Следователь Гнедин ждёт нас в кабинете на втором этаже. Тот же мятый пиджак, что и вчера, та же папка. Видимо, вцепился в это дело руками и зубами — спит и видит, как получит новое звание. Вернее, не спит, а ночует прямо в своём кабинете, если учесть штук пять грязных кружек с остатками недопитого кофе.

Но присутствие адвоката следователя не радует.

— Садитесь, — кивает он на два стула перед своим столом.

Позволяю себе сесть в расслабленной позе, всем видом показываю, что я чхать хотел на его обвинения. Вайнштейн торопливо раскладывает бумаги, я складываю руки на столе и буравлю взглядом Гнедина. Тот поглядывает в ответ и открывает папку. Снова достаёт фотографию и кладёт передо мной.

— Граф, вы узнаёте себя на этом снимке?

Смотрю на фото. В ухе тихо шипит Савельев: «Не признавай, что это ты. Скажи, что на фото невозможно определить личность наверняка».

— Человек на фотографии мог быть кем угодно, — говорю. — Ночная съёмка, зернистость, освещение от огня искажает черты. Это мог быть кто угодно в артефактной маске.

— Господин Скорпионов не признаёт себя на фото, — поддакивает Вайнштейн.

— Граф, не пытайтесь меня дурить, — качает головой следователь, — мы оба знаем, кто здесь изображён.

— Бронислав Эдуардович, — обращаюсь к нему по имени, — вы держите меня за идиота?

Делаю паузу и наклоняюсь к фото, пока Гнедин фырчит что-то на тему моей осведомлённости, хотя прочитать его имя на двери не составило труда. Но мои люди, разумеется, покопали и выяснили, что за человек сидит передо мной.

— К тому же, обратите внимание, — продолжаю я и указываю на фото, — на заднем плане отчётливо видно, что остальные люди в масках, полностью закрывающих их лица.

— И что? — уже нервничает следователь, а Вайнштейн поворачивается ко мне с вопросительным взглядом.

Ну да, я нарушаю его указание молчать и без его дозволения открывать рот, но мне плевать.

— Все в масках, а один — без. Это похоже на постановку, господин Гнедин. Кто-то очень хотел, чтобы на фото оказалось именно моё лицо. Не находите, что граф не стал бы лично пачкать руки в таком деле?

Следователь переводит взгляд на Вайнштейна. Тот сидит с каменным лицом и ничего не говорит — но я замечаю, как дёргается его левый глаз. Интересная реакция для адвоката, который должен быть на моей стороне.

Гнедин причмокивает и покусывает губу.

— У нас есть свидетельские показания.

— Чьи? — улыбаюсь.

— Машиниста состава. Он описал человека, который отдавал приказы. Описание совпадает с вашей внешностью.

— Мы оба понимаем, что его показания не выдержат перекрёстного допроса, — парирую. — Ночь, нападение, страх за свою жизнь. Этот человек вряд ли отметил особенности походки, уникальные черты, которые нельзя сыграть или подделать магическим путём.

Савельев в ухе: «Хорошо. Спроси, какие ещё есть улики».

— Какие ещё улики у вас есть, кроме сомнительной фотографии и показаний перепуганного машиниста? — спрашиваю.

Бронислав Эдуардович смотрит на меня долго. Потом резко закрывает папку.

— Вы свободны граф, — произносит с нажимом, — Пока, во всяком случае.

Поднимаюсь. Вайнштейн собирает бумаги. Выходим в коридор, где Дитрих Аланович чуть не тащит меня к окну и начинает шептать:

— Граф, мне нужна правда. Вся правда. Иначе я не смогу вам помочь. Если вы были у того вагона — я должен это знать, чтобы построить защиту.

Смотрю на него. В ухе молчит Савельев — тоже ждёт.

— Дитрих Аланович, — говорю ровно. — Я не тронул Щеглова и пальцем. К тому же я понятия не имел, что его этапируют другим маршрутом. Это всё, что вам нужно знать.

Вайнштейн поджимает губы, это явно не то, на что он рассчитывал.

— Подумайте над тем, чтобы рассказать мне правду, граф. Всю правду. Я на вашей стороне.

— Это и есть вся правда, господин Вайнштейн. Я не убивал Щеглова, — улыбаюсь. — Благодарю за помощь. До связи.

Он кивает и уходит.

Беги-беги, думаю, глядя ему вслед. Доноси хозяевам, что услышал. Пусть они думают, что их план работает. А я пока доиграю эту партию до конца. Осталось немного.

Выхожу из здания прокуратуры и сажусь в машину. Достаю из-за уха артефакт и убираю в карман.

— Вы всё слышали, Святослав Егорович, — говорю уже в мобилет. — Спасибо.

— Пока рано благодарить, — отвечает Савельев. — Они вернутся. И в следующий раз могут прийти не с фотографией, а с ордером.

— Знаю. Но к тому времени у меня будет чем ответить.

— Надеюсь на это, граф. Держите меня в курсе, а я пока изучу всё через свои каналы.

— Договорились.

Отключаюсь и откидываюсь на сиденье. Водитель заводит мотор, машина трогается. За окном проплывает здание прокуратуры — серое с гербом над входом. Достаю основной мобилет и проверяю сообщения. От Олега — короткое: «Посылка доставлена. Ждём указаний».

Убираю мобилет и смотрю в окно. Крымские холмы бегут мимо, залитые зимним солнцем. Красивый полуостров. Стоит того, чтобы за него побороться.

Дом встречает непривычной тишиной. Обычно в холле кто-то из прислуги протирает перила или расставляет цветы, но сегодня пусто — видимо, Ольга распорядилась не мельтешить, пока я не вернусь. Скидываю пальто и сразу иду к себе.

Олег ждёт в кабинете, стоит у окна, руки за спиной. Капитан моей гвардии всегда приходит раньше срока, чтобы не заставлять меня ждать доклада. Уважаю его за это.

— Граф, — коротко кивает он, когда я захожу.

— Садись, — указываю на кресло, а сам обхожу стол и опускаюсь в своё.

Он садится на край, спину держит прямо. Наливаю воды из графина и подвигаю ему. Олег берёт, но не пьёт — ждёт.

— Труп в вагоне, — говорю. — Мне нужно знать, чей он.

— В вагоне? — переспрашивает он, чуть щурясь.

— Ага, его нашли на месте нападения. Прокуратура записала как Щеглова, — наливаю воды и себе, денёк сегодня душный. — Только это не Павел Андреевич.

Олег молчит, переваривает. Он не из тех, кто задаёт лишние вопросы.

— Значит, кого-то подложили, — произносит наконец.

— Именно. И тот, кто это сделал, не поленился подобрать труп нужного возраста и комплекции. Озаботился экспертизой. Оформил опознание так, чтобы никто не усомнился, — ставлю стакан. — Такое с улицы не провернёшь. Нужен доступ к моргу, следствию. Нужны свои люди на каждом этаже.

— Султан? — тихо спрашивает Олег.

— Султана никто не видел. Ни лица, ни имени, — откидываюсь на спинку. — Но убить губернатора и повесить это на меня — работа не одного человека. У него есть связные. Кто-то с прямым доступом, кто передаёт приказы и заметает следы. Найдём труп — потянем за ниточку. Кто-то же его привёз и опознал.

Олег кивает и сразу же поднимается.

— Подниму связи в морге. У меня там остался должник, — он ставит свой стакан обратно на стол. — Дайте пару дней, граф.

— Только тихо. Если кто-то поймёт, что мы копаем в эту сторону, тело исчезнет быстрее, чем ты дойдёшь до двери.

— Понял.

Он уходит, и я остаюсь один. Смотрю в окно и думаю о том, сколько моих врагов должно было объединиться, чтобы этот спектакль состоялся. Кто-то очень хотел, чтобы всё выглядело гладко.

А гладко не бывает никогда. Всегда остаётся шов, за который можно подцепить и разорвать даже самое гладкое шитьё.

Ничего, это не первая подстава в моей жизни. Что в этой, что в прошлой. И уверен, не последняя. Так что я знаю, что делать.

Успеваю неплохо поработать и погрузиться в свои мысли, когда стук в дверь отвлекает меня.

— Ваше сиятельство, — заглядывает горничная, — графиня просит вас к чаю. В малой гостиной.

Поднимаюсь, оставляю мысли о трупах и связных за дверью кабинета. Хотя бы на полчаса. Отвлечься сейчас не помешает.

В малой гостиной тепло, пахнет мятой и нашими фирменными сладостями. Я будто в детство попал — м-м, вафельные трубочки со сгущёнкой. Что может быть лучше?

Ольга сидит в кресле у окна, поджав под себя ноги. Замечаю, что она ещё больше округлилась, и животик стал слегка заметен. Вот это скорость роста малыша.

Рядом на пуфике устроилась Алиса, разливает чай из пузатого чайника. Сосредоточенно держит носик над чашкой, стараясь не пролить, и от усердия высунула кончик языка. Ну прямо семейная идиллия, если забыть о том, что нас пытаются сжить со свету.

— Наконец-то, — Ольга протягивает мне руку. — Я думала, ты там ночевать останешься у этого следователя.

Целую её пальцы, сажусь напротив.

— Он был бы рад оставить меня там.

— Не шути так, — она хмурится, а потом морщится и опускает взгляд на свои ноги.

— Что случилось?

— Смотри, — она приподнимает подол.

Щиколотки распухли, кожа натянулась и блестит, будто её надули изнутри. Пальцы почти не проступают.

— С утра было легче, — говорит она тихо. — А к обеду вот. И спина. И руки под вечер деревенеют — чашку удержать не могу, всё роняю, — она сжимает и разжимает кулак, показывая. — Будто тело чужое.

Алиса подаёт мне чашку, потом придвигается к Ольге и кладёт ладошку ей на предплечье.

— Не грусти, — говорит мама. — Сейчас пройдёт.

Ольга вздыхает, гладит её по руке.

— Спасибо вам. Слушай, — она снова поворачивается ко мне, — я всё думаю. Ты не мог бы спросить у Скорпиона, почему у меня получается… — понижает голос, будто боится, что кто-то услышит. — Магии у меня нет и никогда не было. А тут ловлю себя на том, что вода в кувшине закипает, если я на неё смотрю. Свечи гаснут, когда я злюсь. Это ведь ненормально. Я же не одарённая.

Улыбаюсь слегка:

— Спрошу, конечно. Но думаю, это всё часть тех испытаний, о которых говорил Скорпион.

Хочу отпить чаю, но тут замечаю то, от чего рука замирает.

Ладошка Алисы на руке Ольги начинает светиться. Слабо, изнутри. Ольга этого не видит — она смотрит на меня и продолжает что-то говорить про отёки. А свет ползёт от её пальцев вверх по предплечью, растекается тонкими нитями под кожей.

— Ой, — Ольга осекается на полуслове и распрямляется. — Ой, а мне и правда полегчало. Ноги будто…

Она не договаривает.

Живот под платьем растёт. Медленно, но так, что видно глазом. Ткань на боку натягивается, шов трещит, пуговица на поясе выгибается. Ольга опускает взгляд, и лицо у неё вытягивается.

Ставлю чашку так резко, что чай выплёскивается на скатерть.

— Алиса, руку, — перегибаюсь через столик и разнимаю их. — Хватит. Лучше отёки, чем эти скачки с ростом.

Свечение гаснет. Алиса смотрит на меня большими глазами, губы дрожат.

— Я же хотела помочь, — шепчет она. — Ей плохо было, я просто… не знаю, как это вышло. Оленька, прости… я… не знаю, что на меня нашло.

— Я знаю. Ты не виновата, — беру её за плечи. — Просто пока не надо, пока я не обсужу всё с нашим покровителем.

Ольга обеими руками держится за живот и смотрит на меня. Лицо белое.

— Что это было? — шепчет она. — Он же вырос. Прямо сейчас. Я почувствовала, как он толкается.

Глаза у моей супруги становятся такими огромными, что меня передёргивает. Так, этих двоих явно тянет друг к другу. Мама снимает все неприятные симптомы и облегчает состояние Ольги, но в то же время нереалистично ускоряет беременность. Даже не знаю, что лучше.

Помогаю ей подняться.

— Сева, это же связано с Алисой, да? Почему?

— Пойдём. Не здесь.

Веду её в кабинет, закрываю дверь на ключ. Усаживаю в кресло, наливаю воды, но она отставляет стакан и снова хватает меня за рукав.

— Говори.

Придвигаю стул, сажусь напротив и беру Оленьку за колени.

— Оля, Алиса — не совсем моя мачеха, — смотрю ей в глаза.

Думаю, и эту новость она воспримет нормально. Приняла же она то, что я из другого мира.

— Это Василиса.

— Что⁈ — Оля поскакивает. — Твоя мама?

— Ш-ш, — усаживаю её обратно. — На ней заклятие, которое стёрло память и изменило облик. Она мало что помнит, и пока лучше никому не знать, что она жива. Мы не знаем, кто стоял за испытаниями. Вдруг на неё начнётся охота.

Ольга молчит. Рука на моём рукаве сжимается сильнее, потом отпускает совсем. Она откидывается назад и прижимает обе ладони к животу, будто прикрывает его от чего-то.

— Значит, вот почему всё это происходит, — произносит она наконец. Голос ровный, но подбородок подрагивает. — Она настоящая мать нашего малыша. Его души. Их тянет друг к другу. Да?

— Ольга…

— И её сила, сила Сольпуги, льётся в моего ребёнка, — она смотрит на живот, потом на меня. — А когда он родится… когда он вырастет и узнает… — голос ломается. — Он же будет любить её. Не меня. Ту, что дала ему силу. Кто я против неё? Просто служанка…

Беру её ладони в свои. Холодные, пальцы всё ещё плохо гнутся.

— Он твой сын, — говорю. — Ты его носишь. Этого не отнимет никто. Ни память, ни сила, ни прошлая жизнь. К тому же мы не знаем, будет он что-то помнить или нет. Но это не отменит того, что его мать — ты. Слышишь меня?

— Думаешь? — она поднимает на меня глаза. — Мне казалось, что мы всё делаем правильно, но одно дело дать жизнь Севе, а другое отдать его другой. Я уже люблю его всем сердцем и не важно, сколько времени продлится беременность. Он мой…

Она кладёт руки на животик и смотрит на меня.

— Конечно, твой, — говорю просто. — И это не изменится, что бы ни произошло.

Она долго смотрит на меня, потом кивает и даже слегка улыбается.

— Ладно, — выдыхает. — Мы справимся. Да?

— Обещаю. И никаких прикосновений, пока мы не разберёмся с первопричиной.

Оленька поднимается, осматривает треснувшее платье и невесело усмехается.

— Придётся всё перешивать. Он мне полгардероба испортит такими темпами, — идёт к двери, но у порога оборачивается. — Найди ответ, Сева. Мне страшно.

— Не волнуйся, солнышко. Скорпион нас не оставит. Всё будет хорошо.

Она уходит к себе — сказала, что займётся счетами по поместью, работа отвлекает её лучше всего. Жду, пока стихнут шаги в коридоре, потом запираю дверь снова и достаю из потайного ящика второй мобилет.

Набираю по памяти номер, который нигде не записываю. Долгие гудки, потом щелчок.

— Слушаю, — голос ровный, без интонации.

— Мне нужна помощь по одному вопросу, — говорю коротко, без имён и приветствий, как заведено.

— Записываю.

— Мне нужно знать, кто стоит настолько близко к верхушке, чтобы провернуть аферу с Щегловым. Такое не подписывают снизу, значит, задействована верхушка.

На том конце пауза. Слышу, как шуршит бумага.

— А вы уверены, что в вагоне был не тот самый заключённый? — спрашивает голос. — По документам всё чисто. Тело опознано, дело квалифицировано как убийство.

Усмехаюсь, глядя на запертую дверь.

— Вот и узнайте, кто способен так вылизать за собой.

Молчание. Потом:

— Понял. Дайте три дня.

— Даю два.

Отключаюсь и убираю мобилет обратно в тайник. Теперь остаётся последнее дело на сегодня, а потом займусь выпытыванием у Скорпиона всей информации по беременности. Пусть напряжётся и расскажет подробнее, какие ещё подводные камни могут встать на нашем пути.

Всё же эдакое воскрешение прошлого владельца моего тела на руку и нашему богу, пусть потрудится, а то только на лаврах почивает.

Хватаю стопку газет с громкими статьями обо мне и спускаюсь во двор, пересекаю его быстрым шагом. За главным зданием, у самой стены поместья, располагаются казармы, около которых лежат груды строительных материалов.

Уже скоро здесь будет полноценная, а главное, собственная тюрьма рода Скорпионовых. Работы приостановлены — я распорядился, как только у меня появился гость, которого нельзя показывать никому.

Часовой у входа вытягивается при виде меня, отпирает тяжёлую дверь. Спускаюсь по недостроенной лестнице в подвал, где на голых стенах горят редкие макровые лампы. В самом конце коридора — пока единственная готовая камера. Решётка, лежак, сортир. Всё, что положено.

За решёткой на лежаке сидит человек. Осунувшийся, заросший, в чужой одежде на пару размеров больше. Он поднимает голову на звук моих шагов. В глазах всё ещё читается ужас.

Останавливаюсь напротив решётки. Смотрю на него сверху вниз.

— Ну здравствуй, — говорю и протягиваю стопку газет. Позволяю прочитать заголовки. — Теперь ты мне веришь?