Мы из чаши одной пили горькую смерть,

Значит, вместе стоять, значит, вместе гореть.

Не стрелой, не мечом мы проложим пути —

Наше слово из кованой пасти летит.

Вышли на штанину и караван вытянулся по воде цепью.

Впереди шёл «Разящий». За ним, придерживая ход, чтоб не обгонять грузного соседа, — «Навь» под парусами. Замыкал струг Гнуса, лёгкий, вертлявый, забегавший то к одному борту, то к другому, как пёс при возах.

Идти было непривычно медленно.

На «Нави» мы бы это расстояние покрыли вдвое скорее — она птица, ей только парус дай. А «Разящий» полз. Вес пушек, каменный балласт в брюхе, щиты по бортам — вся эта тяжесть сидела в воде глубоко и шла неохотно. Гребцы налегали, парус тянул, а он всё одно катился с ленцой большой сытой рыбы.

Я стоял на кормовом помосте, держал потесь и вёл его струёй.

Дар разворачивал реку подо мной, как всегда показывая дно, ямы, стрежень, отбойные жгуты у берегов, и я вёл «Разящего» так, чтоб он всё время сидел на струе, — где река сама подхватывала и тащила, там я его и держал. Гребцы этого не видели, но чуяли. То весло идёт как в масле, а то вдруг ляжет тяжело, будто в кисель.

— Клещ, — окликнул я загребного. — Чуешь, легче пошло?

— Чую, — отозвался Клещ, не сбиваясь с гребка. — Ты нас, Кормчий, по гладкому ведёшь. Я эту воду знаю — тут поперёк струя должна бить, а ты нас мимо неё.

— На то и Кормчий.

— Это точно. Благодарствуем, — согласился Клещ и остальные гребцы.

Грести было тяжело, и оттого запели.

Начал Брага — у него голос был зычный, годный на запев. Он бросил первую строку в такт гребку, и на второй её подхватил весь борт, а на припеве ухнула вся палуба разом.

— Не-е за солью мы идё-ом, — тянул Брага, — не за мё-одом, не за льно-ом!

— УХ! — ударили вёсла.

— А идё-ом мы к князю в го-ости, понесё-ом ему поклон!

— УХ!

— Князь наш Гле-еб сидит на реке-е, де-ержит мыто в кулаке-е!

— УХ!

— А мы кула-ак тот разо-огнём, да не рукою — а огнё-ом!

— УХ!

Песня была немудрёная, её и складывать некому — она сама сложилась за эти дни, из подначек. Всякий добавлял своё, и куплетов у неё стало без числа. Пели в ней про Глеба, про его десятников, про мыто, про то, что везут они князю в подарок. И на всякий куплет — то же «УХ!», под которое падали вёсла.

Гнус на своём струге не выдержал — подвёл ближе и заорал через воду свой куплет:

— А как встре-етит нас засто-ова, — завыл он гнусаво, — там мы ска-ажем: здра-авствуй, сно-ова! Помнишь Ка-асима-купца-а? Я тепе-ерь без багреца-а!

— УХ! — грохнул борт, и палуба зашлась хохотом.

— Гнус! — крикнул Кувалда с носа. — Ты петь не умеешь!

— Я не пою! Я вдохновляю!

— Ты воешь, как кобель на воротах!

— А ты, глухая тетеря, откуда знаешь, коли не слышишь⁈

— ЧЕГО⁈

Палуба ржала. Даже Хвощ, дремавший было у своей колоды, приоткрыл глаз и усмехнулся.

Он вообще всю дорогу дремал. Сидел на своих носилках у носового круга, привалившись к колоде, и спал вполглаза, как спят старые солдаты — вроде и спит, а всё слышит. Артиллеристы устроились вокруг него: Кувалда точил и без того острый нож, Прон вязал и перевязывал какой-то узел на клине, Окунь просто сидел и глядел на воду.

Третий расчёт держался кучкой отдельно.

Эти в поход шли без своей пушки, на подхвате, и оттого притихли. Крень сидел на банке, положив на колени руки-лопаты, и глядел вперёд. Луня что-то бормотал себе под нос — я прислушался: он считал. Считал вёсла, гребцов и зачем-то банки. Мал жался к борту и вздрагивал, когда палуба ухала «УХ!». Тишка вертел головой и всех разглядывал.

— Луня, — сказал я. — Ты чего там всё считаешь?

Он вздрогнул, поднял голову.

— Дык… — Луня смутился. — Оно само, Кормчий. Гляжу — и считаю. Вот вёсел тридцать. Гребцов тридцать. Смен две, стало быть, по пятнадцать в смене… нет, вру, по стольку не выйдет, кто-то ж и при пушках…

— Правильно считаешь.

— Дык я не нарочно.

— А ты нарочно начни, — сказал я. — Раз уж голова так устроена. Считай мне заряды. Сколько мешков в ларе, сколько ядер в коробах, сколько картечи. И всякий раз, как истратим, — вычитай. Чтоб я в любой миг знал, сколько у нас пороху осталось.

Луня заморгал.

— Это… это дело важное?

— Важнее нет. Останемся без счёта — станем в бою палить, покуда не кончится, а потом хвать — а пусто. И всё. А ты будешь знать заранее и мне скажешь.

Луня выпрямился и я увидел, как этот тощий мужичок с дурной памятью, которого Волк гнал из строя за путаницу, вдруг обрёл на этом судне своё второе место — единственное, которое было только его.

— Буду считать, — сказал он твёрдо. — Я, Кормчий, число не спутаю. Число ровное.

— Знаю. Оттого и говорю, чтобы увлечение на пользу пошло.

Песня на вёслах шла и шла, менялись куплеты, менялись смены гребцов. Солнце поднялось, разогрело палубу, запахло смолой и нагретым деревом. Мал понемногу перестал вздрагивать на «УХ!» — привык. Тишка уже с кем-то сговаривался о чём-то у борта. Крень сидел всё так же неподвижно, но по лицу его я видел: ему хорошо. Первый раз в жизни он был при большом деле и никому не мешал.

К полудню штанина стала сужаться, вода потемнела и пошла быстрее, и впереди, ещё далёкий, поднялся над рекой знакомый низкий гул.

Пение стихло само.

— Прорва, — сказал Клещ, переставая грести.

— Она, — сказал я. — Греби помалу. Дальше я поведу.

Гул нарастал, и мы шли на него.

Прорва открылась во всю ширь, и новички на палубе притихли.

Она была всё та же: серое водяное поле, где река дралась сама с собой. Воронки крутились по всему зеркалу, вода шла горбом там, где ей ходить не полагалось, два течения сшибались лоб в лоб и вставали рябью. Гул от неё поднимался низкий, ровный, и в этом гуле тонули все прочие звуки.

— Мать честная, — сказал кто-то из гребцов.

— Не поминай, — отозвался Клещ. — Тут её и без тебя поминают.

Я налёг на потесь, выводя «Разящего» к правому берегу.

Ход был там же, где всегда. Это была узкая полоса смирной воды вдоль самого яра, отвоёванная у реки канатами и воротами. Мы её брали дважды — и вниз, и вверх, — и я знал её наизусть, а Дар подтверждал, что справа обрыв, слева бешенство, а посерёдке ниточка спокойной воды в десяток саженей шириной.

— Держись берега! — крикнул я. — В струю не лезь!

«Разящий» вполз на смирную воду и пошёл вдоль яра.

Идти было тесно и муторно. Слева, в полусотне саженей, ревело и крутило, и всякий, кто туда смотрел, невольно вцеплялся в борт покрепче. Гребцы работали коротко, вполсилы, а я подправлял на всякой сажени, потому что струя нет-нет да и подсасывала левый борт.

Позади, держась строго в наш след, шла «Навь». Щукарь стоял у неё на корме, и даже отсюда было видно, как он прямо держится, будто аршин проглотил. Струг Гнуса шёл последним и жался к берегу так, что чуть не скрёб бортом глину.

— Кормчий! — крикнул с носа Хвощ. — Гляди, лесные!

Я поднял голову.

На яру, над самым проходом, стояли люди.

Их было десятка три. Они стояли вдоль обрыва, там, где кончался лес и начинался откос, и глядели вниз, на нашу колонну. Мужики с луками, бабы, ребятня. Вся деревня вышла.

Впереди всех, опершись на посох, стоял Корч.

Он не махал. Просто стоял и глядел, как мы ползём под его берегом, и ветер трепал ему бороду и полы рубахи.

— Поздороваемся! — скомандовал я. — Малым ходом!

«Разящий» сбавил и пошёл по инерции, подрабатывая на одном борту.

Мы прошли под ними так близко, что можно было докричаться.

— Здоров, Корч! — крикнул я.

— И ты здоров, Кормчий! — донеслось сверху.

Он поднял посох и повёл им над нашей колонной — над «Разящим», над «Навью», над стругом, — будто взвешивал.

— Гляжу на вас и не пойму! — крикнул Корч. — Это войско или ярмарка⁈

— Войско!

— А чёрное на палках зачем⁈

— Чтоб издали знали, кто идёт!

Корч помолчал, глядя на флаги.

— Складно! — крикнул он. — Только ты вот что запомни, Кормчий! Кто далеко виден — тот далеко и слышен! По вас теперь вся река знать будет!

— На то и расчёт!

Лесные на берегу зашевелились. Кряж, стоявший на «Нави» со своим десятком, вышел на борт и махнул рукой — и с яра ему замахали, закричали.

— Кряж! — крикнул Корч сверху, и голос его переменился. — Слышь, Кряж!

— Слышу, отец!

— Ты им, речным, в драку поперёд не лезь! Ты в лес гляди! Ваше дело — тропа да глаз, а рубиться пущай они рубятся, у них железа больше!

— Понял!

— И вертайся! Все вертайтесь! Мне десять мужиков не лишние, я вас на убой не отдавал!

— Вернёмся!

Корч перевёл взгляд на меня.

— Кормчий!

— Ну?

— Ты моих сберёг — и я твоих сберегу! — Он ткнул посохом себе за спину, в лес. — Мои дозоры по всей Прорве стоят, и в проходе стоят, и на дальних тропах. Мимо нас чужой не пройдёт ни водой, ни лесом! Ты за Хлынов не думай, ты воюй!

Вот этого я от него не ждал.

Мы уговаривались о другом: они дают десяток людей и берут долю с добычи. Про дозоры разговора не было. Он поставил их сам, и сам решил мне об этом сказать, чтоб слышали все.

— Корч! — крикнул я. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал⁈

— Понимаю! — крикнул он. — Я в твою войну влез, вот что я сделал! Мне мои и то говорили — не лезь, старый! Отсиделись бы!

— А ты?

— А я поглядел на твою орду и рассудил! — Корч усмехнулся, и я разглядел это даже снизу. — Ежели ты Глеба побьёшь — нам с тобой жить. А ежели Глеб тебя побьёт — он сюда придёт и за нас возьмётся, и никакая чаща не спасёт! Так уж лучше я помогу тому, кто со мной хлебом ломался!

— Не забуду!

— Ты не забывай, — сказал Корч уже тише, но над водой донеслось. — Мне памятливые больше нравятся, чем благодарные.

«Разящий» уходил из-под яра, и теперь, чтоб говорить, надо было орать через плечо.

— Корч! — крикнул я напоследок. — Как вернёмся — приходи! Разговор будет!

— Какой?

— Про соль, про железо и про то, как нам дальше жить!

Он поднял посох и держал его над головой, покуда мы не ушли.

Я оглянулся один раз.

Лесные стояли на яру и глядели нам вслед, а потом гул Прорвы стал стихать. Ход кончился, впереди раздвинулись берега, и «Разящий» вышел на чистую воду.

Я поглядел вперёд.

Там, за поворотом, лежало основное русло. Большая река. Чужая вода, по которой ходил князь Глеб и брал с неё всё, что хотел, и никто ему в этом не мешал.

— Вот и всё, братцы, — сказал я, и по палубе прошло движение. — Кончилась наша вода.

* * *

На большую реку вышли к вечеру, а ночевать встали в курье, не разводя огня. Ночь прошла тихо, а поутру я поднял всех затемно.

— Слушай сюда! — сказал я, когда суда сошлись бортами и с «Нави» со стругом стало слышно. — С этого часа мы на чужой воде. Всякое встречное судно — враг, покуда не доказано иное. Всякий берег — с людьми, а люди с берега глядят. Никаких песен и ора. Идём тихо.

— А ежели купец встречный? — крикнул Гнус со струга.

— Купца не трогаем, если сам не полезет. Нам не с купцами воевать.

— А ежели он побежит и князю донесёт?

— Пусть доносит, — сказал я. — Мы не таимся. Мы флаги для того и подняли, чтоб на всей реке про нас говорили.

Волк с «Нави» подал голос:

— Кормчий. Порядок какой держим?

— Такой. «Разящий» идёт первым, я на нём. Вы позади в двух перестрелах, и позади вы остаётесь всегда — покуда я не позову. — Я поглядел на него. — Волк, услышь меня. Твоё дело не лезть вперёд. Нужно сидеть на «Нави» и ждать, покуда я тебе не расчищу дорогу.

— Не глухой, — буркнул Волк. — Только уговоримся сразу: коли у тебя не выйдет и они на тебя навалятся — я ждать не буду.

— Выйдет.

— Я сказал: коли не выйдет.

— Тогда не жди, — согласился я. — Но покуда я не позвал — ты сидишь.

Пошли с рассветом.

И река встретила нас так, как я и думал.

Первым встречным был рыбак. Он вышел из-за мыска на долблёнке, увидел нас, и вёсла у него встали. Он сидел, разинув рот, покуда мы проходили мимо.

Потом была барка с зерном. Эти сперва шли своим ходом, а как разглядели — навалились на вёсла и полезли к берегу. Со страху залезли в такое мелководье, что чуть не сели брюхом. Так и сидели, глядя нам вслед.

Потом плот с лесом. Плотогоны побросали свои жерди и просто легли на брёвна, будто их не видно.

— Гляди, — сказал Клещ, налегая на весло. — Кланяются.

— Не кланяются. Прячутся.

— А по мне — так одно и то же. Мы, Кормчий, всю жизнь по этой реке крались. Всякой лодки шарахались, всякого дыма. А нынче от нас шарахаются.

Я стоял на помосте, вёл «Разящего» струёй и глядел, как перед нами пустеет река.

Это была та самая вода, по которой мы шли в Устье, кланяясь всякой заставе. Где нас трясли, где мы совали серебро в тряпице, а Гнус в чалме изображал больного купца.

Прошло не так много времени и теперь по этой воде шёл я, и все убирались с дороги.

— Кормчий, — окликнул с носа Хвощ. — Долго ль ещё?

— К полудню будем.

— Тогда я, пожалуй, начну.

Он развернулся к своим и начал их гонять. Расчёт ходил по номерам, повторял движения, и Хвощ вполголоса поправлял.

Кутырь на корме делал то же самое со своими.

К полудню река сделала широкий поворот, и я почуял заставу раньше, чем увидел.

Дар подсвечивал воду впереди судна на добрых четыре сотни саженей, и в этой картине под водой отражались корпуса кораблей. Двое — стоят у берега, привязаны.

— Волк! Отстань ещё, держись за поворотом!

С «Нави» махнули.

Мы вышли из-за мыса, и застава открылась вся.

Она располагалась на низком правом берегу, на удобном месте. Там река сужалась и шла одним руслом, мимо не проскочишь. Частокол в человеческий рост, за ним крыши землянок, дымки. Вышка тоже имелась в виде помоста на четырёх столбах. На нём торчал человек.

От берега уходили мостки, и к ним были привязаны два струга. Третий лежал на песке.

Над частоколом висел прапор Глеба.

— Щиты в пазы! — скомандовал я вполголоса, и по палубе пошло движение. — Готовсь!

Плахи защёлкали в пазах — борта поднялись, и «Разящий» стал коробкой. Расчёты приготовились.

Бес с Рыжим откинули крышку ларя.

— Мешок! — сказал Окунь.

— Мешок пошёл, — отозвался Бес.

На вышке нас заметили.

Человек там завозился, приложил ладонь ко лбу, потом обернулся и что-то заорал вниз. По берегу побежали. Из землянок полезли люди.

Они не испугались нисколько. Увидели три судна, идущих снизу против течения. Может, разглядели чёрные флаги и не поняли, чьи. Ну и что? По этой реке ходили всякие. И всякий, кто по ней ходил, останавливался, платил и шёл дальше, потому что теперь так было заведено.

От мостков отвалил первый струг.

Он пошёл наперехват, разворачиваясь нам наперерез. На носу его стояли люди. Второй струг отчаливал следом.

— Идут, — сказал Клещ.

— Идут, — сказал я.

Я смотрел на этот струг и вспоминал рыжего десятника с весёлыми глазами, который брал у Беса серебро не глядя.

Они шли к нам разговаривать. Собирались подойти сажен на двадцать, окликнуть, потребовать стопорить ход, забраться на борт, потрясти груз, обозвать нас как-нибудь и взять своё.

Вот только теперь разговора не будет. За нас пушки поговорят.

Я перехватил потесь поудобнее.

Вот струя, что шла вдоль правого берега, отбойный жгут от мыса, суводь под самой заставой. Я знал, куда меня понесёт, если я сейчас положу руль.

Мои гребцы ждали.

Хвощ лежал на своей колоде и глядел на приближающийся струг. Кутырь на корме — тоже.

— Гребцы! — сказал я, и мой голос покатился над водой. — Левый борт — табань! Правый — навались!

Вёсла ударили слитно и «Разящий» начал разворачиваться.

Он пошёл тяжело, всей своей тушей, но пошёл ровно — я поймал потесью струю, и река сама повела его, доворачивая. Мачта качнулась. Берег поплыл мимо. Два Глебовых струга, шедших наперехват, поползли справа налево и встали ровно по нашему борту.

Оба орудия смотрели на них.

Я набрал воздуху.

— ОРУДИЯ К БОЮ!