Щеглов сидит напротив и ждёт. Записку он прочитал, сунул в карман казённых штанов и теперь смотрит на меня настороженно, но уже без прежней паники.

Хорошо, значит, до него дошло, что я не собираюсь его сожрать здесь.

Говорю ему тихо, почти не двигая губами. Уверен, у этих стен есть уши, несмотря на то, что я отправил отсюда охрану. Объясняю расклад: суд завтра, приговор предрешён, но это не конец. Конец наступит немного позже — когда его используют, чтобы поставить меня.

— А потом тебя заставят замолчать. Навсегда. Проще говоря, тебе подписали смертный приговор.

Щеглов слушает. Лицо у него серое, будто пепел, но он не перебивает. Когда заканчиваю, он облизывает сухие губы и спрашивает шёпотом:

— С чего мне тебе верить?

Действительно. С какого я припёрся сюда, к человеку, которого сам же и засадил? Ну ладно, его тоже можно понять, вдруг я придумал хитрую схему, которая обеспечит ему поездку на тот свет ещё быстрее.

— К тебе приходили, — говорю так же тихо. — С предложением. Заткнуться за хорошую сумму. Было?

Гарантирую, что было. Это самый тупой и, как ни странно, самый действенный способ — сыграть на жадности человека и его вере в то, что всё плохое может произойти с кем угодно, только не с ним.

Щеглов мнётся. Пальцы сцепляются на коленях, костяшки белеют. Потом он медленно кивает, видимо, решив, что можно и ответить.

— Было.

— Денег ты не увидишь, Павел Андреевич. Подумай головой — зачем платить тому, кого проще закопать? Мёртвый молчит надёжнее, чем живой с полными карманами.

Щеглов отводит взгляд. Смотрит на стену, на зарешёченное окно. Челюсть у него ходит из стороны в сторону — думает. Это хорошо, поглядим, хватит ли ему мозгов сделать верный выбор. Потом поворачивается ко мне.

— Что ты предлагаешь?

Наклоняюсь ближе. Объясняю. Коротко, без лишних деталей — только то, что ему нужно знать. Щеглов слушает, и я вижу, как меняется его лицо. Согласен, довериться мне безоговорочно будет не так-то просто, но жизнь-то дороже.

Когда заканчиваю, Щеглов долго молчит. Потом кивает.

— Ладно, — хрипит бывший губернатор. — Ладно.

Поднимаюсь, стучу в дверь. Охранник открывает, а я выхожу, не оглядываясь. Что ж, я сделал всё, что мог, следующий шаг за моими врагами.

На улице сажусь в машину и думаю о том, что всё висит на волоске. Щеглов мог сдать меня в ту же секунду, как за мной закрылась дверь изолятора. Мог побежать к охране, рассказать о визите, потребовать адвоката, даже обратиться к Пересмешникову. И тогда всё рассыплется ещё до того, как я начну действовать.

Но вариантов нет. Если я правильно сложил картину — Султан уже в сговоре с москвичами. Звонок Пересмешникова, суд в ускоренном режиме, задание на уничтожение «товара» — всё это звенья одной цепи. Султан решил слить меня, а взамен получить защиту от Москвы или долю в новой конфигурации власти на полуострове.

Теперь всё зависит от бывшего губернатора. Кого он боится больше — меня или тех, кто обещал ему деньги? Ставлю на то, что страх перед могилой окажется сильнее…

* * *

Кабинет Пересмешникова в Севастополе

Анатолий Гаврилович стоит у окна кабинета в Севастополе и смотрит на бухту. Вечернее солнце золотит воду, и если бы не разговор, который предстоит, он бы даже насладился видом.

За его спиной — двое. Рыков сидит в кресле у камина, закинув ногу на ногу. Лицо спокойное, руки сложены на колене. Сын Василий — на диване, развалился, как у себя дома. Впрочем, он и есть у себя, но при москвиче мог бы вести себя и сдержаннее.

— Итак, — начинает Рыков. — Суд завтра. Что дальше?

Пересмешников отворачивается от окна.

— Дальше — всё по плану. Щеглов получает срок, его этапируют. А потом на маршруте в Сибирь будут наши люди. Конвой с нужным составом, остановка в нужном месте. Там его встретят и обеспечивают тишину.

— А если он откажется?

— Не откажется, — Пересмешников подходит к столу и наливает себе воды. — Ему пообещали бешеные деньги за молчание. Когда он поймёт, что денег не будет, ему предложат выбор. Либо он говорит то, что нужно нам, и получает шанс выжить, либо…

Василий хмыкает с дивана.

— Либо не получает.

— Именно, — кивает Анатолий Гаврилович.

Рыков барабанит пальцами по подлокотнику.

— А что Скорпионов? Он может вмешаться?

— Нет, — Василий усмехается, — он будет занят собственным имуществом.

— Алчность, — говорит Рыков задумчиво. — Вы уверены, что мальчишка клюнет?

— Алчность его погубит, — Пересмешников-старший садится за стол и откидывается в кресле. — Этот пацан зарвался. Решил, что способен подмять под себя весь полуостров. Охотничьи отряды забрал, в губернаторы полез, землю скупает направо и налево. Нам и делать ничего не надо — он сам себя закопает. Надо лишь обеспечить конкретный маршрут для господина Щеглова, а дальше всё покатится само.

— Скорпионов не дурак, — замечает москвич. — Я читал его досье. То, что он провернул за последние месяцы…

— Не дурак, — соглашается Пересмешников. — Но молод и самоуверен. Это хуже глупости, потому что глупец осторожничает, а самоуверенный — нет.

Рыков качает головой, но возражать не спешит.

— Султан согласился?

Василий поднимается с дивана и подходит к бару в углу кабинета.

— Скорпионов у него поперёк горла, — говорит младший Пересмешников, доставая бутылку шампанского. — После того фокуса с Лопухиным — особенно. Он будет рад слить графа. Я встречался с его человеком позавчера, всё подтверждено.

— Положи обратно, — бросает отец.

Василий оборачивается с бутылкой в руке.

— Почему? — спрашивает с явным недоумением.

— Рано праздновать. Пока Щеглов не отработает своё, пока показания не будут зафиксированы и пока Скорпионов не окажется в наручниках — никакого шампанского.

Василий закатывает глаза, но ставит бутылку обратно.

— Пара дней, отец. Осталась пара дней и графёныш поплатится за всё, что сделал нашей семье.

Пересмешников смотрит на сына и ничего не отвечает. Он слишком хорошо знает, что в этой игре «пара дней» — вечность, за которую может произойти всё что угодно.

Особенно когда враг — граф Скорпионов.

* * *

Утро четверга начинается с того, что Оля не может застегнуть платье.

— Сева, — зовёт она из гардеробной. — Мне нечего надеть!

Захожу и вижу, что она стоит перед зеркалом в нижнем белье, а на кровати — три платья, ни одно из которых не сходится на животе. За последние дни она округлилась ещё заметнее.

— Евграфыч! — кричу в коридор.

Дворецкий появляется через минуту.

— Нужно платье для госпожи. Свободного кроя, приличное. У нас есть что-нибудь?

— Я распоряжусь, — кивает он и исчезает.

Через полчаса Оля одета в тёмно-синее платье, специально сшитое для беременных, свободное на животике. Сидит хорошо, живот почти незаметен. Оля крутится перед зеркалом и кивает сама себе.

Надо бы озадачиться подсчётом возможной даты родов, но это после суда.

— Поехали, — говорю.

На место приезжаем к десяти. Здание забито — заседание открытое. Здесь собрались всё, кому не лень: дворяне, простолюдины-зеваки, журналисты толпятся у входа, преграждая путь всем, щёлкают фотоаппаратами. Я прохожу мимо них, придерживая Олю за локоть. Она держится прямо, подбородок поднят.

Умница моя, знаю, как ей тяжело проходить через это, но я рядом и в случае чего быстро увезу её. Не хочу, чтобы она переживала.

Зал для заседания выбран самый большой, с высокими потолками и деревянными скамьями. Мест свободных почти нет. Я замечаю Ларина в первом ряду — он кивает мне. Пересмешников-старший сидит через проход, не смотрит в мою сторону.

Садимся в третьем ряду. Оля по левую руку, справа — двое, которых я не знаю. Мужчина средних лет с тонкими усами и женщина в шляпке. Они шепчутся, поглядывая на нас.

Думаю, уже многие в курсе, что это я инициировал разбирательство, к тому же моё имя и фото теперь знакомо многим, как кандидата в губернаторы. Это принесёт ещё больше сплетен, уверен, будут даже те, кто начнёт шептаться, а не сделал ли я это, чтобы получить место.

Чую, будет крайне занимательный период в моей жизни.

Заседание начинается с оглашения обвинения. Щеглова вводят — он выглядит хуже, чем вчера. Поди, ночью к нему приходили ещё гости, которые донесли необходимость сотрудничества с другой стороной, а не графом Скорпионовым. Павел Андреевич осторожно садится на скамью подсудимых и смотрит прямо перед собой, будто в зале больше никого и нет.

Первые часы тянутся медленно — показания свидетелей, документы, протоколы. Шум давит на уши, каждый считает нужным обсудить всё, что происходит на заседании. Ларин выступает после обеда, даёт показания по поводу финансовых схем Щеглова, к его журналистскому расследованию не подкопаться, факты — железные. Судья слушает, записывает.

Потом вызывают Олю, тут я напрягаюсь, но увы, этот момент она должна преодолеть сама — это её время, она многое сделала, чтобы оказаться здесь и подарить голос всем жертвам Щеглова.

Она поднимается, проходит к трибуне. Я вижу, как выпрямляется её спина и как она сцепляет пальцы перед собой — единственный признак волнения. Начинает говорить. Рассказывает о том, как работала в администрации, что видела, что слышала. О действиях Щеглова, о разговорах, которые не ведут с подчинёнными, непристойные предложения и всё, что произошло потом.

Зал притихает. А потом — шёпот. Сначала тихий, потом громче. Я слышу обрывки:

— … та самая служанка…

— … сначала с графом тёрлась, а потом в постель к графу залезла, теперь графиня, ещё и жалуется…

— … говорят, уже беременна…

Сжимаю зубы. Стискиваю подлокотник и молчу, устраивать скандал прямо в зале суда — плохая идея, есть шанс, что это приведёт к исключению нас из дела. Тут половина присутствующих только и ждёт, как мы оступимся. Но запоминаю каждого, кто позволяет себе недоброе слово в адрес моей супруги.

Оля продолжает говорить, не обращая внимания на пересуды — она молодец. Когда она возвращается на место, мужчина справа наклоняется к женщине в шляпке и шепчет достаточно громко, будто чтобы я услышал:

— Ну я же говорю — подстилка. Из грязи в князи, как это бывает. Подложилась под графа, забеременела и…

Разворачиваюсь к нему. Он осекается, увидев моё лицо. Открываю рот, чтобы сказать ему всё, что думаю, но в этот момент чувствую жар слева.

Оленька тоже повернулась к этим двоим, и видимо слышала их. Её рука лежит на деревянном подлокотнике скамьи. И дерево под её пальцами темнеет, дымится. Пальцы начинают светиться — тусклым оранжевым, как угли в камине. Подлокотник оплывает, теряет форму.

Ого… вот это мощь. Начинаю думать, что это вовсе и не малыш, может, Оленька и правда чего-то не знает о своих предках?

— Оля, — говорю тихо, стараясь отвлечь её, дабы она не спалила тут всё к чёртовой матери. — Оленька, посмотри на меня.

Она поворачивает голову. Глаза влажные, губы сжаты. Температура от неё исходит такая, что я чувствую её кожей — как будто рядом открыли печную заслонку. И я уже не единственный.

Кто-то рядом вскрикивает. Женщина в шляпке отскакивает в сторону, мужчина с усами вжимается в спинку стула, на котором сидит. Судья стучит молотком.

— Заседание приостановлено! Всем покинуть зал!

Все поднимаются и начинается экстренная эвакуация. Поднимаюсь и беру Олю за плечи — осторожно, потому что жар ощутимый. Я думал, что на меня эта магия действовать не будет, но похоже это не так.

— Тихо, солнце, — шепчу ей в ухо. — Дыши. Всё хорошо. Дыши.

Поворачиваюсь к мужчине с усами, который пытается протиснуться к выходу.

— Если с моей женой что-то случится из-за твоего поганого языка, — говорю ему, — я оторву тебе голову. И это не фигура речи.

Он бледнеет и исчезает в толпе. Женщина в шляпке уже у двери.

Вывожу Олю в коридор, где куда более свежий воздух. Нахожу пустую комнату — маленькую, с одним столом и парой стульев. Усаживаю её, достаю платок, смачиваю водой из графина на столе. Прикладываю к её лбу.

— Прости, — шепчет Оля. — Я не контролирую…

— Тише. Не извиняйся, если бы не твой пожар, я бы уже обернулся скорпионом и порвал бы их на части. А ты носишь нашего малыша, и он реагирует на твои эмоции, это не ты. Так что расслабься и просто дыши.

— Хорошо, — кивает она.

— И не волнуйся, эти двое получат по заслугам.

Свечение постепенно гаснет. Жар спадает. Через пять минут она уже выглядит нормально — бледная, уставшая, но температура в норме.

Собираемся выходить, прислушиваюсь к голосам в коридоре, где стоит гул как в улье. Слышу обрывки разговоров через приоткрытую дверь:

— … не может простая служанка обладать такой силой…

— … значит, она не та, за кого себя выдаёт…

— … наверное, Скорпионов женился не на простолюдинке, просто скрывает это зачем-то…

Усмехаюсь про себя. Вот так — минуту назад она была «подстилкой», а теперь уже загадочная незнакомка с тайным происхождением. Как быстро меняется настроение толпы, когда в дело вступает сила.

— Готова вернуться? — спрашиваю Олю.

Она кивает и поднимается. Берёт мою руку и крепко сжимает.

Возвращаемся в зал. Заседание возобновляется через двадцать минут. Мужчина с усами и женщина в шляпке пересели — теперь они на другом конце зала. Правильное решение.

Дальше всё идёт без происшествий. Выступают ещё свидетели, адвокат Щеглова лепечет что-то о смягчающих обстоятельствах, прокурор добивает. Бывший губернатор сидит на скамье, ссутулившись, и не смотрит ни на кого.

К шести вечера судья оглашает приговор.

— Двадцать лет каторги в Сибири, — звучит в тишине зала.

Щеглов даже не вздрагивает. Он знал, думаю, ему сообщили, когда предлагали деньги за молчание, ведь этот приговор был подстроен лишь с одной целью — подставить меня. Его уводят, и перед тем как он исчезает за дверью, наши глаза встречаются на секунду. Он еле заметно кивает. Отлично — осознал, что не стоит разбрасываться действительно ценными предложениями.

Слегка улыбаюсь и выхожу из зала, ведя за собой супругу. У дверей стоит Олег — капитан моей гвардии, сегодня в парадной форме. Ждёт, как я и просил.

— Олег, — подзываю его. — Видишь парочку у колонны? Мужчина с тонкими усами, женщина в зелёной шляпке.

Он смотрит в указанном направлении и кивает.

— Донеси до них, что не стоит разносить слухи про графиню Скорпионову. Вежливо, но доходчиво.

— Будет сделано, — кивает Олег и направляется к ним.

Веду Олю к машине. Она идёт молча, прижимаясь ко мне. Устала — видно по тому, как тяжело она шагает. В машине она кладёт голову мне на плечо и закрывает глаза ещё до того, как мы трогаемся.

Это её победа — она столько сделала, чтобы дойти до этой точки, а сейчас её отпустило напряжение. Можно выдохнуть, а это не так-то просто, когда столько времени горишь одним делом.

Дома помогаю ей подняться в спальню. Помогаю расстегнуть платье, лечь и укрываю одеялом. Она засыпает мгновенно — даже не успевает ничего сказать. Ложусь рядом, обнимаю её со спины. Жар от её тела мягкий, убаюкивающий, но в сон меня не клонит.

Лежу в темноте и думаю о завтрашнем дне. Щеглов получил срок. Этапирование — в ближайшее время. Если мой план сработает — у меня будет козырь. Если нет — у Пересмешникова и Рыкова появится оружие, которое они направят прямо мне в лоб.

Но сегодня я ничего не могу изменить. Остаётся только ждать Засыпаю с этой мыслью.

Утро пятницы начинается спокойно. Оля ещё спит, когда я спускаюсь к завтраку. Евграфыч подаёт яичницу, хлеб с маслом и крепкий чай. Беру мобилет и открываю утреннюю ленту новостей — привычка, которая появилась у меня в этом мире. Кто бы мог подумать, что я вообще буду чаёвничать из фарфоровых чашек и зваться графом…

Первая новость — приговор Щеглову. Это было ожидаемо, все СМИ будут мусолить эту тему, пока ещё какая-нибудь шишка не полетит со своего поста. Вторая — прогноз погоды. Третья…

Перечитываю заголовок. Потом текст под ним. И ещё раз. Не верб своим глазам.

«Граф Анатолий Гаврилович Пересмешников подал документы на участие в выборах губернатора Крыма. Регистрация подтверждена».

Откладываю мобилет. Смотрю в тарелку. Потом снова беру мобилет и перечитываю ещё раз, будто буквы могли измениться.

Нет, не изменились.

Пересмешников лезет в губернаторы. Вот этого я совсем не ожидал.

Похоже, он никак не может остыть и оставить свою идею фикс — уничтожить меня. Весь этот спектакль с Щегловым, подстава, давление — это не ради денег и не ради мести. Это расчистка поля. Убрать конкурента и сесть в кресло самому. Интересно, а москвич в курсе, что творится у него под носом? Или это их общий план?

Щеглова они потеряли, но кто-то же должен сидеть в администрации и подписывать нужные документы. Хм…

Откидываюсь на спинку стула и усмехаюсь. Что ж, Анатолий Гаврилович. Ты решил потягаться — давай потягаемся.