Караван я услышал за полверсты — на самом пределе Дара.

Впереди шли десять корпусов, друг за другом, вверх по реке. Сидели все глубоко, а это значит, что гружёные.

Купцы такой стаей не ходят. Рыбаки на таких посудинах не ходят вовсе. Значит подкрепление к Глебу идёт, на сбор. Вот и свиделись, соколики. А я-то думал скучать придётся.

— Суши вёсла.

«Разящий» покатился по инерции и стал терять ход. Сзади гасили ход «Навь» и струг. Туман лежал на воде плотный, как войлок, и до солнца оставалось всего ничего. Впереди за поворотом скрипело и ворочалось чужое дерево, а глазам ещё ничего и не видать — серая мгла да чёрная гребёнка леса поверх неё.

Волк перескочил ко мне, едва борта сошлись. Следом подгрёб Гнус.

— Чего встали? — Волк упёрся в меня взглядом. — Яр уже?

— Да, Яр за поворотом, но есть весть поинтереснее. За поворотом караван. Десять бортов, два из них крупные, и идут они вверх от Яра.

— Глебовы псы. — Волк сложил картину сразу. Он поглядел в туман, и глаза его загорелись знакомым огнём. — Подкрепление к сбору. Успели-таки, паскуды… Ну и славно, что успели. Догоним и вцепимся в хвост. Задних режем тихо, покуда передние глаза продерут. А как продерут — мы уже на трёх их палубах стоим. В тумане нас не сочтут.

— Туман сойдёт — и сочтут. Увидят, что нас горстка, и навалятся всей толпой. Выйдет свалка, Волк. А в свалке мои пушки молчать будут, потому что своих же заденем. Вся наша сила встанет в сторонке и будет глядеть, как нас режут.

Волк засопел. Крыть было нечем, но и отступать он не любил.

— Тогда что? Плестись за ними до самого Крутца? Дойдут — соединятся, и конец всей нашей внезапности.

— Не будем плестись. — Я оглядел обоих. — Слушайте, как бить будем. Вы двое остаётесь за поворотом и идёте следом на отдалении, чтоб вас не увидели. А я пойду вперёд.

Стало тихо. Гнус приоткрыл рот, а потом тихо выругался. Бес рядом цыкнул и сплюнул за борт. Волк сощурился так, что глаз не стало:

— Один. На десять бортов.

— Один. Я наковальня, вы молот. Догоняю хвост и иду вдоль строя на обгон. Каждого, мимо кого прохожу, бью в упор. Обгоню — встану у головы поперёк и запру им дорогу наверх. Если не обгоню и попробуют зажать — боком уйду. Останется им только давить меня числом. Вот и соберутся все у моего борта. Как соберутся вы и ударите.

— Ты хоть слышишь, что говоришь⁈ — Волка прорвало. Он шагнул вплотную, и голос упал до тихого рыка — орать перед боем нельзя, вода разнесёт. — Там две сотни может стоять! Три! Один крюк на борт — один, Кормчий! — и тебя вскроют раньше, чем я вёсла подниму! Что мне потом в Хлынов везти — щепки твои⁈ Бурилому что скажу⁈

— Не зацепят.

— Да откуда тебе…

— Волк. — Я положил ладонь на потесь. — Не зацепят.

Он поглядел на мою ладонь. На потесь. На меня. Он со мной про воду не спорил никогда, но и тут не совсем вода.

— Леший тебя разбери, безумец, — выдохнул он. — Ладно, наковальня и молот. Но смотри у меня, Ярик. Если сдохнешь — я тебя на том свете найду и такого леща отвешу, что мало не покажется.

— Договорились. А что из кучи побежит, Гнус, — то твоё. Дави всех подряд. Ни одна лодка уйти не должна.

— Понял, Голова… — Гнус сглотнул и попытался ухмыльнуться. Вышло кривовато. — Лихое дело затеяли. Ох, лихое. Ну да где наша не пропадала.

— Нигде не пропадала. По местам.

Они сгинули в тумане — вода чмокнула под вёслами, и не стало ни «Нави», ни струга. Остались серая мгла, скрип чужих уключин за поворотом да моё сердце, которое я вдруг услышал очень ясно.

Один корабль. Десять целей.

Работаем, капитан.

— Хвощ, Кутырь! — Рогожи уже ушли, расчёты стояли по местам. — Идём вдоль их строя на обгон. Бьёте в упор по всем подряд. Работайте на пределе скорости. Куда ляжет — туда ляжет, тут не свадьба, чтоб выцеливать. Главное — бей и заряжай, бей и заряжай!

— Понял, Кормчий! — Хвощ уже лежал на колоде и шептал ей: — Слыхала, милая? Погуляем нынче. Всех приласкаем, никого не обидим…

— Бес, Рыжий — горшки к рукам! Клещ! Ход держи ровный, что бы вокруг ни творилось. Мы просто идём мимо, братцы. Идём мимо — и здороваемся!

Палуба отозвалась коротким злым смешком. Страх в нём был перегнан в злость, как брага в хлебное вино.

Туман начал розоветь — за лесом вставало солнце. Я повёл «Разящего». Хвост колонны рос с каждым гребком. Они нас не слышали, потому что плескали вёслами на всю реки, и не видели, потому что я прижимался к берегу где сумрак был еще достаточно густой.

Идите, идите, соколики. Не оглядывайтесь. Вам ещё жить целых сто саженей.

Замыкающий струг вырос из мглы — серая корма, сгорбленные спины гребцов. Кормщик у правила зевал во весь рот, с подвыванием. Он услышал нас за спиной, обернулся, да так и остался с разинутой пастью.

Смотри, смотри дружок. Будет о чем после смерти подумать.

— Носовое! Огонь!

— Есть огонь! — рявкнул Хвощ.

Гром разодрал туман.

Ядро прошло над самой водой, смяло кормовой обвод замыкающего и разорвало корму изнутри. Правило разлетелось в щепу, кормщика подбросило и швырнуло за борт, как куклу. Струг покатился поперёк реки, никем не правленный, и с лавок его заорали от ужаса.

— ЕСТЬ! — грохнула моя палуба. — Приплыл, родимый!

— Клещ, ход держать! Левый — навались! — Я подправил курс. — Кутырь! Стерляй по готовности по второму!

У Хвоща уже пошла перезарядка и он зло и весело лаял команды. А Кутырь на корме вёл своим заряженным стволом в сторону второго с хвоста — там только поворачивали головы и никто ещё не понял, что смерть пришла откуда не ждали.

— Тумак, клин! Полклина, тетеря!.. Стой! Огонь!

Кормовое ахнуло. Ядро упало рядом с бортом, окатив одного из гребцов.

— Вскользь! — Кутырь хватил кулаком по колоде. — Ушёл, гад!

— Не скули — заряжай! — Хвощ уже вёл стволом ту же цель. — Готов первый! Стой, не егози… Выстрел!

Ядро с воем ударило по вёслам правого борта — они брызнули осколками, а следом грохнуло по корпусу, и от удара пошла трещина. Струг закружился на месте, он поплыл, огребаясь одним бортом, как утка с перебитым крылом. Не потонет, но и не вояка больше.

— А-ха-ха! Закружился! — Палуба ликовала в голос. — Что, псы, кисло⁈ Покланяйся теперь, покланяйся нам!

— Серебро готовь, служилый! В тряпочке!

— Хорош глотки драть! — перекрыл я. — Работаем!

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил ему Кутырь.

Стрела ударила в палубу у моей ноги. Вторая чиркнула по настилу, третья впилась в мачту и задрожала.

— Головы ниже! Клещ, гребь не сбивать!

— Есть не сбивать!

Третим шёл здоровый струг. Кормчий там сидел не дурак. Он тутже пошёл к нам, разворачиваясь через течение, и с палубы его зло ревели, предвкушая абордаж

На сцепку пошёл, да только хрен тебе в дышло.

— Право на борт! — Я навалился на потесь, и «Разящий» покатился прочь, держа дистанцию. — Кутырь, здоровый твой! Готов?

— Готов! Веду!.. Тумак, клин!.. Стой… Выстрел!

Ядро ударило здоровому в скулу наискось. Доски вспороло вдоль борта, как ножом рыбье брюхо, — передняя лавка вместе с гребцами пропала в фонтане щепы. Нос просел, рёв сменился воплями. Повредили, но не утопили и то хлеб.

— Получи-и! — выл Бес, приплясывая у ларя. — Что, сцепился⁈ Сцепился, да⁈

— Куда ж ты, милок, тебе ж грести ещё! — ржали с вёсел. — Топор выкинь, плыть легче!

— Хвощ! Четвёртый заходит слева, семьдесят!

— Вижу! Прон, клин!.. Стой… Выстрел!

Столб встал перед самым носом четвёртого. Струг присел, черпнул бортом и шарахнулся прочь.

— Банник! — лаял Хвощ. — Заряжай!

— Ор-рудие готовьсь! — вторил Кутырь.

— Пятый на мели! — Луня тыкал рукой. — Сам сел, гляди!

— Вижу. Не трогать его — пусть сидит. Кутырь! Шестой уходит вглубь — достанешь?

— Далече!.. Не достану, Кормчий, уйдёт!

— Пёс с ним. К большому жмись не жмись — всех примем.

Стрелы шли уже гуще. Летели навесом и по щитам стучало не переставая. Гребца во втором ряду чиркнуло по плечу. Он выругался сквозь зубы, но грести не перестал.

— Перевяжись! — рявкнул Клещ. — После геройствовать будешь!

А в голове колонны большой струг с прапором разворачивался поперёк реки — медленно зато с умом. Он вставал между нами и своими. С его палубы раздавался злой командный рёв, и картина менялась на глазах. Четвёртый выровнялся и пошёл к нему, шестой пошёл тоже, как и остальные. Даже подранок догребал одним бортом туда же. Куча росла.

Вот и хозяин. Куница на тряпке — стало быть, ты. Собирай их, собирай всех в одно место.

Мне так удобнее.

Куница собирал воинство недолго.

Большой струг развернулся носом на нас, и за ним, растягиваясь неровным клином, пошли остальные: четвёртый, шестой, ещё два целых из головы колонны да подранок следом. Тот из упрямства. Пять бортов и один хромой. Вёсла ударили в лад — теперь ими правил тот самый рёв с кормы большого, и рёв этот гнал их прямо на нас.

Правильно решил, куница. Единственно правильно. Разойдись вы — я бы вас по одному перещёлкал. А так у тебя даже надежда есть.

Маленькая только.

— Идут! — Луня тыкал в них пальцем. — Кормчий, идут все разом!

— Вижу. Семьдесят пять саженей. — Я повёл потесью, и «Разящий» покатился в сторону, поперёк их клина. — Клещ! Правый табань, левый навались! Держим борт на них!

— Есть держать борт!

— Хвощ — большой твой! Кутырь — тот что левее!

— Веду его, вижу!.. БЕЙ!

Ядро ушло к большому, но тот, паскуда, рывком вильнул в последний вздох. Ядро вспороло воду у самой его скулы и окатило нос. Там, на корме, не только орать умели — там и ходить умели.

— Ушёл! Ушёл, гадюка! — Хвощ аж привстал на руках на своей колоде. — Банник! Живо, живо!

— БЕЙ! — рявкнул Кутырь.

Кормовое достало: у струга левее клина лопнул нос, гребцов смело с передних лавок, и он завилял, теряя ход. Клин сжался — остальные шли, не оглядываясь на битого.

Шестьдесят.

Теперь стрелы били в упор, прямой наводкой. Щиты гудели от них, как под градом. Одна прошла над бортом и дёрнула Беса за рукав — Бес поглядел на дыру и цветисто выругался.

— Головы! Головы ниже, псы! — орал Клещ. — Гресть не бросай!

Пятьдесят.

С идущих стругов уже можно было разглядеть лица. Передние гребли, а те, кто не грёб, сбивались к носам — с крючьями, с топорами, с верёвками. Рты у них были разинуты в рёве, и рёв катился перед клином, как вал перед грозой. Они уже не боялись — куница перегнал их страх в ярость, и теперь эта ярость шла на мой борт со скоростью хорошей гребли.

— Кормчий!.. — У Луни тряслись губы. — Кормчий, сомнут!..

— Считай сажени, — сказал я. — Твоё дело — сажени.

А моё дело — вода.

И вода со мной говорила. Ладонь на потеси несла всё: клин идёт по стрежню, стрежень здесь узкий, а по бокам его мели. Слева песчаная коса тянулась от самого берега, справа горбатился подводный вал, намытый за весну. Ворота получились. Враги шли ко мне в эти ворота шириной в три струга, и чем ближе — тем плотнее им приходилось сжиматься.

Куница, куница. Реку надо было спрашивать, прежде чем строй строить.

— Клещ! По моей команде готовься к маневру! Левым табанить, правый рвёт воду! Уйдём влево, вдоль косы!

— Понял!

Сорок.

— Хвощ, Кутырь — заряжай картечь!

На один вздох палуба замерла. Картечь мы в бой ещё не пускали ни разу — только по плетням на берегу, и все, кто видел те плетни, помнили, что от них осталось.

— Есть картечь… — выдохнул Хвощ. И расчётам рявкнул: — Стакан давай. Стакан, говорю!

Тридцать пять.

Клин сжался в воротах — теперь они шли тесно, борт к борту, весло к веслу, три струга в ряд, а остальные дышали им в затылок. Носы их целились в нас, крючья уже раскручивались над головами, и отдельные, самые ретивые, орали нам оскорбления.

Давай, родные. Ещё чуть-чуть.

— Кормчий!.. — Луня уже не считал, Луня молился.

Тридцать.

— Клещ — ДАВАЙ!

«Разящий» рванул влево, вдоль самой косы, — я вёл его по кромке, где весла чуть не черпали дно. Вражеский навал промахнулся мимо нашего борта. Они целили в то место, где мы стояли, а нас там не стало, и теперь их несло мимо — правым бортом к нам.

Только у них борт — с гребцами и крючьями. А у нас — с жерлами.

— ВЫСТРЕЛ! — взвыл Хвощ.

— БЕЙ!

Два грома слились в один.

Стаканы лопнули в стволах, и над водой пошёл веер окалины и гальки. Двадцать пять саженей для картечи не расстояние.

Передний струг словно вошёл в невидимую стену.

Борт ободрало по всей длине. Щепа, обломки вёсел и сорванные уключины взлетели в воздух. На носу, где сбились ретивые с крючьями, стало пусто — только что стояли, крутили верёвки над головами, и нет никого, будто граблями смело. Второй струг поймал остаток веера скулой. Люди повалились друг на друга, и их крик заглушил звон в моих ушах.

А потом стало тихо. Выли раненые, хлюпала вода, стучало о борт упавшее весло.

И тут с большого ударил рёв — куница поднимал своих. И — поднял. Клин сомкнулся над выбитыми, задние ряды перелезли через передних, и вёсла ударили снова. Они поняли, что гром страшен, да между выстрелами есть время, а значит можно успеть доплыть.

— Заряжай! — хрипел Хвощ. — Стакан! Стакан, черти!

— Двадцать! Не поспеем… — Луня глядел на идущий клин шальными глазами. — Кормчий, не поспеем зарядить!..

Не поспеем. Двадцать саженей, и крючья уже крутились над носами.

— Клещ! Оба борта — РВИ ВОДУ! Уходим вдоль косы!

«Разящий» рванул. Я вёл его по самой кромке мели. Вражеский клин довернул следом. Они шли за нами всей кучей, борт к борту. Стрелы били в упор, по щитам, по мачте, по борту. Крюк свистнул и лязгнул о корму, но сорвался. Второй зацепил щит на борту, вырвал его и уволок.

— Головы! — ревел Клещ. — Наддай! Наддай, родимые!

— Горшки⁈ — Бес у ларя, с фитилём наготове, глаза бешеные.

— Готовь! Подпусти их поближе, чтобы наверняка! — рявкнул я.

Мы уходили — и не уходили. Враги всё равно висели на хвосте: злость гнала их вперёд. Я вильнул, делая круг и снова увернулся от кошки, но расстояния осталось слишком мало. Бес уже примерялся кидать первый горшок.

Я обернулся и увидел «Навь», которая незаметно подобралась вплотную.

Она летела под всеми тремя парусами, белая на сером, а с её палубы через всю воду гремела лихая, злобная песня. У меня аж хребет продрало.

— К оружию, братцы! Бес, горшки пошли! Покажем им где у лошади подпруга!

Молот пошёл.