Контора графа Пересмешникова, г. Ялта

Мобилет звонит, когда Анатолий Гаврилович заканчивает разбирать бумаги по делу Щеглова. Номер знакомый — клиника, та самая, в которой он пытался упрятать мальчишку Скорпионова.

— Слушаю, — говорит Пересмешников, откидываясь в кресле, слегка раскачиваясь.

— Анатолий Гаврилович, добрый день, — голос Никольского слегка нервный. — Вы просили сообщать. Сегодня у нас был граф Скорпионов.

Пересмешников перестаёт покачиваться в кресле.

— Зачем?

— Привёз пациента. Какой-то фанатик, глава культа — напал на семью графа, Всеволод Алексеевич хочет, чтобы тот содержался здесь пожизненно. Оставил щедрое пожертвование.

— Это всё?

— Не совсем, — Георгий Станиславович запинается. — После оформления граф попросил прогуляться по территории. Я показал ему корпуса, потом он ушёл один. Я нашёл его у руин старой больницы, за оградой. Стоял среди развалин и сказал, что там погибла его мать.

Пересмешников молчит недолго, размышляя, мог ли Скорпионов что-то узнать.

— Что-нибудь делал там? Копал, трогал стены, расспрашивал о матери?

— Ничего такого. Просто стоял. Задал пару вопросов о причинах пожара, я сказал, что знаю только официальную версию.

— Хорошо, — говорит Пересмешников. — Пусть вынюхивает, там никаких следов не осталось. Двенадцать лет прошло.

— Я так и подумал, — соглашается врач.

— Если он приедет ещё раз — звоните сразу. И не показывайте ему архивы, если попросит. У вас их нет, всё сгорело, понятно?

— Понятно, Анатолий Гаврилович.

Пересмешников кладёт трубку и несколько секунд смотрит в стену. Потом нажимает кнопку на столе

* * *

Машина останавливается у крыльца, когда уже темнеет. Выхожу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. В голове до сих пор стоит лицо из иллюзии — то самое, чужое и одновременно знакомое до боли. Мать.

Евграфыч встречает у двери, забирает пальто. Спрашивает, как всё прошло.

— Борис на месте, — говорю коротко. — Больше он нас не побеспокоит.

Дворецкий с заметным облегчением кивает и уходит. Я поднимаюсь на второй этаж, и на полпути по коридору замечаю Клаца.

Краб крадётся вдоль стены с двумя тарелками, балансируя ими на клешнях. На одной — безе, на другой — нарезанная пастила. Идёт осторожно, как сапёр по минному полю, и так сосредоточен, что не замечает меня до последнего.

— Ты куда это? — спрашиваю, ибо мыслей у меня нет.

Клац вздрагивает, тарелки опасно накреняются, но он удерживает их — рефлексы у него отменные, особенно после последней мутации. Разворачивается ко мне и выпаливает он механическим голосом переводчика:

— Госпожа. Еда. Просила.

— Оля просила? — уточняю.

— Нет. Сам.

Усмехаюсь. Этот краб таскает ей сладости втихаря, как заботливый дедушка, который балует внучку за спиной у родителей. Оля наверняка в восторге — токсикоз токсикозом, а от безе она не откажется.

— Ладно, — говорю. — Носи, разрешаю. Но тихо, и если ей станет плохо от переедания — ты первый получишь.

Клац радостно щёлкает и собирается продолжить свой путь, но я останавливаю его.

— Выяснил, как Алиса открывает тайный люк?

Краб останавливается и ставит тарелки на подоконник, поворачивается ко мне и начинает щёлкать медленнее — серьёзно, как будто долго собирался с духом.

— Стена. Алиса. Знаю, как!

Опа. Не зря я приставил питомца следить за мачехой.

— Показывай.

Клац ведёт меня по коридору к портрету, где я не раз ощущал магическое покалывание. Краб останавливается у стены и щёлкает, изображая движение клешнёй.

— Булавка. Кровь. Сюда.

Он показывает точку на стене — чуть ниже рамы портрета, у третьего кирпича от угла. Потом изображает, как Алиса прокалывает палец и прикладывает к камню.

— Ты видел, как она это делала? — спрашиваю.

— Да. Ночь.

— И после этого стена открывается?

— Да. Бутылка. Пьёт. Закрывает.

Вот оно что. Зелье, которое она пьёт по ночам, спрятано в стене, и открывается на кровь. Кровь наследницы Сольпуги, если мои догадки верны.

— Спасибо, Клац, — говорю. — Ты молодец. А теперь бери свои тарелки и неси госпоже. Можешь таскать ей сладости, когда захочет, и без стеснения.

Краб довольно щёлкает, подхватывает тарелки с подоконника и скрывается за поворотом. Жду, пока его шаги стихнут. Потом подхожу к стене и смотрю на третий кирпич.

Глажу поверхность пальцами — ничего. Камень как камень, холодный и шершавый. Но кольцо Сольпуги на пальце теплеет — чуть-чуть, едва заметно, как и в прошлый раз.

Снимаю кольцо и прикладываю остриё к подушечке указательного пальца. Нажимаю и капля крови выступает сразу. Прикладываю палец к тому месту, куда показывал Клац.

Сначала ничего, но потом кирпич чуть вздрагивает под пальцем, как живой. И проваливается внутрь. За ним открывается ниша — неглубокая, в две ладони, выложенная изнутри тёмным деревом.

Внутри стоит бутылка. Тёмное стекло, без этикетки. Жидкости внутри — на две трети.

Беру её и рассматриваю на свет. Содержимое густое, тёмно-зелёное, почти чёрное. Принюхиваюсь — пахнет горькими травами.

Забирать нельзя — Алиса заметит, начнёт нервничать, а на нервах она может выкинуть что-нибудь непоправимое. Мне нужен образец, не более.

Возвращаюсь в кабинет, нахожу пустой пузырёк из-под чернил — ополаскиваю, вытираю, наливаю туда немного зелья. Ставлю бутылку обратно в нишу, прижимаю кирпич на место. Стена закрывается беззвучно, как будто ничего и не было.

Пузырёк прячу в карман и иду к Оле.

Она лежит в спальне, укрытая до подбородка, рядом на тумбочке — пустая тарелка из-под безе. Клац сработал оперативно.

— Привет, — говорю и сажусь на край кровати.

— Привет, — она открывает один глаз. — Как прошло?

— Борис на месте. Больше о нём можно не думать.

— А психушка? — она открывает второй глаз. — Узнал что-нибудь?

— Узнал, — киваю. — Но пока рано делать выводы. Мне нужно ещё кое-что проверить.

Оля смотрит на меня, и я вижу, что ей хочется спросить больше, но она решает, что я всё расскажу сам, когда буду готов.

— Полежишь со мной? — спрашивает она и пододвигается, освобождая место.

Ложусь рядом, не раздеваясь. Оля устраивает голову у меня на плече.

— А у тебя как день прошёл? — спрашиваю.

Она начинает рассказывать про Клаца, тошноту, но её голос быстро становится тихим, а ещё через минуту она просто засыпает. Токсикоз забирает у неё все силы, и я, к сожалению, никак не могу на это повлиять, кроме как обеспечить покой и условия, где будет всё, чего она хочет.

Я лежу и смотрю в потолок. Пузырёк с зельем жжёт карман, как раскалённый уголь. Завтра отнесу Льву. А сейчас — спать. Если получится.

Получается плохо. Часа в три просыпаюсь, перекладываю Олину руку с моей груди, укрываю её одеялом и выхожу из спальни. Иду в кабинет, достаю пузырёк и ставлю на стол.

Смотрю на него. Тёмно-зелёная жидкость в стекле выглядит безобидно, как травяная настойка. Но внутри этой настойки — ответ на вопрос, почему моя мать двенадцать лет живёт с чужим лицом.

Утром первым делом иду ко Льву. Он уже в лаборатории — ранняя пташка, как всегда. Ставлю перед ним пузырёк.

— Мне нужно знать, что это. Из чего сделано, как действует, можно ли сделать антидот.

Лев берёт пузырёк, откупоривает, нюхает. Его брови ползут вверх.

— Где вы это взяли⁈ — изумлённо спрашивает он.

— Неважно. Это конфиденциально. Можешь разобраться?

— Попробую, — он уже достаёт пробирки и инструменты. — Дайте мне немного времени.

Оставляю его работать и иду к Кабанскому. У Давида голова идёт кругом от новых обязанностей, но видно, что ему это нравится. На столе у него — карта Крыма, расчерченная на зоны карандашом, стопка писем от командиров и две чашки с остывшим кофе, к которым он так и не притронулся.

— Как дела, главнокомандующий? — усмехаюсь я и сажусь напротив.

— Бардак, — честно отвечает Давид. — Но управляемый. Смотри.

Он разворачивает карту. Крым разбит на шесть секторов — побережье, горы, степная зона, два городских района и порт.

— Ливнёв берёт побережье — у него люди привычные к воде, — тычет пальцем Давид. — Кеклик с отрядом идёт в горы, он там каждую тропу знает. Степь пока без командира.

— А Ялта?

— Город наш. Два отряда — Ужин и Иришка. Цыпа на связи, координирует.

— Оружие?

— Заказал партию у Глеба. Он ворчит, но делает. Говорит, ему нужен ещё один подмастерье — старый ушёл, а Фёдор один не вывозит.

— Найди ему подмастерье. Может, среди бойцов есть кто-то с руками.

— Уже смотрю, — кивает Давид. — И ещё — Каракуртов всё-таки прислал ответ. Входит со всем отрядом.

— Вот это хорошая новость.

— Угу. Но он хочет встретиться лично — обсудить условия, посмотреть тебе в глаза и всё такое.

— Назначь нам встречу на этой неделе.

Давид делает пометку в блокноте. Я встаю.

— Ты отлично справляешься, — говорю.

— А ты сомневался? — он ухмыляется.

— Всегда знал, что из тебя получится отличный командир.

Выхожу и иду обратно ко Льву. Прошло часа три — он вполне мог успеть разобрать зелье по составу.

В лаборатории пахнет горелыми травами, на столе разложены пробирки с разноцветным содержимым. Лев сидит над записями и чешет затылок.

— Ну? — спрашиваю с порога.

— Сложная штука, — говорит он, не поднимая головы. — Я понял, почему моё снадобье не до конца сработало на госпоже Алисе. Это же её?

— Ага. И почему же? — киваю, нет смысла отпираться, алхимик и сам всё понял.

— Потому что у неё поверх обычного состояния наложено скрытое заклинание. Мощное, многослойное. Моё снадобье било по симптомам — тревожность, бессонница, нервное истощение. А под ними сидит магическая конструкция, которую я даже не видел, пока не разобрал этот состав.

— Что за конструкция?

— Понятия не имею. Но она, судя по этому зелью, очень сильная… Пить нужно регулярно, иначе заклинание начнёт разрушаться, и последствия будут непредсказуемыми.

Я молчу. Лев смотрит на меня, ожидая реакции.

— Можно сделать противоядие?

— Можно, — кивает Лев. — Но мне нужен один ингредиент, которого у меня нет.

— Какой?

— Лунный морозник. Правда, есть проблема…

— Куда ж без них, — вздыхаю и качаю головой. — Говори.

— Редкая трава, растёт только в местах с высокой концентрацией магии.

— Изнанка?

— Если повезёт. Он растёт на открытых полянах, но при этом любит тень. Стебель серебристый, листья — как у обычного морозника, только с белой каймой. Сложно перепутать с чем-то другим, — объясняет алхимик.

— Купить получится?

— Боюсь, нам нужно столько, что просто не хватит средств, господин.

— Ясно. Значит, найду, — говорю. — Сколько тебе нужно?

— Три-четыре стебля. Корни не трогайте — вся сила в листьях.

Выхожу из лаборатории и иду за снаряжением. Медлить нельзя — Алиса пьёт зелье каждую ночь, и никто не знает, к каким последствиям это приведёт. Сможет ли она что-то вспомнить, если нейтрализовать эту гадость?

Через двадцать минут я уже на Изнанке. Один — без отряда, без Давида и без подстраховки. Глупо? Может быть. Но тащить кого-то за собой — значит объяснять, зачем мне трава, а сейчас это ни к чему.

Иришка открыла мне портал в самое подходящее место, где может быть этот лунный морозник по данным магических сигнатур. Что ж, пришло время поискать то, что поможет решить проблему. Иду в глубь леса.

Серебристый стебель, белая кайма на листьях. Открытые поляны, тень крупных деревьев. Шагаю, раздвигая ветки и осматривая всё очень внимательно. Бита покоится на поясе на всякий случай.

Первую поляну нахожу через полчаса. Круглая прогалина между тремя огромными деревьями, земля покрыта мхом и мелкими цветами. Но ни одного серебристого стебля. Иду дальше.

Вторая поляна — минут через двадцать. Здесь у корней дальнего дерева я замечаю блеск. Серебристый, как описывал Лев. Подхожу ближе, наклоняюсь — стебли тонкие, высотой по колено, листья с белой каймой. То, что надо.

Протягиваю руку и останавливаюсь. Что-то не так. Мох вокруг стеблей шевелится — не от ветра, ветра здесь нет. Шевелится сам по себе, будто под ним дышит что-то крупное.

Отдёргиваю руку и отступаю на шаг. И правильно делаю — из мха вырастает корень. Толстый, бурый, покрытый наростами. Хлещет по тому месту, где только что была моя ладонь. Ещё один корень вылезает слева, третий — справа.

Огромное, с чешуйчатым стволом дерево — оно не просто здесь растёт, оно охраняет поляну. Корни выползают из земли, как щупальца, и тянутся ко мне. Ага… найти морозник не проблема, проблема — добыть его из лап хранителя.

Отпрыгиваю. Первый корень бьёт в землю — во все стороны летят комья грязи. Второй обвивается вокруг моей щиколотки, и я рублю его хвостом скорпиона из кольца. Корень лопается с мокрым хрустом, из среза течёт густой сок, и дерево содрогается.

Почти сразу чувствую вибрацию через подошвы. Ещё два корня бьют одновременно, едва успеваю увернуться от одного, второй отбиваю битой. Отдача такая, что меня сносит на три метра.

Ничего подобного на Изнанке я ещё не встречал. Монстры — да, твари с клешнями и зубами — бывало. Но ожившее дерево, которое дерётся корнями? Это что-то новенькое. Надо будет захватить домой и его части, вдруг Льву пригодятся.

Перекатываюсь и встаю.

— Что ж, потанцуем…

Выставляю биту вперёд и прикидываю, где может быть макр, чтобы вырвать его. Дерево выпускает ещё корни — пять, шесть, я уже не считаю. Они бьют по земле, поднимая фонтаны грязи, и ползут ко мне со всех сторон.

Отступать некуда — за спиной второе дерево, и оно тоже начинает шевелиться.

Ладно. По-хорошему не выходит.

Концентрирую силу в ладони — она откликается мгновенно, как будто ждало. Бью направленным пламенем по ближайшему корню. Он взрывается изнутри, а остатки тлеют на земле. Следующий корень отправляю следом. Ещё один.

Дерево гудит, ствол трещит, но корни не прекращают лезть — вот это регенерация! Не знаю, но с такой скоростью отращивать свои части не может, наверное, никто.

Тогда иду ва банк и бью битой по стволу со всей дури. Импульс вгрызается в чешую — она лопается, как керамика, обнажая светлую древесину. Дерево вздрагивает, корни замирают на секунду.

Бью ещё раз — в то же место. Трещина расходится, ствол кренится. Корни начинают втягиваться обратно в землю, как потревоженные змеи. Не теряю времени. Бросаюсь к морознику, хватаю стебли — раз, два, три, четыре. Обламываю у основания, сую за пазуху. Серебристые листья холодят кожу через рубашку.

Второе дерево выпускает корень — последняя попытка. Проскальзываю между двумя щупальцами и выбегаю с поляны. За спиной гудит, трещит, но преследовать деревья меня не могут — они привязаны к месту.

Останавливаюсь через сотню метров, перевожу дух. Руки в земле, на правой — царапина от коры, рубашка порвана на плече. Но стебли целы — четыре штуки, как просил Лев.

Обратный путь занимает меньше времени. Выхожу через портал возле имения и быстрым шагом топаю внутрь. Лев ждёт в лаборатории — вижу по его лицу, что он не уходил с утра.

— Держи, — кладу стебли на стол. — Четыре штуки, корни не тронуты.

— Отлично! Вот это скорость, граф! — восхищается алхимик.

Он хватает растения и тут же начинает работать — обрывает листья, растирает в ступке, добавляет что-то из своих запасов. Я стою рядом и смотрю, как под его руками травяная кашица стремительно превращается в светлую жидкость — почти прозрачную, с лёгким серебристым оттенком.

— Готово, — говорит он через час, разливая жидкость по двум небольшим флаконам. — Одна доза — один флакон. Действие начнётся через несколько минут после приёма. Заклинание начнёт распадаться постепенно. Но я не знаю, как это скажется на самочувствии…

— В каком смысле?

— В прямом. Заклинание сидит в вашей мачехе полтора десятка лет. Тело привыкло к нему, как к собственной коже. Когда оно начнёт исчезать — может случиться шок. А может и что-то похуже.

— Понял, — говорю и забираю флакон. — Спасибо, Лев.

— Будьте осторожны, — говорит он мне вслед.

Нахожу Алису в гостиной — она сидит с вышивкой у окна.

— Привет, — говорю, садясь рядом. — Я тут кое-что тебе принёс.

Она поднимает голову и смотрит на флакон в моих руках.

— Что это?

— Лекарство. Лев приготовил. Это поможет тебе с бессонницей и тревогой.

— Лев уже давал мне лекарство, — она хмурится. — Не помогло.

— Это другое. Он разобрался, в чём была проблема. Прошу тебя — выпей.

Понимаю, что рискую. Побочные эффекты могут оказаться непредсказуемы. Но мне нужно, чтобы заклинание спало…

Алиса смотрит на флакон. И я вижу, как меняется её лицо. Будто что-то внутри неё просыпается и кричит: не пей! Глаза стекленеют, руки замирают на вышивке.

— Мне нужно идти, — говорит она ровным, почти механическим голосом и встаёт.

Твою-то мать. Опять этот защитный механизм!

Встаю и перехватываю её за руку. Алиса дёргается — не сильно, скорее рефлекторно. Смотрит на меня пустыми глазами.

Кольцо Сольпуги на моей руке вспыхивает теплом. Я чувствую, как сила богини проходит через кольцо в мою ладонь и через неё — в Алису.

Она замирает. Пустота в её глазах тает — медленно, как лёд в тёплой воде. Она моргает, и к ней возвращается живой, осмысленный взгляд.

Сила Сольпуги влияет на Алису, потому что Алиса — из её рода, и успокаивает защитный механизм заклинания. Я догадывался, что это может помочь, и теперь получил подтверждение.

— Сева? — Алиса смотрит на меня растерянно. — Что случилось? Я…

— Всё хорошо, — говорю. — Ты просто задумалась. Выпей, пожалуйста.

Протягиваю флакон. Она осторожно берёт его. Я не отвожу взгляда.

— Пожалуйста, — повторяю.

Алиса подносит флакон к губам и выпивает одним глотком. Ставит пустую склянку на подоконник.

— Горькое, — морщится она.

Десять секунд ничего не происходит. Потом Алиса покачивается. Хватается за спинку кресла, промахивается, и я ловлю её за плечи.

— Сева, — говорит она, и голос у неё плывёт, — мне нехорошо…

— Я здесь, — говорю и усаживаю её обратно в кресло. — Держись за меня. Надо потерпеть, но скоро всё будет в порядке, обещаю

Она крепко хватает мою руку — пальцы ледяные. Глаза Алисы закатываются, веки опускаются. Тело обмякает, голова откидывается на спинку кресла.

Прижимаю пальцы к её шее — пульс есть, частый, но ровный. Дышит — грудь поднимается и опускается. Жива.

Стою над ней и и в голове пульсирует одна-единственная мысль.

Надеюсь, я не убил её…