Итак, пришла пора закрыть один из вопросов. Ну или открыть и копнуть поглубже, как посмотреть.

Спускаюсь в подвал. Борис сидит в углу на матрасе, прислонившись спиной к стене, и смотрит в одну точку. Похудел за это время — скулы торчат, руки тонкие. Но глаза те же. Фанатичные. Такие люди не меняются, вообще сомневаюсь, что он в своём уме, думаю, его уже не излечить.

При моём появлении он даже головы не поворачивает.

— Собирайся, — говорю. — Тебе пора.

Борис молчит секунду, потом медленно поднимает взгляд.

— Куда? — голос сиплый, давно ни с кем не разговаривал.

— В клинику. Там тебе будет лучше, чем здесь. Может, они смогут тебе помочь.

Он вскакивает так резко, что охранник за моей спиной дёргается к оружию. Но Борис не бросается — стоит, дышит тяжело и смотрит на меня исподлобья.

— Я не псих, — цедит он. — Ты не имеешь права!

Тяжело вздыхаю. Если бы только психи признавали, что у них есть проблемы, насколько было бы проще, но увы.

— Ты напал на мою семью, Борис. Организовал культ, промывал людям мозги, чуть не угробил моих людей. По-хорошему, тебя следовало бы сдать следствию, и ты бы поехал на каторгу. Но я человек добрый, так что проведёшь остаток дней в тёплой палате с трёхразовым питанием.

— Я служил богу! — он повышает голос. — Хамелеон избрал меня! Ты не понимаешь, что делаешь, граф!

— Хамелеон тебя использовал, — говорю ровно. — А ты столько натворил, что тебя можно сгноить где-нибудь на Изнанке. Так что просто цени, что тебя отправляют в больницу.

Борис открывает рот молча, как рыба. Слова у него кончились, а злоба — нет. Охранники подхватывают его под локти, он дёргается, упирается пятками в пол, но двое здоровых мужиков тащат его к лестнице без особых усилий.

— Отпустите! Я буду жаловаться! Это произвол!

— Жалуйся, — бросаю ему вслед. — В клинике наверняка есть книга жалоб.

Поднимаюсь следом и нахожу Олега у крыльца. Он уже в курсе, что я куда-то еду, хоть и не знает, куда. Стоит у Вепря, ждёт приказа.

— Олег, пока меня не будет — займись одним вопросом.

— Да, господин! — он тут же выпрямляет спину.

— Мне нужны нормальные камеры под казармами. С решётками, вентиляцией, запорами. Чтобы в следующий раз не тащить пленников в подвал имения, где спит моя семья.

— Сделаю, — кивает он. — Есть пожелания по размеру?

— На четыре-пять человек для начала. Если понадобится больше — расширим. Найди строителей, согласуй с Евграфычем, но чтобы к концу месяца было готово.

— Понял.

— И Молота припряги, — усмехаюсь, — а то он устроился у меня как в гостинице.

— Слушаюсь, — Олег кивает и быстрым шагом уходит к дому.

Бориса грузят в машину, руки ему вяжут перед собой — на всякий случай. Он бормочет себе под нос, то ли молитву, то ли проклятие. Садимся и трогаемся. Позволяю себе откинуться и немного расслабиться.

Дорога до клиники занимает чуть больше часа. Борис затихает минут через десять — то ли смирился, то ли устал сопротивляться. Смотрит в окно и молчит. Охрана рядом, двое на заднем сиденье, я впереди.

Я молчу тоже, но по другой причине. Часы Сольпуги лежат во внутреннем кармане пиджака, и я чувствую их тяжесть, не физическую, а магическую, которая давит на ядро. Сегодня я впервые их испытаю. И место для этого выбрано не случайно.

Клиника стоит на холме, за ней — кипарисовая роща, а ещё дальше, за оградой и заросшей тропой — то, что осталось от старого здания. Сгоревшая психиатрическая больница, где двенадцать лет назад содержалась Василиса Скорпионова. Моя мать. Та, что якобы погибла в пожаре, но тело которой так и не нашли.

Сегодня я хочу своими глазами увидеть то, что произошло в этом злополучном месте.

Новая клиника выглядит неплохо: белые стены, ухоженные клумбы, кованая ограда. Ничего общего с тем местом, из которого я сам когда-то сбежал в самом начале этой новой жизни. Хотя кто знает, что творится за закрытыми дверями.

У входа нас встречает главврач — полный мужчина лет пятидесяти в белом халате, с аккуратной бородкой и и внимательно рассматривает меня. Представляется Георгием Станиславовичем Никольским, жмёт руку и ведёт в кабинет.

— Граф, я получил ваше письмо, — говорит он, усаживаясь за стол. — Но хотелось бы услышать подробности лично.

— Всё просто, — сажусь напротив. — Борис, бывший глава культа, содержался в другом учреждении, сбежал, организовал нападение на мою семью. Человек нездоров — это очевидно любому, кто поговорит с ним дольше пяти минут. Мне нужно, чтобы он находился здесь. Пожизненно.

Георгий Станиславович кивает, делает пометку в журнале.

— Мы осмотрим его, проведём обследование. Если подтвердится диагноз — оформим как положено.

— Диагноз подтвердится, — говорю. — И вот ещё.

Достаю толстый конверт и кладу на стол. Достаточная сумма, чтобы главврач не задавал лишних вопросов ближайшие лет десять.

— Пожертвование на развитие клиники, — поясняю. — И личная просьба — если с ним что-то случится или кто-то попытается его забрать, я хочу знать первым.

— Разумеется, граф, — Никольский убирает конверт в ящик стола. — Будьте спокойны.

Бориса уводят. Он оглядывается на меня из коридора — в глазах ненависть, но мне кажется, что в них мелькает смирение. Я смотрю ему вслед без жалости. Этот человек едва не убил Олю и моих людей. Пускай радуется, что жив.

— Георгий Станиславович, — говорю, вставая. — У меня ещё одна просьба, если позволите. Хотел бы осмотреть вашу территорию. Слышал, вы расширяетесь, и мне любопытно, что здесь есть. Возможно, я смогу помочь ещё чем-то в будущем.

Врач расплывается в улыбке — пожертвование уже работает. А жадный до денег директор мне на руку, услышав волшебное слово, перестаёт соображать.

— Конечно, конечно! Пройдёмте, я покажу вам корпуса.

Мы идём по территории. Никольский рассказывает про новое крыло, палаты, программу реабилитации и ещё кучу всего. Я киваю, задаю правильные вопросы, изображаю заинтересованного мецената. А сам поглядываю в сторону кипарисовой рощи и ограды, за которой угадываются тёмные контуры руин.

— Спасибо, — говорю после экскурсии. — Впечатляет. Я, пожалуй, прогуляюсь ещё немного, если не возражаете. Подышу свежим воздухом.

— Пожалуйста, граф, территория в вашем распоряжении, — Георгий Станиславович откланивается и уходит к себе.

Жду, пока он скроется в здании, потом иду к роще. Тропинка между кипарисами едва заметна — давно заросла травой. Ограда здесь старая, местами ржавая. Иду вдоль неё и через минуту нахожу то, что искал — пролом. Два прута отогнуты, между ними щель, через которую может протиснуться взрослый мужчина.

Усмехаюсь. Надо же, как символично. Когда-то я сам сбежал из психушки через примерно такую же дыру в заборе. Только тогда бежал от прошлого, а сейчас лезу прямо к нему.

Протискиваюсь. По ту сторону ограды — заросли шиповника, а за ними открывается площадка, на которой стоят руины. Стены закопчённые, крыша провалена, окна — чёрные дыры. Сорняки проросли через трещины в фундаменте, такое себе зрелище…

Двенадцать лет природа делала своё дело, и от больницы осталось немного.

Достаю часы. Латунный корпус тёплый, будто нагрелся от тела. Открываю крышку — стрелки стоят на двенадцати. Кольцо Сольпуги чуть покалывает палец, реагируя на собрата, но терпимо.

Глеб сказал — против хода. Крутить стрелки назад. Берусь за минутную и веду её влево. Медленно, осторожно, кто знает, что здесь произошло за эти годы…

Сначала ничего, начинаю сомневаться, что артефакт вообще работает.

Но потом воздух перед глазами дрожит — едва заметно, как марево над раскалённым асфальтом. Руины подёргиваются рябью и начинают меняться.

Стены выпрямляются. Копоть исчезает, превращается в белую штукатурку. Оконные проёмы затягиваются стёклами — мутноватыми, больничными. Крыша нарастает обратно, черепица ложится рядами. Сорняки тают, на их месте проступают дорожки, скамейки и клумбы с кустовыми розами.

Я стою посреди призрачной больницы — она полупрозрачная, мерцает по краям, но детали чёткие. Даже надпись над входом проступила: «Крымская губернская лечебница для душевнобольных».

Продолжаю крутить стрелку. Появляются силуэты — размытые, светящиеся бледно-голубым. Люди. Пациенты в халатах, санитары, кто-то в форме охраны. Они двигаются быстро, как на ускоренной плёнке — день за секунду, неделя за несколько. Лица пока не разобрать.

Кручу дальше. Глеб не объяснял, как точно попасть в нужную дату. Но по мере того как стрелка ползёт, здание меняется — то ярче, то тусклее, и люди в нём сменяются, как кадры. Я кручу то в одну сторону, то в другую, пытаясь поймать ночь пожара.

В какой-то момент стрелка упирается. Ладонь покалывает сильнее, а кольцо Сольпуги начинает жечь. И тут картинка замирает.

Ночь. Коридоры больницы тускло освещены стандартными макровыми светильниками. Силуэты теперь чётче, я различаю лица. Пациенты спят за запертыми дверьми. Охранник сидит у входа и читает газету — вполне себе обычный вечер.

Захожу внутрь здания. Стены иллюзорные прямо поверх руин — я прохожу сквозь них и попадаю сразу в палаты. Здесь стоят койки, а на них спящие люди. Решётки на окнах. Антимагические кандалы у некоторых на руках.

В конце длинного коридора двойная дверь с решёткой. За ней — комната побольше, человек на шесть. Койки стоят вдоль стен, и на одной из них сидит женщина.

Останавливаюсь. Сердце бьёт в рёбра так, что слышу удары в ушах. Сомнений нет — Василиса. Моя мать. Я никогда не видел её — ни на портретах, ни на фотографиях, Алиса говорила, что отец уничтожил всё после её «гибели». Но я знаю, что это она.

Кольцо Сольпуги горит так, будто вот-вот прожжёт кожу до кости.

Она очень красивая и совсем молодая. Тёмные волосы собраны в узел, лицо худое, бледное. На запястьях антимагические наручники — массивные, из тёмного металла. Она сидит прямо и смотрит в стену перед собой, но губы шевелятся, будто что-то считает, а может молится.

Но Сольпуга к тому времени уже не откликалась на просьбы своих последователей.

Рядом с Василисой ещё четверо: две женщины постарше, девушка с забинтованной головой и бабулька. Девушка совсем юная, почти подросток. Спит, свернувшись на койке.

Тут дверь открывается, вырывая меня из мерного изучения обстановки. Входят двое охранников. Не санитары — именно охрана, в форме, с оружием. И что им надо? Очень надеюсь, это не то, о чём я думаю.

Один из них подходит к спящей девушке и толкает её в плечо. Она просыпается, моргает, не сразу понимая, что происходит. Второй охранник хватает её за руку и тянет с койки. Раздуваю ноздри от злости, но сделать ничего не могу — это уже случилось много лет назад.

Девушка упирается. Начинает говорить что-то — я не слышу звуков, часы показывают только образы, но по её лицу вижу — умоляет. Охранник бьёт её по лицу. Она падает на пол. Второй достаёт из-за пояса что-то короткое, тёмное. Может, дубинку.

Василиса резко встаёт с койки.

Первый охранник оборачивается к ней и делает предупреждающий жест, а затем рявкает, указывая пальцем на койку. Но моя мать явно не выполняет. Стоит, и я вижу, как на её лице проступает нечто, от чего у меня перехватывает дыхание.

Второй охранник наклоняется к девушке на полу. Короткое движение рукой — тёмный предмет опускается. Девушка дёргается и замирает. Больше не шевелится.

Ну ничего себе. Выходит, пациенты здесь не просто умирали от экспериментов. Охрана их убивала. Хладнокровно, буднично, как забивают скот. Какого хрена тут происходило? Эта девушка неудачный эксперимент? Почему её убили, ещё и на глазах у остальных?

Хотя последнее могу понять — чтобы другие боялись и не рыпались. Мерзко от этого всего.

Василиса делает шаг. Охранник поворачивается к ней. И в эту секунду антимагические наручники на её запястьях вспыхивают белым и раскаляются, будто внутри них зажглась печь. Металл лопается, отлетает кусками, аж пригибаюсь, хотя мимо меня пролетает лишь призрак наручников. Они падают на пол, дымясь.

Первый охранник хватается за оружие, но поздно. Из ладоней Василисы бьёт огонь — раскалённая волна, от которой воздух в палате плывёт, а стены покрываются чёрными пятнами. Да… такая мощь мне пока недоступна.

Моя мать была поистине сильной волшебницей, а я теперь знаю, куда стремиться.

Два тела падают почти одновременно. Охранники даже не успевают закричать.

Василиса стоит над ними секунду, дышит тяжело. Потом поворачивается к мёртвой девушке. Наклоняется. Поднимает тело — осторожно, как ребёнка. Несёт к своей койке и укладывает на простыню.

Сначала мне это кажется правильным, она заботится о бедняжке. Остальные пациенты вжимаются в стены. Бабулька закрывает лицо руками.

Василиса встаёт над койкой с телом девушки и вытягивает руки. Огонь из её ладоней обрушивается на простыню, матрас и деревянную раму кровати. Пламя взвивается до потолка и перекидывается на стены. Пациенты дают дёру из палаты быстрее, чем я успеваю заметить их движение.

Мать сожгла больницу сама. Подложила тело девушки вместо себя. Значит, она планировала побег — или решилась в ту секунду, когда охранник убил пациентку у неё на глазах? Не важно, вышло как вышло — она сбежала.

Огонь расползается по коридору. Силуэты людей мечутся, бьют в двери. Василиса бежит в противоположную сторону — мимо палат, горящих стен, куда-то вниз по лестнице.

Я иду за ней, проходя сквозь иллюзорные стены, где не мешают руины. Василиса спускается в цоколь, мне приходится постараться, чтобы угнаться за ней, раскидывая по пути балки и камни, которые валяются у меня на пути.

Она поворачивает в тёмный коридор и забегает в небольшую комнату — кладовая или подсобка, без окон, с какими-то шкафами вдоль стен.

Дверь за ней закрывается. И к моему удивлению я упираюсь почти в нетронутую пожаром дверь. Выламываю её, превращаясь в скорпиона — другие методы просто не работают.

Но к моменту, когда я попадаю внутрь. Василисы нет. Шкафы, ящики, в углу какая-то истлевшая ветошь — но ни двери, ни люка. Мать вошла сюда и исчезла.

Жду. Огонь подбирается к комнате, потолок в коридоре уже провис. Дым заполняет помещение, и мне делается не по себе, хотя я прекрасно понимаю, что это иллюзия. Время идёт, но Василиса не выходит.

Внутри всё холодеет. Неужели здесь она и погибла? Задохнулась в дыму, не успев выбраться? Может, тайный ход завалило, или его вовсе не было, и она просто спряталась, надеясь переждать?

Мало ли когда она написала это письмо?

Нет. Не может быть. Я в это не верю! Тело не нашли — ни в этой комнате, ни где-либо ещё. Значит, она выбралась.

Выхожу наружу, поднимаюсь обратно на площадку перед зданием. Больница полыхает. Крыша проседает, из окон третьего этажа рвётся пламя, искры летят в ночное небо, а пациенты и врачи бегают вокруг и пытаются всё потушить.

И тут я замечаю движение в кустах у дальнего края здания. Там, где заросли шиповника подступают почти к фундаменту. Это далеко от общей массы людей, но достаточно близко к зданию, чтобы предположить, что это тайный ход.

Женщина. В больничном халате, босая, с растрёпанными волосами. Поднимается из зарослей — снизу, будто вылезла из-под земли.

Бегу туда, ноги будто сами несут меня через призрачный двор. Добегаю до кустов. И вижу: люк. Небольшой, деревянный, сейчас заваленный землёй и корнями шиповника. Но в иллюзии он открыт.

Вот как она спаслась. Подземный ход из кладовой к этому люку. Выходит, она готовилась, а случай с пациенткой просто стал удобным поводом.

Кто и для кого прорыл ход — неизвестно. Может, построили вместе с больницей, может, кто-то из персонала сделал запасной выход. Не суть. Главное — Василиса знала о нём.

Женщина в больничном халате вдали притормаживает и оглядывается на горящее здание.

Лицо полупрозрачное, как всё в этой иллюзии, но черты различимы. Я смотрю на неё и чувствую, как земля уходит из-под ног. Потому что лицо, которое я вижу — не лицо Василисы. Не то лицо, что было наверху, в палате.

Она его сменила. Прямо здесь, в туннеле или ещё в кладовой. Надела другое, чужое, как маску — только не маску, а саму себя перекроила.

— Охренеть. Да не может этого быть, — выдыхаю я.

— Всеволод Алексеевич! Где вы?

Голос Георгия Станиславовича раздаётся из-за ограды, и я захлопываю часы одним движением. Иллюзия гаснет мгновенно — ни перехода, ни затухания. Только что передо мной горела больница и стояла женщина, а теперь — руины, сорняки и тишина.

Прячу часы в карман. Руки подрагивают, но голову я держу ясной. Никто не должен видеть то, что я. Ни врачи, ни охрана, ни кто бы то ни было ещё.

Никольский показывается у пролома в ограде — запыхавшийся, в белом халате, который тут же цепляется за ржавый прут.

— Граф! Вот вы где! — он протискивается через щель и семенит ко мне. — Я вас потерял, вы ушли, и никто не мог сказать куда.

— Простите, — говорю спокойно. — Здесь погибла моя мать. Двенадцать лет назад, в пожаре. Хотел посмотреть на это место.

Врач замирает. Выражение на его лице меняется — суетливость уступает место неловкости. Интересно, он не знал или хорошо играет?

— Ох, — говорит он. — Я не знал. Простите, граф, я не хотел…

— Всё в порядке, — поднимаю руку. — Скажите, а вы давно здесь работаете?

— Шесть лет. Клинику построили через пять лет после пожара, я пришёл через год после открытия.

— То есть старого здания вы не застали?

— Нет, только руины. Увы. Его так и не стали восстанавливать — земля перешла губернии, построили новый корпус на безопасном расстоянии.

— Известно ли что-нибудь о причинах пожара?

Георгий Станиславович пожимает плечами.

— Официально — неисправность котельной. Но я слышал от местных, что ходили разные слухи. Впрочем, слухи всегда ходят вокруг подобных мест.

— Понятно, — киваю. — Спасибо. Я, пожалуй, поеду. Если что-то понадобится по Борису — звоните.

Мы выбираемся обратно через пролом. Врач провожает меня до машины, прощается. Я сажусь, закрываю дверь и откидываюсь на сиденье.

Охранник за рулём ждёт команды.

— Домой, — говорю.

Машина трогается, а я закрываю глаза и прокручиваю в голове то, что видел.

Теперь многое встаёт на свои места. Я открываю глаза и смотрю на дорогу.

Теперь я знаю, как выглядит моя настоящая мать. Знаю, что она жива и невредима. И знаю, что торопиться нельзя. Одно неверное слово — и всё может рухнуть.

Надо действовать тонко…