Кто-то ляжет на дно, кто-то в стылый песок,

Но раздуты угли́ и отмерян наш срок.

Ты не плачь на яру, утирай рукавом,

Если сгинем — то станем для города рвом.

— ОРУДИЯ К БОЮ! — рявкнул я так, что горло ободрало.

«Разящий» довернулся и встал бортом. Потесь под ладонью ходила, живая от струи, и я держал её, как норовистого коня за холку.

— Клещ! Ровно неси, не рыскать!

— Несём, Кормчий!

Струги шли вразвалку.

Полтораста саженей, и ни один из них не спешил, потому что спешить было незачем. Так подходят к столу, где уже накрыто. Сколько времени они уж так подходили к купцам. Рыбаков трясли, последнее отбирая. Плотогонов доили и всякого, кто сунулся на эту воду, чтобы прокорм себе добыть или товар привезти. Одна у них работа — подойти, зацепиться, взять своё. Работа непыльная, кормная. Они ведь и к нам прошлый раз так подходили, и рыжий десятник брал у Беса серебро не глядя, зевая во всю пасть.

Сучьи дети. Сейчас поглядим, кто дальше на реке хозяином будет.

— Хвощ! Ближний твой!

— Вижу его, вижу, миленького! — наводчик уже лежал на колоде, притираясь щекой к дереву. — Кувалда, хвост вправо! Ещё! Стой, зараза, стой!

На носу первого струга стоял старший. Шелом у него был с чеканкой, чешуйчатый панцирь, борода чёрная, коротко стриженая. Панцирь на солнце играл — начищенный, ухоженный, ни разу, видать, не побитый. Ну павлин, слов нет. Вырядился как на именины. Он что-то говорил своим через плечо, не оборачиваясь, и лениво так рукой помахивал. И по этой лени было ясно всё: он расписывает, кому куда встать при досмотре. Кому за грузом лезть, кому кошель держать. Обычное утро, обычная жирная лодья, которую пощипать надо. К обеду обернёмся.

Двое волокли на нос крючья.

— Прон! Клин на палец!

— Есть на палец!

Сто двадцать.

Гребцы мои держали ровно, как на смотре, только лопатки под рубахами ходили. Каждый второй из них этим стругам кланялся, когда мы караван из Устья вели. Бес у зарядного ларя раскладывал картузы, будто взвешивал, и глаза у него были нехорошие. Рыжий рядом молчал, но Рыжий всегда молчал. По нему злость видно иначе. У него уши краснеют.

И тут чернобородый замолчал.

Я видел, как он оборвал себя на полуслове и уставился на наш борт. Затем повернул голову — сперва к одному стволу, потом к другому. За его спиной поднялся с банки гребец, вытянул шею и ткнул пальцем.

За ним второй. Третий полез к борту, отпихивая соседа.

Ветер шёл от них, и слова долетали до нас клочьями.

— … не таран это, у тарана один…

— … обмотано железом, гляди…

— … брёвна везут, дурни, крепить поленились…

Гадали они что за штуки у нас на носу и корме.

Ах ты ж, паскуда чернобородая. Ты гадаешь.

Один коротко засмеялся, будто икнул. И второй подхватил, и третий. Над водой пополз этот жиденький смех — смех людей, которые не боятся ничего, потому что их не били никогда.

Я разогнулся на помосте и набрал полную грудь.

— СЛЫШИТЕ⁈

Гребцы не обернулись, но спины у них закаменели.

— Смеются, братцы! Над нами смеются! — Голос мой пошёл над палубой, и я не сдерживал его. — Идут как на гулянье! Вразвалочку! Помните, как мы им кланялись⁈ Как серебро в тряпице совали⁈

— ПОМНИМ! — рявкнуло с вёсел.

— Они и нынче так думают! Что мы стопорим, кошель вынем да рожу в палубу! — Я оскалился в их сторону, хотя видеть они этого не могли. — Ну так объясним им, кто на этой реке гость! Хвощ!

— ЗДЕ-Е-ЕСЬ! — рыкнул артиллерист, не отлипая от ствола.

— Объяснишь ему, как опасна артиллерия⁈

— ОБЪЯСНЮ, КОРМЧИЙ! ДОХОДЧИВО ОБЪЯСНЮ!

Палуба зло взвыла разом.

— Вот так! — оборвал я. — Работаем.

И стало слышно, как скрипят уключины.

Сто.

Теперь время потянулось. Вода шла вдоль борта, солнце пекло затылок, а струги всё ползли и ползли, будто нарочно. Луня у зарядного ларя шевелил губами и считал сажени. Мал вцепился в борт обеими руками и не отпускал. Кувалда стоял с прибойником, набычившись, и жевал соломину. Соломина ходила из угла в угол.

От пальника в руке Хвоща тянулась ниточка дыма. Наводчик мерил прищуренным глазом расстояние.

На струге разбирали крючья. Один, ретивый, влез на самый нос и присел там, готовясь сигануть к нам на борт, как только сойдёмся. Молодой, азартный. Первым хотел на борт попасть и груз щипать.

Прыгай, дурак. Долетишь.

Девяносто.

Старший поднял руку и махнул нам сверху вниз — стопори, мол, ход.

Стопорим, павлин. Как не стопорить. Тебе-то мы точно застопорим.

— Восемьдесят! — сказал я.

— Слы-ы-ышу, — протянул Хвощ. Он говорил тихо и нежно, будто с бабой. — Тише, тише, милая. Не егози. Иди сюда, иди, голубь, тебе уже недалече…

Ствол он поставил наперёд и больше не трогал. Струг вплывал в прицел сам.

Семьдесят пять.

Тот, на носу, снова заржал. Старший обернулся и осадил его.

Не ори на парня, чернявый. Ему недолго осталось смеяться. Да и тебе.

Семьдесят.

— РТЫ ОТКРЫТЬ! — гаркнул Хвощ.

И ткнул пальником в затравку.

Гром вломился в уши, и «Разящий» присел бортом. Дым выкатился клубом, застил струг, а над водой за вражеской кормой поднялся белый столб, выше мачты, красивый до безобразия.

Перелёт.

— Выше взял, зараза! — Хвощ шваркнул пальник в бадью и вывернулся всем телом к корме. — Кутырь! Полклина долой! Полклина, я сказал, не четверть!

— Скинул уже! — огрызнулся Кутырь.

— Кувалда, банник! Окунь, зелье! Пошли, пошли, родные!

Банник зашипел в горячем стволе, и расчёт заходил по номерам. А я смотрел на струги и, честное слово, наслаждался.

Смеха там больше не было. Гром среди ясного дня да столб воды высотой с добрую избу — такого им река не показывала ни разу за всю сытую жизнь. Ретивый сверзился с носа обратно на палубу и больше не высовывался. Гребцы на переднем побросали вёсла, будто те раскалились. Один полез под лавку — задом наружу, головой внутрь. Сразу видно, что человек нашёл своё место в жизни. Чернобородый метался по носу, тряс своих за шивороты, орал — а струг уже рыскал боком, никем не правленный.

Второй стоял. Вёсла у них замерли в воде, и вся команда торчком висела на борту, глазея то на столб, где вода ещё оседала, то на нас. Они не гребли и не бежали. Просто не понимали, что это было. Гром с неба? Водяной чихнул? Чудо чудное, диво дивное — стой да гляди.

Глядите, глядите. Сейчас покажем ещё раз, для непонятливых.

Река тем временем работала на нас. Через потесь я слушал воду под днищем переднего. Струг влез в суводь и вертелся в ней, как щепка в лохани, подставляя борт во всю длину. Сам встал, голубчик. Хоть мелом черти, куда бить.

Шестьдесят.

— Хвощ! Кутырь! Оба по переднему!

— Готов первый!

— Гото-о-ов!

— БЕЙ!

Два грома слились в один, палуба пнула в подошвы, дым лёг на воду грязной периной. Но мне дым был без надобности. Ладонь на потеси уже слышала главное: в чужое нутро пошла вода. Жадно пошла, широко, у самой ватерлинии. Проломили, значит.

Дым уполз, и открылась картина.

У струга не стало скулы. Там была дыра в две головы. Белая щепа торчком, по палубе намело каменного крошева — цемянка, ударив о борт, раскололась и брызнула внутрь, никого не спрашивая. Двое лежали и не шевелились. Третий тонко, по-заячьи выл, на одной ноте. Чернобородый висел на снасти, зажимая щёку, и промеж пальцев у него текло тёмное.

Что, красивый? Всё гадаешь, брёвна мы везём или нет?

Ядро Кутыря прошло вскользь — содрало обвод и село в реку за стругом. По касательной. Ничего, парень. Первый боевой выстрел в жизни, а у струга уже скулы нет.

Вот теперь дошло и до второго.

Их будто кнутом ожгло. Вёсла ударили вразнобой, цепляясь друг за друга, и струг стал разворачиваться к заставе, чиркая лопастями по воде. Насмотрелись. Чудо чудное оказалось с зубами.

Поздно спохватился, малый. Раньше надо было.

Передний клевал носом, вода гуляла у них под лавками. Пора было заканчивать, пока зрители не потонули вместе с добычей.

Я приложил ладони ко рту:

— ЭЙ, НА СТРУГЕ! ЖЕЛЕЗО НА ПАЛУБУ! РУКИ ПОКАЖИ — ЖИВЫ БУДЕТЕ! НУ!

Железо загремело о доски. Копья, топоры, чей-то шелом покатился следом: с перепугу, надо думать, снял. Чернобородый разжал пальцы на снасти и сел, где стоял. Весь вышел павлин. Одни перья остались.

— ВОЛК! — Я махнул рукой. — ТВОЙ ПЕРВЫЙ! КРЮЧЬЯМИ ЕГО — И К БЕРЕГУ ВОЛОКИ, ПОКА НЕ СЕЛ!

«Навь» уже выкатывалась из-за поворота под всеми вёслами, и с борта долетел голос Волка. Слов я не разобрал, но по тону было ясно, что доволен, аж светится. Ещё бы. Добыча сама железо сложила, знай подходи да вяжи. И струг целый почти, и брони.

— Гнус! Второй уходит!

— Вижу его, Кормчий! — Струг Гнуса вылетел из-за «Нави». — Не уйдёт, куцый! Я ему хвост-то прищемлю!

— Клещ! Оба борта — навались! Право помалу!

«Разящий» покатился следом. Потесь легла в струю, река подхватила нас и повела, доворачивая нос за беглецом.

А беглец грёб к мосткам, под вышку, а на заставе уже началась суета. Вдоль частокола бежали люди, на помосте махали руками. Весть пришла раньше гонца.

Греби, дружок, греби. Мы следом идём.

Кормчий на беглеце сидел тёртый. К мосткам напрямую он не пошёл — сообразил, что поперёк течения его снесёт нам под борт. Вместо этого он прижался к своему берегу и погрёб вдоль отмелей, срезая к заставе широкой дугой по мелководью. Туда, куда «Разящий» с его осадкой не сунется.

Хитрый. Дома ходишь, своё дно знаешь.

Только я его дно тоже знал. Ладонь лежала на потеси, и вода докладывала всё: вот его днище скребёт над самым дном, а вон отмель выгибается языком, да ещё коса, которую он собрался обойти под берегом. За косой пряталась узкая протока.

Гнус летел наперерез, но брал широко. На том беглец и строил игру: подпустить, вильнуть за косу, а тяжёлые пусть хлебают ил.

Не выйдет, дружочек. Вода упала. Протоку твою нынче куры вброд переходят.

— ГНУС! ЗА КОСУ НЕ ЛЕЗЬ! ДЕРЖИ ВДОЛЬ, ОН САМ ВЫЛЕЗЕТ!

Гнус не понял, но довернул.

Беглец сунулся в протоку на полном ходу — и сел. Я почувствовал это раньше, чем глазами увидел. Струг проехал на разгоне ещё сажени три и встал. Гребцы заработали вёслами назад, кто-то полез за борт толкать.

Сиди, голубь. Тут тебе по колено, дальше — по щиколотку.

Их кормчий обернулся на нас. Лица я разглядеть не мог, да и незачем. Мужик обманул погоню, нырнул в спасительную щель — а щель возьми и обмелей. Не судьба. Река нынче за нас.

— Хвощ! Достанешь?

— Обижаешь! Стоячего-то грех не приласкать! — Хвощ прилип к колоде. — Прон! Клин на два пальца! Волос ещё! Стой!

— Мимо клади. Перед носом. Они дозрели, только сами не знают.

— Понял. Пуганём.

Хвощ повёл стволом, даже как-то любовно, как всё, что делал у пушки. На севшем струге увидели, куда глядит жерло. Возня стихла.

Гром.

Столб встал перед самым их носом и рухнул на струг. Умыло бедолаг.

Хватило.

Железо загремело о палубу раньше, чем осела вода. Кормчий бросил правило и поднял ладони над головой — высоко, чтобы видели и мы, и Гнус.

Побороться сумел, проиграть сумел. Такого будет о чём спросить.

— Гнус! Принимай! Вяжи — и стеречь!

— Сделаю, Кормчий! — Струг Гнуса уже заходил бортом. — А ну, куцые, по одному! Кто дёрнется — болт в брюхо, у меня разговор короткий!

Разговор у Гнуса был длинный, это вся ватага знала, но куцым про то знать было рано.

Так. Теперь хозяева.

Я обернулся к заставе. Вдоль частокола торчали головы, на вышке сгрудились трое, и никто больше не бегал. Ждали за своим тыном.

Проверим, застава, какой у тебя тын.

— Клещ! Разворот! Правый табань, левый навались!

«Разящий» покатился боком, выгребая поперёк струи. Берег пополз вдоль борта: мостки, полоса песка, струг на берегу, частокол. Обе пушки уставились на заставу. Я подошел поближе, чтобы эффект был надлежащий.

— Хвощ! По стене! Правее ворот!

— Есть по стене! Глянем, чем у Глеба тыны конопачены…

Гром.

Частокол лопнул. Два бревна вынесло внутрь, третье переломило, над проломом повисла пыль пополам со щепой. За стеной заорали.

Кончилась их защита в один удар сердца.

— Кутырь! Струг на песке видишь?

— Вижу, Кормчий!

— Твой. В днище.

Кутырь вёл стволом долго. За касательную ему было обидно, и я не торопил. Такой выстрел делается раз — и делается чисто.

Громыхнуло.

Струг на песке подпрыгнул. Ядро село в хребтину, посудина разъехалась досками, как гнилой лапоть под каблуком.

Вот теперь ты наводчик.

Ворота отворились сами.

Первым вышел мужик без шапки, и нёс он руки, поднятые над головой. За ним потянулись остальные. Они бросали железо в кучу у ворот и отходили на песок, подальше от частокола, будто тот жёг им спины. На вышке остался один. Повозился у древка, и прапор Глеба пополз вниз. Он его снял бережно, свернул, положил на помост.

Понятливый народ пошёл на реке.

— СУШИ ВЁСЛА! Хвощ — заряжен стоять, не палить.

Стало тихо. Вода шла вдоль борта, с песка нёсся гвалт: сдавшиеся тыкали руками в наш борт, в пушки, в чёрный флаг. Гадали, кто мы.

Ничего. Сейчас узнаете.