Смотрю на следователя ещё пару секунд, а потом натягиваю на лицо улыбку гостеприимного хозяина.

— Господин Гнедин, вы ведь проделали немалый путь с утра пораньше. Позвольте хотя бы угостить вас чаем, прежде чем мы продолжим этот увлекательный разговор.

Следователь заторможенно моргает. Видать не ожидал такой реакции от человека, которого только что обвинили в убийстве. Он открывает рот, чтобы возразить, но я уже поворачиваюсь к Евграфычу.

— Накрой в гостиной на двоих. Чай, что-нибудь к нему. Не скупись.

Дворецкий кивает и исчезает. Гнедин стоит в коридоре с папкой и хлопает глазами. Он не рад, что я тяну время — это видно по тому, как он переступает с ноги на ногу. Но графу не откажешь, особенно когда ты следователь окружной прокуратуры и в графском доме чувствуешь себя примерно как таракан на белой скатерти.

Разумный мужик, раз понимает, что лучше принять приглашение, чем портить отношения с аристократией до реального замеса. Если бы у них были неопровержимые улики, то никто бы не стучал в мою дверь, её бы попросту снесли.

— Прошу, — указываю в сторону гостиной и пропускаю следователя вперёд.

Гнедин садится на край кресла, папку кладёт на колени. Озирается, но старается делать это незаметно. Не получается. Я вижу, как его взгляд скользит по дорогой мебели — не всё папаша успел пропить, а что-то уже обновили после погрома, который я устроил в первый день в этом мире.

Евграфыч приносит чай через три минуты. Расставляет чашки, сахарницу, тарелку с нашими фирменными сладостями. Уходит бесшумно, прислугу к нам не пускает.

— Итак, — говорю, наливая себе чаю. — Расскажите подробнее. Что именно произошло?

Гнедин смотрит на меня с плохо скрытым раздражением.

— Граф, прошу вас, не стоит прикидываться. Вы прекрасно знаете, что случилось.

Он раскрывает папку и достаёт фотографию. Кладёт передо мной на столик.

Я смотрю на снимок. Качество неважное — ночная съёмка, зернистость, но разглядеть можно. На фото — фигура у горящего вагона, рука вытянута, из ладони бьёт огонь. Лицо отлично освещено пламенем — и да, это моё лицо. Без маски, без капюшона. Чистый профиль на фоне пожара.

Усмехаюсь про себя. Фотограф сидел в темноте, ждал нужного момента и щёлкнул затвором ровно тогда, когда я повернулся к свету. Где-то на фоне слегка размытые фигуры в масках — мои бойцы.

Профессиональная работа. Как я и думал, меня решили слить. Остаётся загадкой, зачем же мне отправляли эти снимки? Хотели, чтобы я трясся? Или это было своего рода предупреждение? Может, я всё не так понял и в стане врага у меня есть союзник?

Если бы я не знал, что за мной следят, этот снимок стал бы для меня сюрпризом. Хм, стоит пересмотреть своё отношение к этому папарацци.

— Любопытно, но даже если это я, — говорю вслух, разглядывая фото. — при чём тут Щеглов? Его же отправили дирижаблем в Москву, а оттуда в Сибирь. Я лично присутствовал на суде и слышал приговор.

Гнедин забирает фотографию и убирает обратно в папку.

— В целях безопасности бывшего губернатора этапировали другим маршрутом. Товарный состав, направление — побережье. Его тело обнаружено в сгоревшем вагоне. В том самом вагоне, который вы, граф, сожгли собственными руками. Так что давайте без этого театра — вы знали, что маршрут изменён.

— Я не убивал Щеглова, — говорю ровно.

— Фотография говорит об обратном.

— Фотография говорит о том, что кто-то стоит у горящего вагона. Его лицо похоже на моё, не спорю. Но если это ваше единственное доказательство, у меня для вас плохие новости: ваши домыслы в суде не пролезут. А дальше я буду говорить только в присутствии своего адвоката, потому что всё это очень похоже на подставу.

Гнедин закрывает папку и поднимается.

— Как угодно, граф. Я вернусь с постановлением на арест.

— Буду ждать, — киваю. — Дворецкий вас проводит.

Указываю следователю в сторону двери, а Евграфыч появляется как по волшебству и ведёт Гнедина к выходу.

Сижу в гостиной и думаю. Мне нужен адвокат, причём срочно. Первое, что приходит в голову — Пересмешников. У него наверняка есть контакты лучших юристов полуострова. Но мы теперь по разные стороны — дело Щеглова закончилось, а мы оба кандидаты на пост губернатора.

И это идеально в такой ситуации. Я точно знаю, как всё повернуть в свою пользу.

Евграфыч возвращается с утренними газетами. Лицо у него такое, будто он несёт не прессу, а похоронку. Что? Кто-то уже слил инфу?

— Плохие новости, господин, — говорит тихо.

Беру газеты. Разворачиваю первую.

«Граф Скорпионов — убийца? Кандидат в губернаторы подозревается в поджоге и гибели бывшего главы Крыма».

Вторая: «Щеглов погиб в сгоревшем вагоне. Следствие указывает на графа Скорпионова».

Третья — с фотографией, только обрезанной, где не видно людей в масках за моей спиной. «Снимок, который стоит тысячи слов: Скорпионов у пылающего вагона».

Откладываю газеты. Кто-то слил прессе всё, включая фото, ещё до того, как следователь постучал в мою дверь. Значит, газетчики получили материал ночью — одновременно с прокуратурой или даже раньше. Скоординированный удар.

Теперь сомнений в том, что происходит, у меня нет.

Беру мобилет и набираю номер Пересмешникова.

* * *

Кабинет Пересмешникова. Севастополь.

Пробка вылетает из бутылки с хлопком, и Василий ловко наполняет три бокала, не пролив ни капли. Шампанское пенится и играет в утреннем свете.

— Ну что, отец, — говорит младший Пересмешников, протягивая бокал, — теперь-то можно?

Анатолий Гаврилович берёт бокал и смотрит на газеты, разложенные веером на столе. Все до единой — с фотографией Скорпионова у горящего вагона. Рыков сидит в кресле, тоже с бокалом, читает заголовки и наслаждается хорошо выполненной работой.

— По уши, — хмыкает Василий, плюхаясь на диван. — По самые уши в дерьме.

— Красиво получилось, — соглашается Рыков. — Фотограф сработал чисто.

— Фото стоит каждого потраченного рубля, — кивает Пересмешников.

Мобилет на столе вибрирует. Анатолий Гаврилович смотрит на экран и поднимает брови.

— А вот и он, — говорит, показывая экран Рыкову.

Пересмешников делает глоток шампанского, выдерживает паузу и берёт трубку.

— Всеволод Алексеевич, — голос становится таким участливым, что самому противно. — Доброе утро.

— Анатолий Гаврилович, — доносится из динамика. — Мне нужен хороший адвокат по уголовным делам. Можете порекомендовать кого-нибудь?

— Адвокат? — Пересмешников придаёт голосу нотку удивления. — Что случилось?

Повисает пауза и, кажется, слышен даже смешок Скорпионова.

— Не стоит играть в благородство, Анатолий Гаврилович. В газетах уже всё есть.

Пересмешников смотрит на Рыкова и подмигивает.

— Да, я видел заголовки. Ужасно, просто ужасно. Я искренне верю, что вы не имеете к этому ужасающему событию отношения, граф. Разумеется, я помогу — отправлю вам контакт отличного специалиста. Дитрих Аланович Вайнштейн, лучший адвокат по уголовным делам на полуострове. Он сделает всё, чтобы вы не пострадали.

— Благодарю.

— Держитесь, граф. Я уверен, что справедливость восторжествует.

Скорпионов отключается. Пересмешников кладёт мобилет на стол и смеётся — тихо, но с удовольствием.

— Вайнштейн? — переспрашивает Рыков.

— Мой человек, — кивает Анатолий Гаврилович. — Двадцать лет на меня работает. Будет докладывать о каждом чихе мальчишки и вести дело так, чтобы граф закопал себя так глубоко, что уже не вылезет.

— А если Скорпионов проверит? — спрашивает Василий.

— Пусть проверяет. Вайнштейн — действительно блестящий адвокат с безупречной репутацией. На бумаге — идеально чист. А что он работает на меня — об этом знают три человека в этой комнате. И больше никто.

Рыков поднимает бокал.

— За правосудие, — говорит без тени иронии.

Они чокаются. Василий допивает шампанское первым и тянется за бутылкой.

На этот раз отец не возражает.

* * *

Кладу трубку и сижу минуту, глядя в стену. Пересмешников слишком легко согласился. Слишком быстро назвал имя, будто держал его наготове. Ладно, посмотрим, что за Вайнштейн. Проверю его, но позже — сейчас есть дела поважнее.

Поднимаюсь в кабинет, сажусь за стол. Надо позвонить Котову и попросить найти мне настоящего адвоката, с кем Пересмешников точно не связан. А Вайнштейна я возьму, пусть думают, что я клюнул. Два адвоката — один для вида, второй для дела.

Набираю Ярика, объясняю ситуацию. Котов не задаёт лишних вопросов — обещает прислать контакт к вечеру. Кладу трубку, и тут мобилет звонит снова.

На этот раз Султан. Ух, как рыбка-то клюёт.

— Слышал новости, — говорит он. — Как это вышло?

— Ты у меня спрашиваешь? Я лишь выполнил твоё задание, так что рекомендую подчистить хвосты, а то пойдёшь ко дну.

— Я? — усмехается он. — Это ты и твои люди напали и сожгли вагон, я тут ни при делах.

— Какой же ты наивный, честное слово. Удивляюсь, как ты держал целый полуостров в своих руках? Тебя же любой мальчишка сделает на раз-два. Думаю, просто у тебя никогда не было достойного противника, а до Крыма никому из верхушки дела нет, вот ты и грел лапки все эти годы.

Султан скрипит зубами и барабанит пальцами по столу.

— У тебя что-то есть на меня?

— Ну можешь же, когда хочешь, — смеюсь.

— Могу помочь. У меня есть связи в прокуратуре. Скажи слово — и дело закроют за неделю.

Воу-воу! Потише. Султан хочет помочь? Тот самый Султан, который дал мне задание сжечь вагон? Тот самый, чей товар лежал рядом с Щегловым, которого вообще не должно было быть в этом составе?

Не надо вешать мне лапшу на уши, я прекрасно понимаю, что произошло на самом деле. Кто-то договорился запихнуть бывшего губернатора именно в этот вагон. Кто-то, кто знал и маршрут этапирования, и маршрут товара, и моё задание. Кто-то, кто связан одновременно с Султанов, Пересмешниковым и москвичом.

А теперь Султан предлагает отмазать. Звучит заманчиво, но воняет ловушкой за километр. Воспрепятствование правосудию, подкуп должностных лиц, сокрытие улик. Из подозреваемого я превращусь в обвиняемого с букетом статей.

— Благодарю за предложение, — говорю. — Но я справлюсь сам. У меня есть адвокат.

— Не глупи, Скорпионов. Адвокат тебя не вытащит, а я — могу.

— Не бзди, тебя сдавать я не собираюсь, пока ты мне не мешаешь, во всяком случае. Так что не вмешивайся.

— Как знаешь. Но если передумаешь — звони.

Султан отключается, кладу мобилет на стол и откидываюсь в кресле.

Значит, Пересмешников и Султан плотно работают вместе, думаю, уже давно. Меня подставили с двух сторон: задание от Султана загнало меня на место преступления, а Пересмешников похлопотал, чтобы бывший гебер оказался в этом вагоне. Ну и конечно фотограф зафиксировал доказательство. Потом — фото в прокуратуру и в газеты одновременно. Координированный удар, после которого мне предлагают помощь те же люди, которые устроили подставу.

Зря Пересмешников думает, что меня так легко вывести из игры. Вайнштейна я возьму — пусть бегает, докладывает, чувствует себя нужным. А настоящую работу будет делать человек Котова, о котором ни Пересмешников, ни Султан даже не узнают.

Улыбаюсь и берусь за бумаги, но дверь кабинета распахивается. Кажется, сегодня поработать не выйдет. На пороге — мать. Глаза красные, в руке скомканная газета.

— Сева! — голос срывается. — Сева, что это такое⁈

Она размахивает газетой перед моим лицом. Вижу заголовок про себя и качаю головой.

— Мама, сядь, — говорю.

— Я не могу на это смотреть! — она плюхается в кресло и швыряет газету на стол. — Они пишут, что ты убил этого Щеглова! Мой сын — убийца⁈ Они с ума сошли?

— Мама, я никого не убивал, и легко это докажу. Не надо паниковать.

Она смотрит на меня, губы дрожат. Потом вытирает глаза тыльной стороной ладони и кивает.

— Обещаешь?

— Обещаю. Лучше скажи, как твоё здоровье?

Алиса… или Василиса? Сложно, когда лицо одного человека, а внутри другой. Она делает неопределённый жест рукой.

— Тело в порядке. А вот голова…

— Что с головой?

— Я кое-что вспомнила про проект, хотя не могу утверждать, что это было, может, я всё выдумала.

Подаюсь вперёд.

— Что именно? Любая мелочь важна.

— Немного, — она морщится. — Обрывки. Как я туда попала. Богиня к тому времени уснула, а мне надо было как-то выживать. Ни денег, ни связей. Даже достойных предложений о замужестве не осталось.

— И ты подписала документы?

— В надежде получить деньги и встать на ноги. Мне предложили хорошую сумму за участие.

— Неужели не было других вариантов?

Алиса морщится так, будто откусила лимон.

— Были. Стать содержанкой какого-нибудь зажравшегося барона. Но я — графиня Сольпугина, пусть и без гроша, но графиня. Моё воспитание, принципы и моральный компас просто не могли позволить случиться такому.

Понимаю. В этом мире честь — последнее, что остаётся у человека, когда всё остальное отнято.

— Но проект пошёл не по плану, — продолжает Алиса тише. — На мне сработало всё. Регенерация, какие-то ещё процедуры… Я не помню деталей, но помню ощущение — как будто тело переделывают изнутри.

— Подожди. Ты же говорила, что ничего не помнишь о конкретных опытах.

— Я и не помнила, — она смотрит на свои руки. — Вспомнила случайно. Порезалась ножом, когда помогала на кухне. Рана затянулась за несколько секунд. Я стояла и смотрела, как кожа срастается. И тогда будто стену внутри головы пробило. Я вспомнила, что это результат эксперимента.

— Что ещё?

Алиса сжимает пальцы.

— Мужчину. Он постоянно барабанил по столу пальцами. Раздражал меня невыносимо. Я помню это отчётливо — стук, стук, стук, каждый раз, когда он заходил в лабораторию. Однажды я не выдержала и обожгла его. Думаю, у него остался знатный шрам на плече.

— Обожгла?

— Да. Мой огонь тогда был ещё слабым. После проекта он усилился, но я… — она замолкает. — Дальше провал. Огромный провал. Следующее, что помню — я бегу. Куда-то бегу и понимаю, что беременна.

Она замолкает. Я сижу и перевариваю услышанное.

Мужчина, который барабанит пальцами по столу. Я знаю одного такого. Знаю слишком хорошо — слышу этот стук каждый раз, когда Султан звонит. Привычка, которую невозможно не заметить.

Но этого не может быть. Султан причастен к экспериментам над моей матерью? К проекту «Василиса»?

Хотя — почему нет? Кто знает, с каких пор он строит свою подпольную сеть? Лет двадцать назад он уже был достаточно влиятельным, чтобы финансировать нелегальные исследования. Деньги, лаборатории, доступ к людям с магическими способностями — всё это у него было и тогда.

— Мама, — говорю осторожно. — Этот мужчина. Ты помнишь его лицо?

Алиса качает головой.

— Нет. Только руки. И стук.

Киваю. Этого пока мало, чтобы делать выводы. Но достаточно, чтобы задать правильные вопросы — когда придёт время.

— Спасибо, что рассказала. Если вспомнишь что-то ещё — сразу ко мне.

— Хорошо, — она поднимается. На пороге оборачивается. — Сева. Ты правда не убивал этого человека?

— Правда, мама. Не убивал.

Она кивает и уходит.

Сижу и думаю. Султан, Пересмешников, проект «Василиса», мать, огонь. Слишком много ниточек, и все ведут в разные стороны.

Или же наоборот? Может, все они связаны и именно по этой причине всё происходит одновременно и прямо сейчас?

Подумаю об этом на досуге, а сейчас надо разобраться с обвинением в убийстве щеглова.

К обеду приходит сообщение от Котова: контакт адвоката: Святослав Егорович Савельев. Проверенный, независимый, с Пересмешниковым не пересекается.

Связываюсь с ним, объясняю ситуацию, договариваемся о связи через закрытый канал по артефакту, который доработал Фёдор. По сути, та же прослушка, которой мы давно пльзуемся, только в этом случае с обратной связи.

Савельев будет работать дистанционно, консультировать меня через артефакт-наушник, пока Вайнштейн играет роль на публике.

А во второй половине дня приходит повестка. Следователь Гнедин вызывает на допрос в прокуратуру. Завтра, к десяти утра.

Звоню Вайнштейну. Тот отвечает после первого же гудка — видимо, уже предупреждён Пересмешниковым. Коротко представляюсь и перехожу сразу к делу.

— Дитрих Аланович, меня вызывают на допрос. Завтра в десять. Поедете со мной.

— Разумеется, граф. Не говорите следствию ни слова без моего одобрения.

— Договорились.

Утром вторника встречаю Вайнштейна у здания прокуратуры. Крупный мужчина за пятьдесят, седые виски, дорогой костюм, кожаный портфель. Выглядит как человек, который знает, что делает. Впрочем, он и знает — только делает это не для меня.

Перед тем как войти в здание, незаметно цепляю артефакт за ухо. Крошечная серьга на хрящ, почти невидимая под волосами. Савельев на связи — я слышу его дыхание в ухе.

Пришло время для спектакля, посмотрим, у кого какие роли. Я к своей готов на все сто.