме почти неделю по времени обычного мира, — начинаю. — И вытряс из этого членистоногого всё, что смог.

— Я впервые слышу, чтобы так бога называли, — усмехается Оля. — Он разве не обижается?

— Мы нашли общий язык, — пожимаю плечами. — Так вот, проблема не в факте беременности. А в самом малыше. В его душе, как мы и думали. Она торопится, солнышко. Сева узнал мать, понял, что его ждут, — и рвётся в мир раньше срока. Оттого и растёт скачками.

Пальцы Оленьки чуть сжимаются на животе.

— И что теперь?

— Первый путь, — говорю. — Ускорить беременность божественными силами. Помочь малышу прийти в этот мир быстрее. Он родится раньше срока, но живым и здоровым. А потом поможет снять заклятие с Алисы, а…

Лицо Ольги вспыхивает.

— Так это же прекрасно! — выдыхает она. — И малыш родится, и маму твою спасём! Сева, да это же отличный выход, чего же ты…

— Нет, — качаю головой. — За такое ускорение бог берёт своё. Есть большой шанс, что после этих родов ты больше не сможешь иметь детей. Никогда.

Она осекается. Радость сползает с лица мгновенно.

— Совсем? — тихо спрашивает.

— Совсем, — киваю. — Чтобы спасти твою жизнь, придётся пожертвовать здоровьем. И эту цену мы с тобой платить не будем. Если у нас будет один-единственный сын — это только наше решение и никак иначе. А не потому, что бог что-то у тебя забрал. Твоим телом никто распоряжаться не будет.

Ольга опускает взгляд на свои руки. Молчит долго.

— А второй? — спрашивает тихо. — Ты сказал, вариантов два.

Не хочу произносить это вслух. Но врать ей — последнее дело.

— Перенести малыша, — говорю ровно. — Из тебя в другое тело. В женщину с сильным магическим даром, которая справится там, где обычное тело не выдержит. Она доносит его вместо тебя.

Ольга белеет.

Обеими руками обхватывает живот, вжимает ладони, будто хочет спрятать, и отшатывается от меня.

— Забрать? — шепчет она. — У меня забрать? Отдать чужой бабе?

— Оля…

— Нет! — она мотает головой, и слёзы срываются с её ресничек. — Нет, Сева! Он мой. Я его ношу. Я его чувствую. Он мне по ночам в бок пятками стучит, я с ним разговариваю, я… я… — голос срывается. — Я не отдам. Слышишь? Хоть режь меня.

Ух эти беременные. Эмоции зашкаливают, она ещё ни разу не дала мне договорить.

— Тише, — улыбаюсь и беру её лицо в ладони, вытираю большими пальцами мокрые щёки. — Тише, солнышко. Посмотри на меня.

Она поднимает глаза — красные, злые и испуганные одновременно.

— Я же не сказал, что мы это выберем, — говорю твёрдо. — Я перечислил тебе то, что предложил бог. Его варианты. Понимаешь разницу? Его.

Ольга шмыгает носом.

— А… а твой какой?

— А мой, — говорю и улыбаюсь. — Скорпион мне его не предлагал. Потому что он ему поперёк горла встанет.

— Какой? — она хватает меня за запястья. — Он безопасный⁈ Бог не отречётся от нас?

— Это он сказал, что варианта два, — пожимаю плечами. — Он бог, ему положено вещать. А я неделю сидел в его каменных хоромах, слушал и считал. И знаешь, что понял? Оба его пути хороши для него. В одном он получает своего избранника пораньше, в другом — тоже получает, только другим способом. А платим за это мы. Такой расклад меня не устраивает.

— И что тогда? Разве мы можем повлиять на это?

Убираю прядь, прилипшую к щеке жены.

— По моему пути ты остаёшься цела. Малыша у тебя никто не отнимет — сама выносишь, сама родишь, когда придёт срок. И детей у нас потом будет столько, сколько мы сами захотим. Хоть пятеро. Хоть полный дом.

Ольга дышит часто, а в глазах зажигается надежда.

— Так не бывает, — говорит она. — Так, чтобы всем хорошо, не бывает. Где подвох?

Умница моя. Всегда спрашивает главное.

— Подвох в том, что просто не будет, — отвечаю. — Придётся кое-что сделать. Кое-куда сходить, кое с кем договориться. И крепко разозлить одного синего членистоногого. Так разозлить, как его, думаю, ещё никто не злил.

Оля таращится на меня.

— Сева, ты собрался злить бога?

— А что такого? — поднимаюсь, разминаю затёкшие колени. — Я его злю с момента попадания в этот мир. Он уже втянулся, знаешь ли.

— Это не шутки!

— А я и не шучу, — наклоняюсь, целую жену в макушку, вдыхая аромат её волос. — Просто у меня, солнышко, богатый опыт по части испорченных отношений с высшими силами. Одним скандалом больше, одним меньше.

Ольга ловит меня за рукав и не отпускает.

— Расскажешь?

— Расскажу, — обещаю. — Но сначала кое-что проверю. Не хочу обнадёживать раньше времени.

— Севочка…

— Оля, — Присаживаюсь обратно, беру её ладони. — Я тебе одно скажу, а ты просто поверь, я ведь ни разу тебя не обманул.

— Угу, — она кивает и улыбается.

— Ни первого, ни второго не будет. Ни детей ты не лишишься, ни сына никому не отдашь. Это не пожелание, это факт. Всё остальное — детали, и с деталями я разберусь.

— Тогда иди и разберись, — говорит глухо. — А я пока платья перешью. У меня их два целых осталось.

Смеюсь и глажу её по спине.

— Дай мне три дня, — говорю, — и я вернусь с ответом. И, надеюсь, живой.

Ольга отстраняется и смотрит на меня уже совсем другими глазами.

— То есть может и не живой?

— Ну а как же без риска. Иначе неинтересно.

— Всеволод!

— Молчу-молчу, — начинаю смеяться.

Она замахивается, чтобы стукнуть меня по груди, а я перехватываю её руку и целую в раскрытую ладонь. И уже прикидываю в голове первые шаги.

Скорпиону это не понравится. Совсем не понравится. Но ему придётся смириться — потому что моя семья дороже настроения любого бога. И он пойдёт так далеко, как только возможно, если даже посмотрит в сторону моих любимых.

Целую жену и думаю, что могу ненадолго задержаться — нам обоим нужны положительные эмоции, так сказать. Впереди очень сложный путь, но я должен его пройти, если хочу сделать всё как надо.

Утро выдаётся на редкость спокойным, и я, дурак, успеваю этому поверить.

Сижу в кабинете, разбираю бумаги. Отчёты по добыче макров и торговле с муравьями, сводки по стройке, счета — обычная графская рутина, за которой так хорошо думается о вещах поважнее. Половина головы занята цифрами, вторая половина крутит на языке слово «вместилище», хотя я ещё сам не знаю, зачем оно мне так прилипло.

Раздаётся стук в дверь.

— Ваше сиятельство, — Евграфыч возникает на пороге с непроницаемым лицом. — К вам граф Пересмешников.

— Анатолий Гаврилович? — спрашиваю и задираю брови. — Без предупреждения?

— Василий Анатольевич.

Аж откладываю все дела.

Вот это номер.

— Один?

— Совершенно. Машину оставил за воротами, охрану — тоже. Просит принять по, как он выразился, дружескому делу.

Откидываюсь в кресле и с полминуты просто смотрю в окно.

Дружескому. Ну надо же.

Последний раз, когда мы с ним виделись, он лицезрел моё превращение в громадного скорпиона и чуть не обделался. Хотя кто его знает. И вот теперь этот человек добровольно приезжает ко мне домой, без охраны, на мою территорию, где я могу сделать с ним всё, что вздумается.

Или он полный болван. Или очень уверен в себе. Ни то, ни другое мне не нравится.

— Проси, — говорю. — И, Родион Евграфович… чай не надо.

— Понял, ваше сиятельство.

Дверь закрывается, а я поправляю манжеты и остаюсь сидеть. Не встаю. Пусть сразу понимает, кто здесь хозяин.

Он входит через минуту.

Высокий, поджарый, в дорогом сером костюме, сшитом явно не в Крыму. Держится свободно, улыбается открыто, будто мы сто лет знакомы.

Надо же, а он явно похорошел с нашей последней встречи. А вот руки — руки подкачали.

Замечаю их сразу, как только он протягивает ладонь для рукопожатия. Кожа на тыльной стороне сухая, тонкая, будто пергамент, вся в мелких морщинах и тёмных пятнах. Костяшки узловатые. Такие руки я видел только у стариков.

И это при гладком-то лице.

— Ваше сиятельство, — говорит он тепло. — Наконец-то без масок и посредников. Позволите присесть?

— Присаживайся.

Он опускается в кресло напротив, закидывает ногу на ногу. Руки складывает на колене — и я снова невольно на них смотрю.

— Ты чё припёрся, Васенька? Мало было в прошлый раз?

Он моргает. Улыбка на секунду замирает, но тут же возвращается на место.

— Что же вы так сразу. Я хотел поговорить кое о чём важном. Лично.

Снова осматриваю Василия с головы до ног. Это последний человек, которого я ожидал увидеть в своём доме. А его вид не даёт мне покоя.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, прикидывая в уме, что раз он ухлёстывал за Алисой, то ему должно быть в районе сорока.

— Любопытный вопрос для начала беседы, — усмехается. — Сорок два. А что, я так плохо выгляжу?

— Наоборот, — пожимаю плечами. — Года на тридцать три сойдёшь, но только лицом.

Улыбка держится, но что-то за ней меняется. Быстро, на долю секунды — и снова гладь.

— Много работал, — кивает он. — И работаю. Знаете, как говорят: возраст в первую очередь выдают руки и шея. С шеей мне повезло больше.

— Повезло, — соглашаюсь.

И запоминаю. Мысленно кладу это на полочку, к другим вещам, которые пока не складываются в картинку, но обязательно сложатся. Сорок два, а руки — как у покойника, которому давно за восемьдесят. Магия так не изнашивает. Обычная магия во всяком случае.

Да и руками Васенька стопудово не пашет — графский сынок имеет всё, о чём многие и мечтать не смеют.

— Так с чем пожаловал? — спрашиваю. — Дело, как я понял, дружеское.

— Именно, — он подаётся вперёд. — Всеволод… можно вас так, по-простому?

— Можно графом.

Он смеётся, будто я удачно пошутил, а я скрещиваю руки на груди и откидываюсь на спинку кресла.

— Как скажете, граф. Я к вам вот с чем. То, что сейчас происходит вокруг вас, — эта травля в газетах, вся эта грязь, — мне искренне неприятно. Я, конечно, не питаю иллюзий насчёт наших с вами прошлых… разногласий. Но, поверьте, я на вашей стороне.

— Вот как.

Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать. Я чуть голову ему за мать не откусил, а он это разногласиями называет. Ладно, послушаю, авось что интересного ляпнет.

— Именно так, — говорит Василий и разводит руками. — Понимаете, граф, мы с вами люди одного поколения. А вокруг сплошь старики, которые не понимают, что мир изменился. Они пытаюсь захватить и разделить полуостров. А мы могли бы вести дела иначе. Умнее. Молодым нужно держаться вместе, иначе нас поодиночке съедят.

Смотрю на него и не спешу отвечать.

Молодое поколение. Мы с вами. Держаться вместе.

Красиво он это подаёт, ничего не скажешь. Голос тёплый, интонация доверительная, взгляд прямой. Человек умеет уговаривать, это видно. Не зря сидит в папочкиной адвокатской конторе. Такой если возьмётся — душу вынет и заново вложит, и ты ещё спасибо скажешь.

— Васенька, — говорю мягко. — Тебе сорок два.

— Ну да.

— А мне двадцати нет.

Он делает паузу, соображая, к чему я клоню.

— И что?

— А то, что я тебе, считай в сыновья гожусь, — улыбаюсь. — Так что не надо мне вот этого «мы, молодёжь, должны держаться вместе». Прибереги свои слова для тех, кому это польстит. Я, знаешь ли, к лести устойчивый.

Улыбка медленно сходит с его лица.

— Вы всё-таки резкий человек, граф.

— А ты думал, что я изменился за то время, что мы не виделись? Я просто экономлю своё время. Ты приехал не дружить, а посмотреть, в каком я состоянии — сломлен я уже или ещё держусь. Посмотрел?

Он молчит.

— Отвечу, — продолжаю. — Держусь. Ем хорошо, сплю крепко, дела веду. Можешь так и передать всем заинтересованным.

— Напрасно, — тихо говорит он. — Я действительно мог бы вам помочь.

— Мог бы, — киваю. — Но мне кажется, ты запамятовал. Помнишь нашу прошлую встречу?

Вот теперь его пробирает. Всего чуть-чуть — но я вижу, как он на секунду напрягается всем телом, будто ждёт удара. Скулы каменеют.

— Помню, — говорит он ровно.

— И как впечатления?

— Непередаваемые, граф, — он выдерживает мой взгляд, надо отдать должное. — Я не из пугливых, но тогда, признаюсь, вы меня удивили.

— Удивил? — спрашиваю и позволяю себе короткую усмешку. — Так вот, если ты приехал проверить, не притупились ли у меня жала…

Не успеваю договорить, мобилет на столе коротко вибрирует.

Второй мобилет, который из тайника. Кошусь на экран.

Короткое сообщение. Время. Адрес. Вот и всё, разговоры кончились.

Поднимаюсь.

— Ладно, проверил, увидел и хватит. У меня дела.

Вася тоже встаёт, медленно, явно пытается понять, за что бы зацепиться.

— Мы, кажется, не договорили.

— Мы договорили, — иду к двери и открываю её. — Спасибо, что заехал. Дорогу знаешь.

Пересмешников выходит в коридор, останавливается и оборачивается.

— Вы делаете ошибку, граф.

— Я их делаю пачками, — пожимаю плечами. — Но эта, пожалуй, из приятных. Дворецкий проводит.

Пересмешников уходит. Смотрю ему вслед и всё думаю о его руках.

Сорок два.

Ну-ну.

— Евграфыч, — говорю, когда дворецкий возвращается. — Задача. Мне нужен человек, который знает про богов-покровителей всё. Не фанатик, не блаженный или гадалка на кофейной гуще. Настоящий знаток того, как боги приходят, как уходят, чем живут и что с ними бывает, когда о них забывают.

Евграфыч даже бровью не ведёт.

— Есть такой человек, ваше сиятельство. В городе. Все зовут его Книжником, настоящего имени не называет принципиально. Бывший храмовый архивариус, лет тридцать провёл при старых капищах, потом рассорился со всеми и осел здесь. Считается чудаком. Но за консультацией к нему ездят издалека, и, говорят, никто с пустыми руками не уходит.

Смотрю на дворецкого с уважением.

— Ты это прямо сейчас придумал?

— Никак нет. Я просто держу в голове то, что может однажды пригодиться, — невозмутимо отвечает он. — Адрес будет у вас через четверть часа.

— С чего ты решил, что это пригодится? — любопытствую.

— В этом доме регулярно ведутся разговоры о богине Сольпуге…

— Ясно.

Вот за что я его люблю.

— Машину подать? — спрашивает он.

— Подать. Но до набережной. Сначала хочу пройтись и подумать.

Пройтись и вправду не мешает.

Как только доезжаем до поворота, отпускаю водителя и иду по набережной пешком. Февраль тут не февраль, а насмешка над ним: солнце, ветер с моря, чайки орут. Волны швыряются брызгами через парапет.

Иду и раскладываю всё по полкам.

Первое: Василий. Приехал сам, без охраны, лез в друзья и очень нервничал, вспоминая нашу прошлую встречу. И зачем я ему сдался? Мне казалось, он сразу понял, что от меня надо держаться подальше.

Да и какова вероятность, что сын не в курсе, что папашка творит? Уверен, Василий прекрасно знает о планах и Пересмешникова старшего и Рыкова.

И эти его руки… Пока не понимаю, но чуйка орёт, что тут собака зарыта, да поглубже.

Второе: Султан. Сулит золотые горы, сразу после того, как пытался меня утопить.

Третье: Рыков. Публично меня защищает, а через своих людей давит на следствие. Тоже мне, благодетель нашёлся.

Все трое одновременно тянут ко мне свои поганые ручёнки с разных сторон. Это уже не совпадение. Это либо очень слаженная работа, либо, наоборот, они начали грызться между собой, и каждый пытается перетянуть меня к себе первым.

Вторая версия мне нравится больше. Когда в стае начинается грызня — самое время туда зайти.

Останавливаюсь у парапета, смотрю на воду.

— Красиво тут у вас, — раздаётся голос за спиной. — Море, простор. Понимаю, почему вы за этот полуостров так держитесь.

Оборачиваюсь.

Он стоит в трёх шагах, в распахнутом пальто, руки в карманах. Крупный, мордатый. Седина на висках уложена волосок к волоску. Позади, шагах в пятнадцати, топчутся двое в одинаковых куртках — явно охрана.

Голос я узнаю сразу. Я уже не раз слышал его на записях из кабинета Пересмешникова-старшего.

— Аркадий Львович, — говорю. — Какая встреча…

Разве что руки для объятий не распахиваю. Но мне уже крайне интересно, что этому надо от меня. Уверен, это не совпадение.