Поднимаюсь в кабинет, запираю дверь на ключ. Опускаюсь в кресло, кладу руки на подлокотники и закрываю глаза.

Тянусь внутрь себя, к тому месту, где под рёбрами свернулось и дремлет чужое, нечеловеческое. Магическое нутро, что досталось мне вместе с этим телом и покровительством бога. Нащупываю его, как нащупывают в темноте знакомую дверную ручку.

«Скорпион», — зову. Сначала мысленно, потом вслух, негромко:

— Скорпион. Нам нужно поговорить. Немедленно.

Мир кренится. Кресло, кабинет, запертая дверь — всё это утекает куда-то вбок, будто вода в слив, и я проваливаюсь в темноту.

Открываю глаза уже не здесь.

Изнанка встречает холодной бесконечностью. Я стою в исполинском храме, что висит посреди космоса. Колонны уходят вверх, в чёрную пустоту, усыпанную россыпью звёзд, а под ногами гладкий чёрный камень, отражающий чужие созвездия.

В глубине зала, на возвышении, лежит он. Синий, огромный, размером с добрый грузовик. Клешни сложены, хвост свёрнут кольцом над спиной, жало покачивается лениво, будто маятник. Скучает.

— Явился, — раздаётся в голове знакомый голос. — И чего тебе не сидится, смертный? Я отдыхаю.

— Отдыхаешь, — иду к возвышению, не сбавляя шага. — А у меня жену раздувает так, что платья трещат. За полчаса на месяц беременности прибавляет. Так что подвинь своё членистоногое величество и объясни, что происходит.

Хвост замирает. Одна из клешней приподнимается, будто в раздражении.

— Я предупреждал, — цедит бог. — Я говорил тебе, что беременность будет тяжёлой. Разве нет?

— Э нет, — качаю головой и останавливаюсь у самого края возвышения, задрав голову. — Тяжёлая беременность — это когда тошнит по утрам и спина болит. Тяжёлая беременность — это отёки да капризы. А то, что творится с Ольгой, — это не тяжёлая беременность, это катастрофа. Мою жену разрывает изнутри. Ты понимаешь, что при таких темпах она просто не доносит? Её тело не выдержит.

Скорпион молчит. Жало снова покачивается — туда-сюда, туда-сюда.

— Ты кое-чего не учитываешь, — говорю уже тише, но твёрже. — В этом ребёнке — душа прежнего владельца тела. Твоего избранника. Того, ради кого ты всю эту кашу и заварил. А сила в него льётся от Василисы, от её прикосновений. Их тянет друг к другу, и с каждым таким притяжением плод растёт неестественно быстро. Если так пойдёт — я потеряю обоих. И жену, и твоего драгоценного возрождённого. Тебе это надо?

Клешня опускается. В зале повисает тишина — тяжёлая, звёздная.

— Ты давишь на бога, смертный, — произносит Скорпион наконец. — Немногие себе такое позволяли.

— Я не давлю. Я объясняю расклад, — складываю руки на груди. — В твоих же интересах сохранить и мою супругу, и моего сына. Так что кончай изображать оскорблённое величие и говори — что можно сделать?

Хвост распрямляется, жало нависает надо мной, поблёскивая в звёздном свете. С секунду мы смотрим друг на друга — я снизу, он сверху. Потом бог утробно вздыхает, и по всему храму прокатывается гул, будто заворочалась сама пустота.

— Ладно, — роняет он. — Твоя дерзость хотя бы небесполезна. В кои-то веки смертный печётся не только о своей шкуре.

— Итак?

Скорпион приподнимается на лапах. Огромная туша нависает надо мной, заслоняя половину звёзд.

— Проблема не в силе Сольпуги, — говорит он. — Проблема в том, что душа спешит. Она узнала себя, узнала мать, узнала твою жену — и рвётся в мир раньше срока. Ей не терпится вернуться. Каждое прикосновение матери подстёгивает её, и оболочка, которую носит твоя супруга, не поспевает за жаждой души.

— Это я и без тебя понял. Что делать?

— Есть два пути, — жало замирает. — И ни один из них не будет лёгким, смертный. Ни для тебя, ни для тех, кого ты любишь. Выбирать придётся тебе. И цену платить — тоже тебе.

Хочу спросить, что за пути, но бог вдруг замолкает, а звёзды над головой начинают гаснуть одна за другой. Храм плывёт, колонны растворяются, чёрный камень под ногами становится жидким.

— Твоё время здесь вышло, — доносится издалека голос Скорпиона. — Там тебя зовут. Возвращайся, пока не порвалась нить…

— Стой! Какие два пути⁈ — кричу, но меня уже утягивает вниз, в темноту, будто в воронку.

— Сева! Сева!

Кто-то трясёт меня за плечо. Настойчиво, с силой.

Открываю глаза.

Кабинет. Мой стол, мои бумаги, серый рассвет в окне. А надо мной склонилась Ольга — бледная, с покрасневшими глазами, на лице страх. Обеими руками вцепилась в моё плечо и трясёт.

— Слава богу, — выдыхает она и оседает на край стола, прижав ладонь к круглому животу. — Ты живой. Ты меня слышишь? Сева, ты меня до смерти напугал.

— Слышу, — голос хриплый, чужой. Провожу ладонью по лицу. Щетина отросла — колючая, дня на три-четыре. Странно. — Что случилось?

— Что случилось⁈ — Ольга всплёскивает руками. — Ты просидел здесь всю ночь! Дверь заперта изнутри, ты не отзываешься. Я стучала, кричала, чуть слуг не подняла дверь ломать! Хорошо, у меня свой ключ был. Захожу — а ты сидишь в кресле, глаза закрыты, и не дышишь почти. Холодный весь. Я думала… — голос срывается, — я думала, ты умер, Сева.

Смотрю в окно. Рассвет. А уходил я к богу на закате.

— Всю ночь, говоришь, — усмехаюсь и снова тру щетину. — Если бы одну ночь, солнышко. Почти неделю, если быть точным.

— Что? — Ольга хлопает глазами. — Какую неделю? Ты был здесь. Всю ночь.

— Здесь — да. А там, у Скорпиона, время течёт иначе, — поднимаюсь, разминаю затёкшую шею; всё тело ломит, будто и правда неделю не двигался. — Час здесь — сутки там. Или около того. Потому и щетина выросла.

Она смотрит на моё лицо, на отросшую щетину, и до неё медленно доходит. Прижимает ладонь ко рту.

— Ты был у Скорпиона всё это время.

— Был.

Ольга хватает меня за руку.

— И что? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза. — Ты спросил про малыша? Про меня? Что он сказал, Сева? Что нам делать?

Молчу секунду, подбирая слова. Врать ей не стану — не тот случай. Но и пугать раньше времени не хочу.

Сажусь обратно в кресло, притягиваю её к себе, усаживаю на подлокотник и накрываю её холодные ладони своими.

— Он сказал, что выход есть, — говорю ровно. — Даже два.

Лицо Ольги вспыхивает надеждой.

— Два? Это же хорошо! Значит, есть выбор, значит, мы…

— Оля, — перебиваю мягко и смотрю ей в глаза. — Он сказал, что выхода два. Но ни один из них лёгким не будет…

* * *

Где-то на полуострове.

Он сидит в полутьме, откинувшись в кресле, и вертит между пальцами ручку. Так лучше думается.

За окном — чужой город, чужие огни, но это ему привычно. Он всегда предпочитал смотреть на мир из тени. Тень терпелива, а терпение — единственная добродетель, которую он признаёт.

А вот те, кто над ним, терпеть не умеют.

Он думает о них с холодным раздражением. О тех, кто возомнил себя вершителями. Кто дёргает за ниточки так, что это видно любому дураку. Кто лезет на свет, машет руками, раздаёт обещания направо и налево, воображая, будто держит всё под контролем. Самоуверенные старики, привыкшие, что мир прогибается под их весом.

Они пытаются сломить одного мальчишку — молодого графа. Пытаются уже который месяц. И не могут. Мальчишка выворачивается из каждого капкана. А эти всё давят и давят. Действуют топорно, оставляя за собой следы, которые он, сидящий в тени, читает без труда.

«А не пора ли отправить вас на покой, господа? — думает он, катая ручку между пальцев. — Тех, кто не умеет держаться в тени, рано или поздно замечают».

Он усмехается. Мысль приятная. Убрать стариков — значит расчистить себе поле. Значит перестать зависеть от их суеты, от их жадности.

Но есть загвоздка.

Он тянется к столу, где лежит короткая записка. Поначалу он не поверил.

Щеглов жив.

Бывший губернатор, которого должны были стереть в пыль вместе с его никчёмными делишками — жив. Исчез из вагона до того, как всё завертелось. Просто испарился.

Он не знает, где Щеглов. Не знает, кто ему помог. Но версия складывается сама собой: кто-то из старых дружков бывшего губернатора подсуетился ещё в дороге. У Щеглова оставались связи в тюремном ведомстве, люди, которым он в своё время платил. Кто-то из них выдернул его из вагона и спрятал.

Плохо. Щеглов — трус, а трусы говорливы. Загнанный в угол, он начнёт торговать всем, что знает. Знает он мало, но даже это малое — лишняя ниточка, за которую могут потянуть.

Он снимает трубку. Набирает короткий номер.

— Найди его, — говорит ровно, без интонаций. — Ищи тихо, не привлекай внимания. Никто не должен знать, что мы вообще знаем. Ни свои, ни чужие. Понял? Нашёл — доложил. Действовать без меня не смей.

Кладёт трубку. Откидывается обратно.

Что ж, эту трещину он замажет. А пока — есть чем себя порадовать.

Он думает о вагоне. О своей маленькой изящной находке. Подложить в тот злополучный поезд не абы кого, а ростовщика по прозвищу Финансист — вот это был мазок мастера.

Закинуть в огонь человека, с которым у графа Скорпионова была вражда. О которой знали все — от портовых грузчиков до последнего писаря в прокуратуре.

Теперь как ни поверни — граф в проигрыше. Поверят, что в вагоне был Щеглов, — граф убийца губернатора. Докопаются до истины — граф всё равно убийца, ведь у кого ещё был зуб на ростовщика?

Красиво. Чисто. Без единого следа, ведущего к нему самому.

В этот раз мальчишка не выкрутится. При любом раскладе он потонет.

А ведь почти жаль.

Он задумывается снова, но уже иначе.

Граф Скорпионов не глуп. Молод, дерзок, но при этом хитёр не по годам. Он умеет обходить правила, не нарушая их в открытую. Умеет вести дела так, что комар носа не подточит. Скольких он уже переиграл? Скольких обвёл вокруг пальца, оставшись при этом чистеньким? Даже сейчас, зажатый со всех сторон, он не паникует, а бьёт в ответ.

Такой человек — редкость. Такого не грех иметь при себе.

А что старики? Старики самонадеянны. Особенно этот, московский, что уже примеряет на себя губернаторское кресло. Возомнил, будто держит юг в кулаке. И может распоряжаться чужими судьбами.

Такая самонадеянность — тоже неплохо. Самонадеянного легче слить. Подставить в нужный момент, когда он раздуется от важности и потеряет чутьё.

Но если сливать стариков — кого сажать в кресло губернатора? Пустое кресло — это соблазн для многих, а ему там нужен свой человек. Управляемый. Или хотя бы предсказуемый.

Он барабанит пальцами по подлокотнику.

Или не сливать графа? Не топить, а протянуть руку? Попробовать делать дела вместе? Умный, с амбициями — из такого выйдет прекрасный губернатор. Свой губернатор. А старики отправятся на покой, как и заслужили.

Заманчиво.

Но и опасно. Такой, как этот граф, не станет чужой марионеткой. Он будет играть в свою игру. И однажды может обернуться против того, кто дёргал за ниточки.

— Надо подумать, — говорит он вслух пустой комнате. — Спешить некуда. Спешат старики, а я подожду…

* * *

Жена смотрит на меня громадными глазами.

— Оля, — говорю мягко, — Скорпион сказал, что выхода два. Но ни один из них лёгким не будет…

Не успеваю договорить, как на столе оживает мобилет. Вибрирует, ползёт по столешнице.

Кошусь на экран — и внутри всё подбирается. Ни имени, ни подписи, но этот набор цифр ни с чем не спутаешь.

Султан.

— Погоди, солнышко, — снимаю руку с её ладони. — Это важно. Одну минуту.

Ольга хмурится, но кивает и отходит к окну, обхватив живот руками.

Принимаю вызов.

— Слушаю, — говорю ровно.

— Граф, — раздаётся знакомый искажённый голос. — Не помешал? Полагаю, у вас нынче хлопотное утро.

— У меня всегда хлопотное утро, — отвечаю. — С тех пор, как некоторые люди повадились подкидывать мне трупы в вагоны.

— Да, неприятно, — тянет голос. — Я, собственно, вот зачем звоню. Предлагаю встретиться. Обстоятельно поговорить, обсудить, как нам быть дальше.

— Нам? — усмехаюсь. — С каких это пор у нас с тобой «нам»?

— С тех самых, как я осознал, что был к вам несправедлив, граф. Понимаете, у меня ведь были на вас большие планы. Серьёзные. А тут — такое досадное недоразумение. Хотелось бы всё уладить, пока не поздно.

Большие планы. Ну надо же.

— Какие такие планы? — интересуюсь с усмешкой. — Просвети, сделай милость. А то я в неведении.

— Я думал поддержать вашу заявку на пост губернатора, — говорит Султан. — У нас всё для этого есть. С правильной, разумеется, поддержкой вполне можно потягаться с москвичом и графом Пересмешниковым.

Ну и наглец. Сам подкинул мне Финансиста в вагон, сам подставил так, что не продохнуть, — а потом звонит и предлагает губернаторское кресло. Что за игра? Одной рукой топит, другую тянет для спасения. Раздвоение личности у него, что ли?

Нет. Тут что-то нечисто. Такой, как Султан, ничего не делает просто так. Либо это проверка — хочет посмотреть, в какую сторону я дёрнусь. Либо мутит воду нарочно, чтобы я запутался и не понял, откуда прилетит следующий удар. Хочет, чтобы я расслабился, поверил в его протянутую руку — и подставился.

Не выйдет.

— Знаешь, что я тебе скажу, — говорю неспешно, взвешивая каждое слово. — Больше ко мне с этим не лезь. Не пиши, не звони, планы свои при себе держи. Когда я сочту нужным продолжить этот разговор — я сам наберу. А пока советую тебе очень серьёзно подумать, с кем ты играешь и во что.

Тишина в трубке висит долго.

— Что ж, — произносит Султан. — Уважаю прямоту. Думайте, ваше сиятельство. И я подумаю. Времени у нас с вами достаточно.

Опускаю мобилет и стою, глядя в одну точку.

Что это сейчас было? Сам подставил — сам передумал? Или дело в чём-то другом? Может, он вовсе не передумывал. Может, эта подстава с вагоном и это предложение — две части одного плана?

С одной стороны давит через дело, прокуратуру и Гнедина. С другой — тянет руку, предлагает союз. И ждёт, что я буду делать.

Слишком хитро для одного человека.

Или…

Мысль царапает и не отпускает. Или это вообще не один человек? Что, если под именем «Султан» прячется не один голос, а несколько? Разные руки, разные интересы, разные головы — а маска одна на всех. Оттого и мечется: то топит, то спасает.

— Сева? — Ольга оборачивается от окна. — Что случилось? У тебя лицо такое, будто ты привидение увидел.

— Странный звонок, — говорю, убирая мобилет. — Султан ведёт себя так, будто у него раздвоение личности.

— И что это значит?

— Пока не знаю, — качаю головой. — Но я разберусь. Сейчас важнее другое. Иди сюда, солнышко. Про малыша нам надо договорить, и это важнее всех Султанов на свете.

Ольга делает шаг ко мне, и в этот самый миг в дверь стучат. Меня мгновенно прошибает злостью. Ну сколько можно?

— Что⁈ — рявкаю в сторону двери.

— Прошу простить, ваше сиятельство, — доносится ровный голос Евграфыча. — Но дело безотлагательное. Шумиха в прессе… она только разрослась. Полагаю, вам следует взглянуть немедленно.

Стискиваю зубы. Ольга смотрит на меня с тревогой.

— Посмотри, вдруг это важно.

— Ладно, — вздыхаю и достаю мобилет, открываю ленту новостей.

И присвистываю.

Заголовки сменились. Ещё вчера меня поливали грязью, а сегодня — извольте: «Влиятельный меценат из Москвы встал на защиту графа Скорпионова». Ниже — колонка с цитатами.

Рыков — московский благодетель, вдруг заявляет прессе, что не верит в причастность молодого графа к убийству. «Помилуйте, — говорит он в интервью, — этот мальчик и мухи не обидит. Да и зачем ему? Для него всё это ещё игра, забава молодости. Я не вижу ни малейшего смысла устраивать травлю достойного человека на пустом месте».

Читаю — и начинаю смеяться. Негромко, но от души.

— Что? — Ольга подходит, заглядывает через плечо. — Это же хорошо, разве нет? Он тебя защищает.

— Защищает, — киваю, всё ещё усмехаясь. — Тот самый человек, который метит в губернаторы и хочет видеть меня за решёткой. А тут глядите-ка — заступник и благодетель. «Мальчик и мухи не обидит».

— Думаешь это он давит на следствие?

— А ты сомневаешься? — убираю мобилет. — Он показывает своё превосходство. Ставит себя надо мной. Эдакий хозяин положения.

Чувствую, как внутри поднимается злость. Хорошая, рабочая злость.

— А знаешь, — говорю тихо, — пожалуй, пора уже указать этому зарвавшемуся москвичу его место. А то он что-то возомнил о себе лишнего. Пусть усвоит, что юг — это не его песочница, и «мальчик» здесь — хозяин, а не он.

— Сева, — Ольга кладёт ладонь мне на грудь, — ты сейчас опять весь в этих играх. А мы так и не поговорили о самом главном.

Я выдыхаю. Она права. Всегда права.

— Евграфыч! — говорю громче. — Спасибо, я всё увидел. Больше меня сегодня не тревожить. Что бы ни случилось — я занят с супругой. Понятно?

— Как прикажете, ваше сиятельство, — доносится из-за двери, и шаги удаляются.

Беру Ольгу за руки, усаживаю в кресло, а сам присаживаюсь перед ней на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ну вот, — говорю. — Теперь нас никто не потревожит. Слушай.