— Бери, — говорю. — Не кусаются.

Мой «гость» тянет дрожащую руку сквозь прутья, хватает верхнюю газету. Пробегает глазами по заголовку: «Граф Скорпионов под подозрением в убийстве губернатора Щеглова». Ниже — крупная фотография со мной у того злополучного вагона.

— Это же… — он поднимает на меня глаза. — Это же я. Меня похоронили?

— Угу. По документам — не прикопаешься, — присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Пусть видит, что я не давлю. Пока, во всяком случае.

— В том вагоне, откуда мои люди тебя вытащили, позже оказался труп. Его записали как тебя. Опознали, оформили, дело завели. Официально, Павел Андреевич, ты мёртв.

Он оседает на лежак. Газета выскальзывает из пальцев и планирует на пол.

— Мёртв, — повторяет он одними губами.

Даю ему помолчать. Пусть уложится в голове. Человек, которого только-только везли на этап в тюремном вагоне, а потом выдернули из огня, имеет право посидеть с открытым ртом.

— Ваши люди, — говорит он наконец. — Той ночью. Я думал, это налёт. Думал, меня добить пришли. А они вытащили меня из вагона, накинули мешок на голову и…

— И привезли сюда. Верно.

— Зачем? — он смотрит на меня почти с мольбой. — Почему вы меня спасли? Мы же враги.

Хороший вопрос, я бы сказал — правильный.

— Затем, что мёртвый ты мне бесполезен, — говорю прямо. — А живой — очень даже кстати. Тот, кто устроил налёт на поезд, хотел убить двух зайцев. Тебя убрать — раз. И повесить это на меня — два. Я не люблю, когда меня используют втёмную, Павел Андреевич. Очень не люблю.

Он молчит, теребит рукав рубахи.

— Я вытащил тебя не по доброте душевной, — продолжаю. — Мне нужен свидетель. Живой, разумеется. Который может рассказать, кто и как всё это провернул.

— А что будет со мной потом? Меня всё равно посадят, — тихо говорит он.

— Хищения, превышение полномочий… Посадят, не спорю.

Врать сломленному человеку — последнее дело.

— От срока я тебя не избавлю, не в моих это силах. Но условия — другое дело. У меня есть друг в Новокузнецке. Граф Котов. Хороший человек, надёжный. Замолвлю за тебя словечко кое-кому — и тебя переведут туда. А Котов присмотрит за тобой лично. Никаких общих бараков, никакой поножовщины по ночам. Спокойное место, где ты отмотаешь свой срок и выйдешь на своих ногах.

Он поднимает голову. В глазах вспыхивает:

— Вы… серьёзно?

— Граф Скорпионов держит слово, — говорю. — Как хорошее, так и плохое. Думаю, ты уже мог это заметить, я же предупреждал тебя о последствиях нашей ссоры. Ты не послушал. И вот результат.

Щеглов сглатывает.

— А что взамен? — спрашивает шёпотом. — Это же не за красивые глаза…

— Люблю сообразительных, — киваю. — Взамен ты дашь показания, когда придёт время. Ты поможешь мне посадить Султана.

Щеглов вздрагивает всем телом. Кровь отливает от и без того серого лица.

— Нет, — выдыхает он и вжимается спиной в стену. — Нет-нет-нет. Только не это. Вы не понимаете. Султан… он меня найдёт. Он всех найдёт. Меня, вас, вашу семью. Он из-под земли достанет любого, кто пойдёт против него. Лучше в тюрьму. Лучше на расстрел, чем против Султана…

— Тише, — обрываю. — Никто тебя не достанет. За стенами этого поместья — моя гвардия. За тобой присмотрят люди, которым я доверяю. А в Новокузнецке будет Котов. Ты под моей защитой, Павел Андреевич. А моя защита стоит дороже, чем страх перед человеком, которого ты в глаза не видел. Или видел?

Он замирает. Смотрит на меня исподлобья.

— Скажи-ка, — прищуриваюсь, — а ты вообще видел Султана? Знаешь, кто он?

Щеглов отводит взгляд и молчит. Боится? Думаю, дело в другом.

— Значит, не знаешь, — усмехаюсь. — А следствию грозил, что всех сдашь, что у тебя есть на кого показать. Блефовал?

— Блефовал, — выдавливает он. — Хотел выторговать себе смягчение. Думал, если следователь поверит, что у меня что-то есть, они меня по-другому будут держать. Я никогда его не видел. Только слышал. Голос по мобилету, всегда искажённый. Я не знаю ни лица, ни имени.

Ну разумеется. Султан своё лицо бережёт. Умный, гад.

— Но хоть что-то ты знаешь, — говорю. — Не может быть, чтобы совсем ничего. Ты слишком долго плавал в этой мутной воде.

Щеглов долго молчит. Потом облизывает пересохшие губы.

— База, — говорит тихо. — Я знаю адрес одной из его баз. Точнее, перевалочный пункт. Туда свозили товар перед распределением.

Он называет улицу и описывает ориентиры.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то щёлкает. Это не та база, где я в артефактной маске встретил Щеглова. Другая. Что же, я в любом случае распутаю эту паутину.

— Хорошо, — поднимаюсь в рост. — Очень хорошо, Павел Андреевич. Ты только что заслужил себе Новокузнецк.

Он смотрит на меня снизу вверх, явно не понимает, как оказался в таком положении. Но я действительно предупреждал его, что со мной лучше не ссориться, но он решил, что я сопляк, которого не надо брать в расчёт.

Он решил стать моим врагом, а теперь сидит в подвале и торгуется за собственную жизнь, отдавая козыри тому, кого должен ненавидеть.

— Ваше сиятельство, — говорит он, когда я уже поворачиваюсь уходить. — Я… простите. Я понимаю, что вы не обязаны мне помогать и вполне могли бы отправить меня на корм рыбам, после всего, что я сделал.

— Прибереги извинения, — бросаю через плечо. — Они мне ещё пригодятся. На бумаге и под протокол. Да и не у меня в первую очередь тебе прощение вымаливать.

— Да, — он опускает голову, — я виноват перед Ольгой.

— Дмитриевной, — поправляю его. — Графиней Скорпионовой. Имей это в виду, когда решишь извиниться и перед ней.

Иду к лестнице. За спиной слышу, как он поднимает с пола газету и снова шелестит страницами — читает про собственную смерть. Думаю, теперь он многое осознал. Когда в один миг теряешь всё и становишься призраком, многое переосмысливаешь. Я прошёл через такое, когда попал в этот мир.

Наверху меня ждёт Олег. Стоит у стены, руки за спиной.

— Записали? — спрашиваю.

Не зря мы решили свою тюрьму построить, заодно и напичкали её кучей артефактов слежки и прослушки. Всё по высшему разряду. Отвертеться от своих слов будет сложно после такого.

— Всё до последнего слова, — кивает он и постукивает пальцем по нагрудному карману, где у него лежит артефакт. — Южный берег, старая часть, коптильня. Проверю лично.

— Будь аккуратен. Никаких налётов. Мне нужно понять, что это за место и кто туда ходит. Если это правда база Султана — мы начнём её разрабатывать.

— Понял, граф.

Он уходит, а я поднимаюсь во двор, щурюсь на закатное солнце. День клонится к вечеру, тени от казарм вытянулись через двор длинными полосами. Хороший день. Продуктивный.

Пока не приходит новость, которая ломает всё.

Мобилет вибрирует, когда я уже возвращаюсь в дом и вхожу в кабинет. Незнакомый номер, но текст я узнаю по стилю — сжатый, без лишних слов.

«Установили личность тела из вагона. Это Стёпка Финансист. Опознан как Щеглов».

Читаю ещё раз и ещё.

Стёпка…

Вот оно что.

Стою и смотрю в одну точку, а в голове складывается картинка — быстро, кусок к куску, как будто кто-то щёлкает пальцами и мозаика сама встаёт на место.

Стёпу Финансиста я знаю. И не только я. С ним у меня был конфликт — громкий, публичный, о котором знали все, кому не лень. Мои люди знали, его люди знали, полиция тоже.

И вот теперь его труп кладут в вагон, который я сжёг и выдают за Щеглова.

Умно.

Потому что здесь двойное дно. Если всё пройдёт гладко — прекрасно, я под подозрением в убийстве губернатора. Но если вдруг кто-то докопается, что в вагоне не Щеглов…

Выяснится, что это Стёпка. Так даже ещё лучше, потому что тогда все вспомнят: а у кого был зуб на ростовщика Стёпу Финансиста? У графа Скорпионова. Кто с ним ругался при свидетелях? Граф Скорпионов. Кому выгодна его смерть? Правильно…

Куда ни кинь — всюду клин. И всюду я.

Кто-то постарался, подбирая труп. Конкретный человек, с которым у меня личная вражда, — это уже не совпадение. Это аккуратная, тонкая подпись мастера, который хочет, чтобы я утонул при любом раскладе.

Султан. Больше некому.

Только он мог так вылизать за собой и оставить мне ловушку с двумя выходами, оба из которых ведут в яму.

— Ах ты паучина, — говорю вслух.

Что ж. Игра стала честнее — в том смысле, что теперь я точно знаю, с кем играю. И знаю, что он не остановится. Он уже показал: ему всё равно, как именно меня закопать. Главное — закопать.

Значит, и мне пора перестать защищаться и начать бить.

Вопрос только в том, если он сам всё это устроил, то знает, что Щеглов жив. Почему не действует? Или всё же здесь замешана третья сторона?

Запираю дверь, достаю из тайника второй мобилет. Набираю короткое сообщение:

«Установлено: за подставой стоит Султан. Тело в вагоне — Стёпа Финансист. Тянуть больше нельзя. Нужно ускоряться и идти в атаку. Жду встречных предложений».

Отправляю. Смотрю, как гаснет экран. Всё. Кости брошены. Теперь либо мы его, либо он нас.

Убираю мобилет в тайник и опускаюсь в кресло.

* * *

Прокуратура

В кабинете следователя Гнедина до тошноты пахнет холодным кофе. Бронислав Эдуардович сидит за столом, подперев щёку кулаком, и в сотый раз перекладывает фотографии из одной стопки в другую.

Толку от этого никакого, но руки должны быть чем-то заняты, иначе он начнёт грызть ногти, а это он бросил ещё в позапрошлом году. Но зацепиться сейчас просто не за что. Мыслей нет.

Мобилет на столе оживает, ползёт по столешнице от вибрации. Номер московский. Гнедин смотрит на него секунду, вздыхает и принимает вызов.

— Гнедин слушает, — чеканит он по привычке.

— Бронислав Эдуардович, голубчик, — голос в трубке почти сахарный, от чего следователь морщится. — Рыков беспокоит. Не отвлекаю?

Гнедин выпрямляется на стуле.

— Никак нет, Аркадий Львович. Слушаю вас.

— Слушаете, — тянет Рыков. — Это хорошо, что слушаете. А вот дело у вас, голубчик, стоит. Уже который день стоит, как телега без лошади. Меня это, знаете ли, огорчает.

— Я работаю. Собираю доказательную базу. Граф — фигура непростая, у него адвокаты, связи…

— Связи, — с ласковой насмешкой повторяет Рыков. — А у меня, по-вашему, связей нет? Бронислав Эдуардович, вы же неглупый человек. Я в этот регион вкладываю деньги. Полиции вашей помогаю — кто вам здание отремонтировал, кто технику закупил? Я не из любви к искусству это делаю. Я вкладываю в порядок. А порядок — это когда убийца сидит за решёткой, а не разъезжает по полуострову и метит на пост губернатора.

Гнедин молчит. Отёкшую после бессонных ночей физиономию сводит от напряжения.

— Времена меняются, голубчик, — продолжает Рыков. — Место губернатора нынче пустует. И его кто-то займёт. Человек серьёзный, с видением. И этому человеку понадобятся вокруг люди понимающие. Расторопные. Которые умеют доводить дело до конца, а не разводят руками. Понимаете, к чему я?

— Понимаю, Аркадий Львович, — глухо отвечает следователь и снова морщится.

— Вот и славно. Сделаете дело — будет вам небо в алмазах. Звание, новая должность, кабинет с видом на море, а не эта ваша конура. Я умею благодарить тех, кто меня не подводит.

Повисает пауза. Голос Рыкова становится сухим и твёрдым:

— Но я так же хорошо запоминаю тех, кто меня подвёл. И у этих людей, Бронислав Эдуардович, будущее выходит совсем короткое. Без звания, кабинета и пенсии. Надеюсь, мы поняли друг друга.

— Поняли, — выдавливает Гнедин.

— Замечательно. Даю вам неделю. Найдите, чем прижать графа так, чтобы он не выкрутился. Улику, свидетеля, что угодно. Мне нужен результат, а не отчёты о проделанной работе. До связи, голубчик.

Гудки.

Гнедин медленно опускает мобилет на стол. Смотрит на грязные кружки, на разбросанные фотографии, на серую папку с делом, которое сожрало его сон, его нервы и, кажется, вот-вот сожрёт всё остальное.

Он берёт верхнюю фотографию — с лицом графа в отсветах огня. Долго смотрит.

— Ну и во что же ты меня втягиваешь, Скорпионов, — говорит он тихо.

Потом тянется за холодным кофе, делает глоток, морщится и придвигает папку ближе. Надо работать, если шкура дорога.

* * *

Утро начинается с гвалта за воротами.

Я узнаю о нём ещё до того, как выхожу — по гулу голосов, что просачивается даже сквозь толстые стены. Подхожу к окну, отодвигаю штору. У ворот поместья — толпа. Журналисты, их спутать невозможно ни с кем. Слетелись, как вороньё на падаль.

— Дождались, — бормочу.

Достаю артефакт-наушник, вставляю в ухо. Набираю Савельева.

— Святослав Егорович, — говорю. — У меня под забором вся крымская пресса.

— Мы ждали этого, — отвечает он спокойно. — Вопрос простой: прятаться или выйти?

— Что посоветуете?

— Прятаться — хуже. Спрячетесь — напишут, что вам есть что скрывать. Молчание — это признание. Журналисты всё переврут, потом будет тяжело отмыться.

— Значит, лучше выйти.

— Именно. Я подскажу, если вас попробуют затащить в ловушку. Только одно правило, граф: не оправдывайтесь. Оправдывается виноватый. Вы — оскорблённая сторона.

— Оскорблённая сторона, — усмехаюсь. — Мне нравится, как это звучит.

— Тогда идите. И держите лицо.

Наскоро надеваю пальто и спускаюсь, поправляю ворот, выхожу за ворота. Тут же в лицо бьёт волна — вспышки, крики, десяток микрофонов тянутся ко мне, будто щупальца.

— Граф Скорпионов! Правда ли, что вы причастны к убийству губернатора?

— Ваше сиятельство, вы отрицаете обвинения следствия?

— Прокомментируйте фотографию с места преступления!

Поднимаю руку. Толпа чуть притихает.

— Господа, — говорю слегка улыбаясь. — Я вышел к вам ненадолго. Уважаю вашу работу, но у меня, в отличие от некоторых, дел хватает и без этого ажиотажа.

В толпе прокатываются смешки.

— Правда ли, что вы были на месте убийства? — выкрикивает мордатый тип.

В ухе Савельев: «Не отрицайте факт съёмки, отрицайте личность. Спокойно».

— Правда в том, — говорю, — что кто-то очень хочет, чтобы вы поверили, будто я там был. Вы лучше меня знаете, что в нашем мире легко подделать личность. Но спросите себя, разве граф пойдёт лично на такое дело и будет ли показывать своё лицо, когда вся остальная команда в масках? Это лишь картинка.

— Но следствие утверждает…

— Следствие обязано проверить все зацепки, — мягко перебиваю. — Я уважаю закон и готов ответить на любой законный вопрос в законном порядке. А устраивать спектакль под моими воротами не стоит. Делу это точно не поможет.

Молоденькая журналистка проталкивается вперёд:

— Граф, а что вы скажете о смерти губернатора Щеглова? Вы сожалеете?

В ухе тут же: «Разведите себя и Щеглова. Соболезнование — общечеловеческое, вина — отдельно».

— Смерть любого человека — это трагедия, — говорю без запинки. — И если Павел Андреевич мёртв, я, как и всякий порядочный человек, скорблю об этом. Как и вы, надеюсь.

«Если Павел Андреевич мёртв» — вставляю я нарочно. Пусть покрутят в головах эту формулировку. Пусть у кого-нибудь зашевелится сомнение.

— А правда ли, что у вас был конфликт с покойным?

Что за тупой вопрос? Я по сути засадил Щеглова за решётку. Подвох-подвох, ещё и плохо скрываемый.

— У меня со многими бывают разногласия разного характера, — пожимаю плечами. — Это называется жизнь. Лучше подумайте на досуге, кому выгодно, чтобы вы толпились под моими воротами, когда я заявился на пост губернатора, вместо того чтобы искать настоящего убийцу?

Пауза. Вижу, как кое-кто из журналистов переглядывается. Зерно посеяно.

— На этом всё, господа, — говорю. — Благодарю за внимание. Дальнейшие вопросы — через моего адвоката, в законном порядке.

Разворачиваюсь и иду к воротам под нестихающий гвалт. За спиной ещё летят вопросы, но я их уже не слушаю.

В ухе Савельев: «Отличная работа, граф».

— Учусь у лучших, — бросаю тихо и вынимаю наушник.

Во дворе киваю начальнику охраны:

— Выставить людей по всему периметру. Ворота на замок. Никого не впускать без моего личного распоряжения. Если полезут через забор — вежливо разворачивать. Но так, чтобы с первого раза поняли.

— Сделаем, ваше сиятельство.

Всё. Периметр закрыт, пресса за воротами, ближайшие ходы просчитаны. Осталось последнее и самое неприятное дело на сегодня.

Пора потрясти бога…