Караван я почуял раньше, чем увидел.

Три гружёных корпуса шли сверху под вёслами. Сидели они в воде по самые уши — значит товара много. И шли серединой реки, по стрежню, как ходят люди, которым нечего бояться и есть чем заплатить.

— Купец сверху, — сказал я. — Богатый. Три лодьи.

— Откуда… — начал Клещ и осёкся: — А. Ну да.

Вроде привыкли, а всё одно вздрагивают.

Потом караван показался из-за поворота, и я разглядел его глазами. Лодьи были южные: горбатые носы, высокие борта, а на переднем судне над кормой натянули полосатый навес от солнца. Под навесом кто-то сидел. Вдоль бортов стояла охрана в чешуе и острых шеломах. Полтора десятка бойцов стояли на одном переднем судне. Точно южане. У нас половина железа такая же. С Касима покойничка. Земля ему камнем, работорговцу поганому.

А потом они увидели нас.

Ох, что началось.

Вёсла на переднем судне сбились в кашу, и лодья рыскнула. По палубе забегали. Охрана сгрудилась на носу, потом перебежала к правому борту, потом обратно — там никак не могли решить, с какой стороны придёт смерть. Со второй лодьи что-то заорали на первую. Первая заорала в ответ. Полосатый навес заходил ходуном, из-под него выкатился круглый человек в халате, всплеснул рукавами и укатился обратно.

— Богатый, — с удовольствием подтвердил Гнус у борта. — Вон как булькает.

Бежать им было некуда, и это понимали все. Вверх пойдёшь — против течения от нас не уйти. Вниз — это к нам в объятия. К берегу — сам себя на мели запрёшь. Их старший сообразил быстро, поэтому вёсла легли в воду, и караван стал терять ход. Решили стоять.

И тут на переднем судне началось такое, что моя палуба крякнула.

На нос выволокли ковёр и раскатали. На ковёр вынесли блюдо — я глазам не поверил, — и на блюде что-то лежало горкой. Круглый человек в халате встал за блюдом, оправил бороду и сложил руки на животе.

— Это чего у них? — спросил Бес.

— Хлеб-соль, надо думать. По-ихнему. — пробурчал Рыжий.

— Так они нам чего… обед выставили?

— Откуп они выставили, дурья твоя башка, — сказал Кутырь со знанием дела. — Красиво сдаются. С уважением. Учись, пока я жив. Вот так серьёзных людей встречают.

— Клещ, малый ход. Подойдём вежливо. — Я налёг на потесь. — И рогожу с носовой не снимать. Бежать ему некуда, а заикой сделаем.

«Разящий» покатился на сближение. Круглый человек стоял за своим блюдом ровно и кланяться начал сажен за тридцать.

Борта сошлись, и Бес перекинул сходню. «Навь» подваливала ко второй лодье, струг Гнуса заходил к третьей — это мы разобрали ещё на подходе, каждому свой борт.

Купец ждал нас на палубе, за блюдом. Вблизи он оказался немолод. Синий халат лоснился шёлком, и на каждом пальце сидело по перстню. Кланялся он мастерски — вроде бы и низко, но с достоинством. Так кланяются люди, которые поклоном заработали больше, чем иные мечом.

— Мир храбрым воинам! — Говорил он по-нашему чисто, только мягко, и как-то нараспев. — Юсуф зовут меня. Торговый человек, маленький человек! Река большая, Юсуф маленький — зачем большим людям обижать маленького? Вот, — он повёл рукавом на блюдо, — от чистого сердца. За то, что храбрые воины реку стерегут.

На блюде горкой лежали тонкие серебряные монеты с вязью, а поверх серебра купец уложил связку соболей. Мех играл на солнце. За спиной у меня тихо застонал Луня — успел сосчитать.

— Стережём, — согласился я. — Оттого и порядок скажу сразу, чтоб между нами ясно было. Мыта на реке больше нет, Юсуф. Так что серебро своё убери, а соболей… соболей тем более убери, у меня от них вон люди стонут.

Юсуф не убрал. Юсуф склонил голову набок и поглядел на меня, как глядят на монету, когда не поймут — фальшивая или из новой чеканки.

— Не берёшь.

— Не беру.

— Совсем не берёшь. — Он поцокал языком. — Капудан, Юсуф пол жизни по рекам ходит. Юсуфа три раза грабили злые люди, да сгорят их отцы в аду. Юсуфа доили добрые люди — со счёту сбился сколько раз. Но чтобы человек на трёх кораблях сказал Юсуфу «убери серебро»… Такого не было. Что будешь брать, капудан? Говори сразу, не томи старика. Товар?

— Досмотр будем делать.

— А. — Юсуф уронил руки. — Товар.

— Досмотр, Юсуф, это не грабёж. Полон ищем.

Купец замер на полвздоха, а потом его прорвало — он всплеснул рукавами, как гусь крыльями, и перстни зазвенели:

— Рабов⁈ У Юсуфа⁈ Капудан, обидные слова говоришь! Юсуф мехами торгует! Воском! Зерном торгует! Ни одной живой души в трюме, спроси в низовьях, спроси в Устье, вся река знает Юсуфа! Да чтоб мне бороду по волосу выщипали, да чтоб весы мои врали до смерти…

— Весы твои пусть живут. — Я поднял ладонь, и он умолк. — Тебя, Юсуф, никто вором не звал. Порядок один для всех, оттого и цена ему есть. А ты дальше слушай и своим передай. — Я повысил голос, чтобы слышала охрана и гребцы. — Кто повезёт по этой воде живой товар, того вздёрну на его же мачте. Со всеми, кто при деле. Так и передай, кого встретишь: торгуй чем хочешь — но людьми на этой реке не торгуют больше.

Стало тихо. Охрана переглянулась. Седой жилистый старший — он один всё это время не глазел на нас, а глядел только на рогожу — медленно кивнул своим мыслям.

— ЭЙ, НА ПЕРЕДНЕЙ! — гаркнул с воды Волк. «Навь» уже швартовалась у второй лодьи. — ГРЕБЦЫ ВОЛЬНЫЕ, НАЁМНЫЕ! ЖЕЛЕЗА НИ НА КОМ НЕТ! ГЛЯДИМ ТРЮМ!

— Гляди! — Я кивнул своим: — Бес, Рыжий.

Бес с Рыжим ушли вниз, и по палубе застучали крышки. Юсуф стоял со мной рядом и стучал чётками о ладонь. Улыбался он гостеприимно, кланялся при каждом моём взгляде — а чётки стучали часто, вразнобой. Не верил он ни единому моему слову. Ждал, когда кончится представление и начнётся обычное для реки дело. Снизу крикнут «богато живёт!», и товар пойдёт через борт.

— Меха, — доносилось из трюма. — Воск… Кожи… Апчхи!

Рыжий что-то пробурчал.

— Это… это что он? — Чётки застыли.

— Хвалит. Мягкие, говорит.

— А. — Чётки застучали дальше.

— ЗЕРНО-О! — заорали с третьей лодьи. Гнус торчал у правила на своём струге и орал через воду в ладони: — КОРМЧИЙ! РЕБЯТА ГОВОРЯТ, ЗЕРНО ДО КРЫШЕК! МЫШЬ ТОЛЬКО ЕЩЁ НАШЛАСЬ! БРАТЬ МЫШЬ⁈

— Пусть живёт!

— ЧИСТО НА ВТОРОЙ! — подвёл Волк с «Нави».

Бес с Рыжим вылезли из трюма. Бес отряхивал с плеч пыль и жмурился, как кот, которому дали скисшее молоко.

— Чисто, Кормчий. Купец честный. — Он покосился на блюдо и вздохнул. — Аж досадно.

— Уходим. — Я кивнул Юсуфу. — Путь свободен, торговый человек. Про порядок помни и другим скажи.

И пошёл к сходне.

Чётки за спиной смолкли.

Я успел сделать шага четыре — Бес уже стоял одной ногой на сходне, — когда Юсуф ожил:

— Капудан… — Голос его звучал странно, будто купец говорил и сам к себе прислушивался. — Капудан, постой. А… товар?

— Товар твой у тебя остаётся.

— А серебро? — Он показал на блюдо обеими ладонями. — Вот же. Вот оно лежит.

— И серебро твоё. Убери с палубы, ветром сдует.

Юсуф поглядел на блюдо. На меня. Опять на блюдо. Потом обернулся к своему седому старшему — тот стоял у борта всё с тем же каменным лицом, — и они обменялись взглядом, в котором было больше слов, чем во всём нашем разговоре. Старший еле заметно пожал плечами.

— Погоди, — сказал Юсуф. — Погоди-погоди-погоди.

Он просеменил мне наперерез и встал между мной и сходней. Вблизи было видать, как у него блестит лоб.

— Юсуф старый человек, капудан. Юсуфу надо понимать, что происходит, иначе Юсуф ночь спать не будет, а не спать Юсуфу вредно. — Он растопырил пальцы и стал загибать, по перстню за раз: — Мыто не взял. Подарок не взял. Товар поглядел — не взял. Людей моих не тронул. Так не бывает, капудан. Скажи старику, где обман, Юсуф своими глазами хочет видеть, а то умрёт дураком.

— Нет обмана. Есть порядок, я его тебе сказал.

— Порядок… — Он пожевал слово, как незнакомый плод. — А кормиться твой порядок чем будет? Река кормила всех, кто на ней с железом стоял. Всегда кормила. А ты с железом, и не берёшь. Значит, либо ты святой, — он поднял палец, — либо ты берёшь что-то, чего Юсуф не видит. Святых Юсуф на реке не встречал ни разу.

Умный, чёрт. В самую точку бьёт.

— Не святой, — сказал я. — Беру. Только не с тебя. С Глебовых застав взял, и ещё возьму. А с торгового человека мне нужно, чтоб он плыл и торговал. По пустой реке ходить — что пустую сеть тянуть.

Юсуф глядел на меня снизу, и напряженно раздумывал. По его лицу поползло недоверчивое понимание.

— Вон оно что, — проговорил он тихо. — Вон оно как… Капудан воюет не с Юсуфом. Капудан воюет за реку. — Он поцокал языком. — Большая ставка. Вай, большая… — И вдруг, спохватившись, всплеснул рукавами: — Так что ж мы стоим! Что ж я тебя у сходни держу, как должника! Капудан! В мой дом с миром вошёл, худого не сделал — чаю выпей со стариком. Не побрезгуй. Юсуфу с тобой говорить надо, а на сухое горло какой разговор.

Оно мне было и самому надо — поговорить с человеком, который сверху пришёл.

— Недолго, Юсуф. Вода не ждёт.

— Недолго, недолго! — Он уже семенил к навесу, на ходу хлопая в ладоши прислужнику. — Самое нужное скажу, лишнего не скажу, Юсуф время считать умеет!..

Под навесом пахло сушёными фруктами, пряностью, нагретым войлоком. Прислужник разлил по пиалам тёмный отвар. Бес понюхал, глотнул и недоверчиво поглядел в пиалу.

— Трава?

— Чай, — сказал Юсуф. — Дикий ты человек. За эту траву в караван-сараях режутся.

Сам он уже не пел и не кланялся. Передо мной под навесом сидел другой Юсуф — деловой, собранный, с прямой спиной, который водил караваны и трижды отбивался от злых людей. Он отпил, поставил пиалу и сложил руки на животе.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда слушай старика. — Он огладил бороду, и остатки весёлости сошли с его лица, как рябь с воды перед грозой. — Совсем недавно Юсуф стоял на Волчьем Яру. Мыто платил — последний раз, выходит, платил, да… И Юсуф там такое видал, что до сих пор в бороде холодно.

Вот оно.

— Говори.

— Ты наверх идёшь, капудан. К Устью.

— Иду.

— Тогда пей чай и слушай. — Юсуф огладил бороду. — Уговоримся сразу: Юсуф скажет, что видал глазами, и скажет, что слыхал ушами. Сам разберёшь, что почём весит. Юсуф врать не станет, но за чужой шёпот божиться тоже не станет.

— Годится.

По сходне простучали сапоги, и под навес, пригнувшись, влез Волк. Досмотр на второй лодье кончился, а слово «разговор» этот зверь чуял через любую воду.

— Сядь, — сказал я. — Купец сверху идёт. Слушай.

Юсуф оглядел Волка, оценил железо, кивнул, как знакомому, и заговорил.

— Шёл Юсуф так. Сперва Устье — три дня там стоял, мёд брал, меха брал. Город живёт, капудан. Шумит, торгует, вече с боярами собачится, на пристанях теснота. Худого Юсуф там не видал и не слыхал. — Он поднял палец. — Запомни это. Дальше поймёшь, почему помнить велю.

Он отпил из пиалы.

— А от города Юсуф пошёл вниз и на другой день дошёл до Волчьего Яра. Юсуф эту реку много лет ходит — отродясь на ней мыта не брали, только на Глотке, по уложению. А тут месяц назад выросли тын, вышка, мостки. Юсуф там платил, морщился, но платил — куда денешься. Так вот, капудан, когда проходил назад Юсуф Яра не узнал.

— Что там?

— Содрали вдвое против прошлого раза. И торопили сильно. Говорят: плати, борода, плати и пошёл, не стой у мостков.

— Мытарь, который торопит платящего… — Волк усмехнулся без веселья. — Это корчмарь, который гонит пьющего.

— Вот! — Юсуф ткнул в него перстнем. — Умный человек сразу слышит, где скрипит! Юсуф тоже услышал и стал глядеть. А поглядеть было на что. — Он загнул первый палец. — Раз. Мимо Яра шли струги. Вверх шли, гружёные по самые борта, — и никто их не досматривал. Махнули рукой, и пошли. Свои значит. Два. — Второй перстень. — На мостках грузили и отправляли вверх смолу бочками. На добрую верфь смолы. Стрелы вязанками и лестницы.

Он выговорил это слово отдельно и поглядел на меня.

— Лестницы?

— Длинные такие. Сырые ещё — только сколотили. — Юсуф сложил руки на животе. — Юсуф человек торговый, войны не знает, но товар Юсуф знает. Всякий товар везут туда, где ему цена. Скажи мне, капудан, где на реке цена длинной лестнице?

Под навесом стало тихо. Бес медленно положил недоеденный урюк.

— У стен, — сказал Волк.

— У стен, — согласился Юсуф. — А стены на этой воде одни и Юсуф от них как раз плыл.

Я молчал. За бортом Гнус орал через воду про свою мышь, и ор этот шёл словно из другого мира — из того, где ещё было смешно.

— Это глаза, — сказал я. — Давай уши.

— Уши вот какие. Юсуфа держали у мостков, а у мостков — грузчики, гребцы, наёмный люд. И скажу тебе стариковское, капудан. Знай, что тайну хранят наверху. Внизу её носят мешками и ворчат, что тяжёлая. Юсуф всегда слушает, как ворчат грузчики. Грузчик врать не умеет — у него спина болит.

— И что носят?

— Носят вот что. — Голос его сел до полушёпота, будто и здесь, посреди чужой реки, было боязно говорить громко. — Есть над Устьем место, Крутцом зовётся. Слыхал?

— Слыхал.

— Всё добро туда тащат. Грузчики ворчали, что третью неделю, мол, на энтот Крутец горбатимся. А один другому и говорит, что скоро, мол, кончится. Как нехристи пойдут — так и кончится.

— Нехристи.

— Юсуф тоже тихонько, у гребца спросил, за медный пул. Гребец злой был, промёрзший, такие за пул родную тётку продают. И гребец сказал Юсуфу такое, что Юсуф ему второй пул дал, чтоб замолчал. — Купец поднял глаза, и весёлого в них не осталось. — В Крутце сидят чужие. Не русские, не степные — лесные, с полуночной стороны. Пришли волоками, гиблыми протоками, на плоскодонках, где никто не ходит. Сотни три, а то и поболе. Белоглазые чужаки. Гергечут не по-вашему, идолам кровь льют. Ваши к их кострам не подходят — десятники велят кормить и не трогать, так кормить никто не хочет, жребий тянут.

— Вильцы, — сказал Волк.

Одно слово, но сказал он его так, что Бес обернулся.

— Знаешь их?

— Отцова вотчина с порубежьем граничила. Я мальцом был, когда они приходили. — Волк глядел мимо меня, куда-то в свою память, и лицо у него было злое. — Деревню вырезали за ночь. Огонь пускают после, когда полон увязан. Гридь их не догоняет, потому что уходят протоками на однодеревках, а где мелко — лодки на горб и через болото, куда конному идти только смерти искать. — Он повернулся ко мне. — Их не нанимают за деньги, Кормчий. Деньги им без надобности. С ними кладут долю. И если вильцам положили долю с Устья…

Договаривать он не стал. Не требовалось.

— И последнее, капудан. Малое, а скажу. — Юсуф поднял ладонь. — Когда Юсуф отчаливал, на вышке сменялся дозор и молодой десятник — из тех, что кричат раньше, чем думают, — крикнул Юсуфу вслед. Радуйся, борода, что проскочил! Скоро ни одна лодка не пройдёт, река под замок! Старший его с вышки за шиворот сдёрнул. Юсуф слыхал снизу, как тот его учил. Крепко учил, с оттягом. — Купец развёл руками. — Стало быть, кричать про то не велено. А что не велено кричать, то и есть правда.

Я взял пиалу. Чай остыл, и я выпил его холодным, не почуяв вкуса.

Крутец над Устьем. Военный припас идёт туда. Вильцы уже там. Река вот-вот под замок. А от Крутца вниз до города — день хода.

Что там сейчас происходит, знает одна река.

— Благодарствуй, Юсуф. За чай и за слово. Оба дорогие.

— Слово дороже, — сказал купец без улыбки и вдруг взял меня за рукав двумя пальцами. — Капудан. Юсуф в чужие войны не лезет, Юсуф торгует. Но стариковское скажу. Такие сборы долго не стоят: смола сохнет, люди жрут. Они пойдут скоро. Совсем скоро. — Он поглядел мне в глаза. — А может, уже пошли.

* * *

Караван Юсуфа уходил вниз, и полосатый навес долго виднелся над водой. Купец стоял на корме и глядел нам вслед.

На моём помосте уже толпились. Волк пришёл злой и весёлый разом, Щукарь перебрался с «Нави», Гнус бросил струг на Ворона и прискакал третьим — этого хлебом не корми, дай постоять при большом разговоре. Бес сел на ларь.

Начать я не успел.

— Вильцы. — Волк выговорил это слово, будто выплюнул кость. Он не сел со всеми — стоял у борта злой как собака. — Ты понял, Кормчий, что старик сказал? Все поняли?

— Лесные душегубы какие-то… — начал Гнус.

— Душегубы. — Волк повернулся к нему, и Гнус осёкся. — Разбойник — душегуб. А про этих слушай, раз не знаешь. Я с порубежья родом, наша вотчина с их стороной граничила. Я их работу видал — деревню после них видал, и полон угнанный, мужиков посечённых. Так что говорю не с чужих слов.

Он оперся о борт и заговорил.

— Вильцы живут за болотами, в чащах, куда наши не ходят. Городов не строят, пашню не пашут. Кормятся лесом и набегом. Набег у них не разбой, как у нас понимают. Это такая служба ихним богам. Идолы у них деревянные, в священных рощах стоят, и богам этим положена людская кровь. Пленных, кого не продали, режут на камнях, а черепа вешают на дубы. Кто больше привёл — тот перед богами чист, тому почёт, тому лучшую жену дают. Понимаешь теперь? Им людей резать что молитву читать.

Гнус открыл рот и закрыл.

— Воюют они не как люди. Строя нет, стен не берут… не брали, покуда лестниц не было. Их сила — ночь и вода. Наваливаются все толпой когда не ждёшь. Полон — их хлеб и доля в любом деле. Серебра они не больно любят, вильцам верёвка дороже. — Волк обвёл нас глазами. — Гридь порубежная с ними сколько лет режется — и я вам скажу, чего в других не видал. Пощады они не просят никогда. Раненый вилец лежит и ждёт, чтоб ты нагнулся. За то и наши их не щадят — там война без полона в обе стороны. Пленных нет.

Стало тихо. Бес глядел на Волка не мигая.

— И вот эти идут на город, — сказал Волк. — Глебу — казна и стол, а их доля завсегда одна. Столько верёвки, сколько унесут. Твари.

— Погоди, боярин… — Щукарь нахмурился. — А как они вообще тут? Порубежье же. Вотчины сторожевые, гридь…

— Вот! — Волк ударил кулаком по борту. — Вот он, вопрос! Сквозь порубежье вильцы не ходят — их там бьют на подходе! А тут толпа, с лодками, с припасом, недели ходу по чужой земле — и ни одна вотчина не всполошилась⁈ Их не проглядели. Их…

Он замолчал.

— Их провели, — сказал он тихо. — По своей земле. Протоки показали, волоки. Кормили дорогой. — Он поднял на меня глаза, и лицо у него было серое. — Кабан на прапоре, Кормчий. То его порубежье, его род ту сторону держит. Он им дверь отворил. Наш князь Вильцев пустил на наш же город. Значит, он с Глебом вместе.

Волк отвернулся к воде, а когда повернулся обратно, лица на нём не было.

— Вепрь мой, Кормчий. Когда до него дойдёт — он мой.

— Дойдёт — твой.

Я развернул на бочке карту и поставил ноготь выше Устья

— До города им день хода — вниз, по течению. Нам до города три дня, и посреди дороги Яр.

— Яр — тьфу, — сказал Волк. — Сорок рыл да струги у мостков. Подошли, грохнули, пошли дальше. Заодно и Глебу привет. Пусть узнает, что у него снизу земля горит. Задёргается, отряд от Крутца отщипнёт поглядеть — вот кулак и похудел.

— Ага. Похудел. — Щукарь даже бороду скрести бросил. — Ты, Волчара, с людьми воюешь, а я с рекой, и я тебе так скажу. У него всё собрано. Он про нас услышит — знаешь, что сделает? Не отряд отщипнёт. Он подхватится и пойдёт на город сей же час, покуда мы не доползли. И выйдет, что это мы его в спину толкнули. Досидел бы до срока — у нас день лишний был бы, а так…

— А тихо мимо Яра никак, — встрял Гнус. — Я-то на струге ужом пролезу, хошь ночью, хошь днём. А эти двое, — он похлопал по борту «Разящего», — не пролезут. Яр на узине стоит, стрежень под самым тыном. Ночью туда соваться бесполезно.

— Вот. — Щукарь ткнул в него пальцем. — Хоть один с понятием.

— Так, а ты чего предлагаешь, борода? — Волк повернулся к нему всем корпусом. — Не шуметь? На цыпочках? Так не бывает «на цыпочках» с пушками. Мы Яр всё одно брать будем — или ты его за спиной оставишь? Их струги у нас на хвосте, дозоры их вслед глядят — хорош тыл!

— Брать будем. Я говорю — думать надо, КАК брать. Чтоб взять и чтоб весть наверх не ушла…

— Весть не ушла! — Волк оскалился. — У них струги ходят вверх кажный день! Не придёт очередной струг в срок — вот тебе и весть, без всякого гонца!

— Значит, придёт! — рявкнул Щукарь. — Ихний струг и придёт, только люди на ём наши будут сидеть, дурья твоя башка боярская!..

Они сцепились и пошли лаяться — Волк напирал, Щукарь рубил ладонью воздух, Гнус вертел головой от одного к другому, как на кулачках. А я глядел на кожу и слушал вполуха, потому что оба были правы и оба не о том.

Спор шёл — как взять Яр. А вопрос стоял — когда Глеб пойдёт на город.

И вот тут всё решала не хитрость. Юсуф сказал: может, уже пошли. Старик прав. У Глеба собрано всё, а собранное войско жрёт, скучает и разлагается — это любой, кто водил людей, знает. Он не будет ждать, пока мы там что-то придумаем с Яром. Он пойдёт, когда довяжут последнюю лестницу. Может — послезавтра. Может — сегодня на рассвете уже пошёл.

А раз его не удержать — то и красться незачем.

— Тихо, — сказал я.

Сцепившиеся разжались.

— Оба правы, и оба про другое. Глеба нам не обмануть и не задержать — не в нашей он власти. Он пойдёт на город, когда сам решит, а решит скоро. Значит нам нужно успеть. — Я провёл ногтем по коже от нашего плёса вверх, через Яр, до Устья. — Три дня — это если идти как шли. А мы пойдём быстрее. Вёсла в четыре смены, ночью не встаём. Корабли я проведу в темноте. Яр берём с ходу: пушки вскрывают, Волк заканчивает.

— А струги ихние? — не унялся Щукарь.

— Струги бе команды — дерево плавучее. Щукарь, как думаешь гребцы в четыре смены — выдержат?

— Я им как про Вильцов расскажу, так пять выдержат, — буркнул дед.

— Тогда по местам. Отваливаем.