— Давай, малой, что ты сразу засмущался? — вкрадчиво проговорил Штырь.

— Ничего я не засмущался… — пробубнил Гришка.

— Ты же мне сказал, что сам к нам шел, чтобы что-то важное рассказать, — продолжил Штырь, склоняясь к самому уху Гришки.

Я полусидел, не шевелясь. Одним ухом слушал, что происходит внутри, другим пытался уловить шаги караульного. Хорош же я буду, если этот тип с берданкой сцапает меня за шиворот, пока я подслушиваю.

Но Гришка-то как там оказался?

Неужели действительно пошел предупредить, что за ними следят?

Действительно, что я о нем знаю? Парень он вдумчивый, последовательный и основательный. Но вдруг у него среди этой артели какой-нибудь дядька или брат двоюродный?

Да нет, глупо как-то.

Он мог это сделать и менее заметным способом. Он сообразительный парень все же…

Но про себя отметил, что надо бы про парней узнать побольше. Про их семьи, про родственников и друзей… Не потому что записал вот сейчас Гришку в предатели, просто они все же моя команда. А свою команду, какой бы она ни была, хорошо бы знать. Про Федькины дела я уже знаю, надо теперь и остальных порасспрашивать.

Только вот Гришку из этой передряги вытащить сначала.

— Я чего сказывал… — Гришка заговорил сбивчиво, шмыгнув носом. — Есть тут один дом, на отшибе. Заезжий человек в нём схоронился. Не из наших, пришлый, из губернии. Барыга, скупщик. Сказывают, натаскал он туда добра видимо-невидимо: серебро, хрусталь, шубы, деньги в жестянках.

Артельщики зашевелились, переглянулись. Главный, сидевший на своем месте у камина, подался вперёд, и шрам на его лице натянулся.

— Откуда знаешь? — рявкнул кто-то сбоку.

— Мы с пацанами у оврага видали, как он в дом заходил, — Гришка облизал губы. — Ночью. С мешками. Только мы близко не совались. Дом-то этот, — он понизил голос до шепота, — нехороший. Про него всякое говорят. Будто привидение там живёт. Вот народ и не ходит.

По застолью пробежал сдержанный шумок. Кто-то хохотнул, кто-то перекрестился.

— Привидение, говоришь? — осклабился главный. — И ты туда, значит, полезть решил? Один?

— А что мне? Я парень не из пугливых, — Гришка выпятил грудь, хотя голос его дрогнул. — Только одному туда соваться боязно: и привидение, и мошенник тот, не ровен час, с ножом. Вот я и смекал: взять бы кого посмелее, да и обчистить его. А тут… — он запнулся, кивнув на Штыря. — Дяденька меня и перехватил.

В комнате повисла тишина. Артельщики переглядывались: в глазах одних был азарт, у других — недоверие. Вперед вылез Прошка, тот самый дурак с серьгой.

— А чего ж ты, пацан, к нам-то не пришёл сразу? — спросил он, почесывая рыжую бороду. — Мы бы с тобой по-доброму.

— Ага, по-доброму, — фыркнул Фома. — Ты же первый его в пруд с камнем и засунешь.

— Стойте, — оборвал их главный, медленно поднимаясь с лавки. Под его тяжелыми шагами заскрипели половицы. — Ты, щенок, не заговаривайся. Дом-то где?

Гришка отступил на шаг, но Штырь схватил его за шиворот.

— Ты мне по-другому пел, — осклабился Штырь, наклоняясь к его уху. — Говорил, что просто мимо шел. А теперь про барыгу какого-то. Путаешься?

— Я сперва боялся сказать, думал, вы меня порешите, — захныкал Гришка, и голос его так правдиво задрожал. — А потом смекнул, что дядечка вы добрый, может, и не тронете, а я вам наводку дам. Только… — он замялся, потупившись.

— Что «только»? — главный навис над ним.

— Только дома этого не скажу! — вдруг выкрикнул Гришка, и Аркадий увидел, как он нарочно топнул ногой, привлекая внимание. — Вы сами туда полезете, а меня с носом оставите. А я первый его приметил! Мне доля нужна. Иначе — хоть режьте, не скажу!

По комнате прокатился одобрительный, хоть и недоверчивый гогот. Кто-то хлопнул по столу ладонью.

— Гляди, какой шустрый! Малец, а туда же — «доля»!

— А может, он врет всё? — прищурился Фома, глядя на Панкрата. — Сочиняет, чтобы мы его не трогали.

— Проверим, — главный помолчал, сверля Гришку тяжёлым взглядом. — Но пока… — он кивнул Штырю. — Отведи его обратно в чулан. Пусть посидит, одумается. Завтра с утра мы с ним потолкуем посерьезнее.

— Ну уж нет! — завопил Гришка, упираясь. — Или договариваемся сейчас, или не скажу вовсе!

Но Штырь уже поволок его к двери. Артельщики снова загалдели, засмеялись, кто-то швырнул в мальчишку огрызком. Дверь захлопнулась, и в комнате снова поднялся пьяный гул.

Я крался вдоль глухой стены, прижимаясь к сырой кладке. Миновал тёмный провал заколоченного окна, перешагнул через груду битых кирпичей и замер. Впереди, у невысокой пристройки, вплотную прижатой к дому, мелькнул свет. Кто-то шел с фонарем.

Я юркнул за угол поленницы, вжался в тень. Ветер донес до меня обрывки голосов — один глухой и недовольный, другой тихий и насмешливый.

— … Да не ной, сказал. Пришлю замену. Стой и смотри, — это был Штырь.

— Ага, так я тебе и поверил, — бурчал второй, видимо, караульный. — Вы там в тепле гулеваните, водку жрете, а я тут мерзни, как пес бездомный. У меня портянки третий час сырые. И зачем его вообще стеречь? Он в чулане, засов с пуд весом. Не сбежит.

— Панкратов велел. Не твоего ума дело. Стой, пока не скажут.

— Панкратов, Панкратов… А что Панкратов? Скажет, в овраг сбросить, так мне и идти? Нет уж. Ты вот что, иди, пришли кого из молодых. А я хоть руки погрею. Или сам встань на часок, коли такой радетельный.

Штырь что-то неразборчиво процедил сквозь зубы. Караульный продолжал бухтеть, и по голосам я понял, что они оба находятся у двери чулана. Фонарь стоял на земле, и его неверный, колеблющийся свет выхватывал из темноты кусок глинобитной стены с ржавыми петлями и тяжелым засовом. В этот момент дверь с глухим стуком захлопнулась, и караульный с натугой задвинул засов.

— Вот и сиди там, щенок, — буркнул он. — До утра.

— Пойдем, — сказал Штырь. — Раз ты такой мерзляк, сам пойду к Панкратову, скажу, чтоб прислал Ваньку Косого. А ты пока постой у входа, только не шастай.

— Да уж, постою, коли недолго, — нехотя согласился караульный.

Штырь поднял фонарь, и свет упал на его лицо и оголенную до локтя руку. На запястье синела татуировка в виде насаженной на гарпун рыбины. А лицо… Да уж, не случайно его голос показался мне знакомым. «Повезло тебе сегодня, писарчук…» — вспомнил я. Это здесь его называли Штырем. А в конторе он представился Осипом Григорьевичем.

Шаги их стали удаляться в сторону дома. Фонарь качнулся, поплыл жёлтым пятном вдоль стены и исчез за углом. Хлопнула дверь. Наступила тишина, в которой слышались лишь приглушенные звуки пьяной песни.

Я перевёл дух и прислушался. Караульного вроде не осталось, тот ушел вместе со Штырем. Вокруг никого. Время работало против меня. С минуты на минуту из дома мог выйти этот самый Ванька Косой с фонарем или без, и тогда путь к чулану будет отрезан. Медлить нельзя.

Я сорвался с места, в три быстрых шага одолел расстояние до чулана и взялся за засов. Ржавое железо было холодным, шершавым от сырости и не поддавалось. Я навалился всем весом. Засов с протяжным скрежетом отъехал в сторону. Этот скрежет показался мне оглушительным. Я замер на секунду, но из дома никто не вышел.

Дверь приоткрылась с негромким скрипом. Внутри было черно, хоть глаз выколи, и пахло прелью, мышами и сырой известью.

— Гришка! — шепотом позвал я, просунув голову в темноту. — Это я, Аркадий. Живой?

Послышалось всхлипывание, шорох соломы.

— Барин… — выдохнул мальчишка.

— Тихо. Выходи, только без звука.

Гришка выскользнул из чулана. Я тут же схватил его за плечо, сжал. Не то чтобы успокоить, а чтобы тот не вздумал запаниковать.

— Слушай меня, — прошептал я. — Сейчас мы идем к дыре в заборе с левой стороны, там, где акация. Потом ползком до оврага. Не вставай, не беги, даже если покажется, что нас заметили. Понял?

Гришка судорожно кивнул.

И тут я услышал шаги. Со стороны дома, по тропинке к чулану, кто-то шел, покашливая и ворча под нос. Новый караульный.

Я рванул Гришку за руку, и мы прижались к стене чулана, в глубокую тень между бочкой и кучей слежавшейся соломы. Едва успели, как из-за угла показался Ванька Косой — щуплый, сутулый, в нахлобученном на глаза треухе и с фонарем в руке. Фонарь качался, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Ванька подошел к двери чулана, поставил фонарь на землю, посмотрел на отодвинутый засов и выругался.

— Вот же дьявол! Кто ж так закрывает?

Он с натугой задвинул засов обратно, не заглядывая внутрь, и уселся на перевернутую кадку у стены, достав из-за пазухи трубку. Закурил.

Мы с Гришкой, не дыша, сидели в двух шагах. Ванька попыхивал трубкой, сплевывал в сторону, бормотал про дураков и холод. Ветер налетал порывами, шевелил солому, и это, пожалуй, только и спасало: шорох этот был похож на обычный ночной шум. Но стоило Ваньке повернуть голову — и он увидел бы нас.

Я выждал, когда караульный наклонился, чтобы выбить трубку о край кадки, и подал знак Гришке. Мы двинулись. Медленно, на животе, цепляясь за землю. Я чувствовал, как колотится сердце, как каждый сучок под ладонью готов треснуть. Гришка полз сзади, стараясь не сопеть.

Наконец, мы добрались до кучи мусора, за которой начинался проем в заборе. Я подтолкнул Гришку в дыру между досками, пролез сам, ободрав руку о гвоздь, и мы очутились по ту сторону.

Только здесь я позволил себе подняться на корточки и оглянуться. Ванька так и сидел у чулана, не подозревая, что пленник его уже далеко.

— Теперь бегом, но тихо, — скомандовал я, поднимая Гришку.

Мы пригнувшись пробежали вдоль оврага, перебрались через поваленную ограду и вскоре добрались до того самого куста орешника, где нас дожидались Сенька, Витька и Федька. Увидев Гришку живым, они кинулись было к нему, но я шикнул:

— Не галдеть! Потом.

Мальчишки понятливо закивали. И мы все гуськом по тропинке поспешили прочь от этого «дома с привидениями».

— Барин, я правда не собирался близко лезть, — шепотом оправдывался Гришка, когда мы вышли в «цивилизованную» часть Заволжска. — Я хотел только вдоль забора, но там этот Штырь затаился, я прямо на него и налетел.

— Отличная придумка с наводкой, — похвалил я.

— Да я брякнул первое, что в голову взбрело… — стушевался Гришка. — В глаза только этому Штырю посмотрел, когда он меня за шиворот схватил и прошипел: «Вынюхиваешь, паршивец⁈» Они бы меня порешили там, как пить дать…

Гришку колотила крупная дрожь, не то от холода, не то от пережитого страха.

— Так, орлы, — сказал я, останавливаясь. — Сейчас все по домам. Гришка, тебе лучше несколько дней вообще не высовываться. Ясно?

— Да куда уж яснее, — Гришка шмыгнул носом. — Сам понимаю…

Я вернулся в свой флигель, стянул с себя грязный сюртук, осмотрел поцарапанную руку. Длинная царапина поперек запястья саднила, кровь запеклась. Я промыл ее как мог водой, замотал чистой тряпицей. Утром надо будет к Лебедеву заскочить, попросить какой-нибудь антисептик. «Прививку от столбняка в таких случаях делают, но какая уж тут прививка…» — подумал я и сел за стол. Тепло от печки обволакивало, больше всего мне сейчас хотелось забраться под одеяло и заснуть. Очень уж насыщенный был сегодня день. А уж про вечер и говорить нечего…

Но прежде чем уснуть, надо привести в порядок мысли.

Я обмакнул перо в чернила.

Итак, сегодняшний день принес мне сразу несколько новых связей.

И которая из них важнее — сейчас сказать сложно.

Я взял чистый лист и написал в центре «Железная дорога».

Провер один луч и вывел «Морозов».

Второй луч — земля Голенева.

Третий — Емельянов.

Четвертый — Горяинов. И поставил знак вопроса.

Пятый луч — Сычев. В скобках написал «в тюрьме».

Чтобы получить «большой куш» — железнодорожную субсидию — Морозову нужно заполучить землю Голенева и произвести впечатление на столичную комиссию. Инструменты этого — деньги, полученные разными мелкими аферами. И Анна Голенева в неясном пока что статусе.

Бумажными и денежными делами у «кукловодов» занимался Сычев.

Который в настоящий момент в тюрьме. Но об этом Морозов все еще не знает.

Скорее всего, не знает.

Теперь далее…

У «большого куша» внезапно обнаружился еще один игрок — мистик и астроном Горяинов. Его интерес пока неясен, но зато он этим интересом объединен с Емельяновым.

Или Сергей Аполлонович играл сразу за зве команды, или решил подстраховаться.

Однако «кукловоды» прислали к нему «присматривающего» Штыря, который назвал имя Дарьи Павловны.

От Сергея Аполлоновича я прочертил линию к Горяинову, Осипу и Дарье. И провел пунктирную линию между Осипом и Дарьей. Все же, это он сказал ее имя, а это вовсе не значит, что именно от нее исходила инициатива «присмотра». Ее имя может быть всего лишь компроматом, которым он надавил на Емельянова.

Теперь дальше. От моего дома спугнули двух артельщиков Панкратова.

Осип-Штырь — тоже из панкратовских головорезов.

Зачем они являлись ко мне — пока неясно. Может, по мою душу. А может их и впрямь нанял этот Хворостинин. Они крутились возле моего флигеля. И говорили, вроде как, тоже обо мне. Значит буду считать, что это именно моя проблема.

«Кутяпа, там упоминался какой-то Кутяпа», — вспомнил я.

Уж не нотариус ли Кутяпов, к чьей помощи неоднократно прибегали, когда нужно было заверить сомнительные сделки и документы.

В тот раз, когда я нанес ему визит, ко мне прицепился хвост.

А после я как-то выпустил этого жулика из поля зрения.

Паутина получалась изрядная. Однако контуры ее уже вырисовывались.

Все со всеми так или иначе повязаны. И в то же время каждый как будто тянет одеяло на себя и действует в обход договоренностей.

Сычев из игры вышел, но отпускать эту историю еще рано. Он хитер и изворотлив, кричал что-то там про компроматы, так что вряд ли в своей камере он будет сидеть тихо и не попытается выскользнуть из лап правосудия.

Против Сычева могут свидетельствовать попугай Прока и сидящий сейчас в тюрьме Кузнецов. Это кроме тех, кто видел сцену на старой мельнице.

Пламя свечи затрепетало.

Глаза слипались теперь уже совсем немилосердно, телу моему требовался отдых.

Как и голове.

Я аккуратно сложил бумаги, взял подсвечник и направился к такой кровати.

Уснул я, кажется, даже не успев донести голову до подушки.

На рассвете меня разбудил петушиный крик. Я приподнялся на локте, оглядывая комнату. В первый момент даже не сразу вспомнил, как именно я пришел домой. Во сне у меня все перемешалось — и сцена ареста Сычева, которая была похожа на водевиль. И мрачные декорации жутковатого дома Шапошникова с гуляющими внутри артельщиками. И над этим всем во сне еще носилось, бряцая цепями, белое привидение. И кричало голосом Проки: «Должооооок! Должоооок!»

А еще напомнила о себе вчерашняя царапина. Рука заметно припухла и болела.

Пожалуй, откладывать визит к доктору будет очень большой ошибкой. Заражение крови — это не шуточки какие-нибудь.

Сбегаю прямо сейчас, до завтрака.

Я быстро оделся, наскоро умыл лицо и направился к дому доктора Лебедева.

Шаги в ответ на мой стук раздались практически сразу, хотя до начала официального приема было еще часа два с половиной. Дверь распахнулась.

— А я это думаю, кого несет в столь ранний час? — в своей монотонной манере проговорил доктор Лебедев. Он был уже в сюртуке и при галстуке, но без привычного пенсне; видимо, только что закончил утренний туалет. Пропустив меня внутрь, он запер дверь и повел в кабинет.

— Что-то с рукой? — безошибочно определил он еще до того, как я успел озвучить причину своего визита. — Показывайте!

Николай Степанович пододвинул стул к свету и, достав из шкафа чистую марлю и пузырек с карболкой, склонился над моей рукой. Я осторожно размотал платок. Рана была рваная, с ржавыми краями, но неглубокая. Доктор цокнул языком.

— Это где же вас угораздило, юноша? — спросил он, промывая рану. Жидкость защипала, и я поморщился.

— Долгая история, Николай Степанович, — ответил я.

— С вами, Аркадий Ильич, все время какие-то долгие истории происходят, — продолжая священнодействовать над моей царапиной, проговорил доктор. — Но ржавый гвоздь это, знаете ли, не шутка. Если начнется нагноение, будете ходить с рукой на перевязи, как раненый гусар. Оно вам надо?

— Никак нет, — я усмехнулся. — Потому и пришел к лучшему врачу города.

Доктор хмыкнул, но в глазах его мелькнуло удовольствие. Он наложил на рану повязку, туго забинтовал и закрепил булавкой.

— До свадьбы заживет, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Но руку пока берегите. И не суйте ее в карман к мошенникам.

— Постараюсь, — я с готовностью кивнул. — А теперь, Николай Степанович, раз уж я здесь, расскажите, как прошло ваше совещание с Германом Петровичем. Хотелось бы знать, чем все закончилось и на каком этапе наша операция.

Доктор оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивают ли, и понизил голос.

— После того как вы ушли, мы с Германом Петровичем обсуждали все до глубокой ночи. Скажу сразу: он в деле, но с оговорками. План таков. Сегодня, в полдень страховое общество «Якорь» откроется. Изнутри уже все подготовили — оставили всю мебель, конторка, пара стульев, несгораемый ящик… Настоящие бумаги страховщиков временно заперли в кладовой. На тот случай, если вдруг там что пойдет… не так.

— А кто будет изображать персонал? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Сам Ардальон Викентьевич Проводов, — ответил доктор, усмехнувшись.

— Это кто еще такой? — нахмурился я.

— Страховой агент, — объяснил Лебедев. — Вчера вернулся в Заволжск, застал контору открытой, потребовал объяснений. А когда ему их выдали, пришел в восторг и сказал, что непременно должен участвовать в этом всем. Герман Петрович пытался протестовать, да какое там! Он уперся и сказал, что никто другой нипочем не изобразит страхового агента, мол, это хитрая наука, и маскарад этот любой ребенок раскусит.

— Отчаянный тип, как я посмотрю, — заметил я.

— О, да, очень отчаянный, — доктор покивал. — Пылает праведным гневом и мечтает самолично скрутить страховых аферистов. Далее… Следователь даст двух городовых в штатском, те будут сидеть в приемной под видом просителей, якобы ожидающих своей очереди. Еще трое полицейских и понятые будут ждать в задней комнате, за занавеской. По сигналу обходят и берут.

— А сам Герман Петрович? — не удержался я.

— Будет в соседнем кабинете, напротив, — продолжил Николай Степанович. — Митяя он поставил у черного хода, чтобы перекрыть отход, если мошенники попытаются уйти через двор.

— Это хорошо, парень он толковый, — кивнул я.

— Толковый, — согласился доктор. — Только, между нами, немного себе на уме. Но Герман Петрович ему доверяет, а это главное.

Николай Степанович встал, подошел к шкафу, достал графин с водой, налил себе и мне по стакану. Я с удовольствием отпил: в горле и правда пересохло.

— И еще одна забавная история, — вдруг хмыкнул доктор, и глаза его блеснули. — После ухода от следователя, я понял, что для полного правдоподобия нужно дать объявление в газете. У нас в городе, сами знаете, есть только один листок — «Торговые записки Заволжской пристани». Я бросился в редакцию, упрашивал их добавить в номер объявление. Мол, «Страховое общество „Якорь“ открывается после перерыва. По вопросам выплат по несчастным случаям, прием ежедневно с 12 до 4, адрес прежний». И знаете, что ответил редактор?

— И что же? — я подался вперед.

— Он, милейший человек с табачным усом, почесал затылок и сказал: «Это можно, господин доктор. Только уговор: с вас бутылка хересу, и чтобы настоящего, а не та разбавленная дрянь, что в лавке у Овчинникова торгуют». Я, признаться, опешил, думал, будет торговаться или требовать по рублю за строчку. А тут — херес! И все. Через полчаса у меня на руках был корректурный оттиск. Нынче утром тираж уже развезли по городу. Так что объявление уже в каждом уважающем себя трактире и лавке.

Гостиная дома на Марьином спуске

Морозов сидел во главе стола, застеленного крахмальной скатертью, и резал холодную телятину. Он был уже в сюртуке, но без жилета, ворот рубашки расстегнут на две пуговицы. Перед ним стоял стакан крепкого чая, остывавший нетронутым.

Дарья Павловна завтракала напротив. На ней было строгое утреннее платье темно-вишневого цвета, отделанное черным кружевом. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, и левой рукой подносила к губам чашку, а правой придерживала на коленях свежий газетный лист, сложенный вдвое. Взгляд ее был опущен, но Морозов уже уловил: она не читает, а лишь делает вид, что скользит по строчкам.

— Сычев так и не объявился, — произнес он, не глядя на нее, и с хрустом переломил хлебную корку. — Вчера вечером ждали. Сегодня снова пусто. Даже записки не прислал.

Дарья Павловна отставила чашку, постучала пальцем по краю блюдца.

— Кутяпов клялся, что самолично проследит, чтобы он остался жив и здоров, — сказала она.

— Тогда какого черта он исчез? — Морозов поднял на нее тяжелый взгляд. — Если жив и не связан, то либо лежит в канаве с пробитой головой, либо затаился где-то.

— Если бы его люди переусердствовали, нам бы уже доложили. Нет. Сычев исчез сам.

Она произнесла это так ровно, что мороз пробежал по спине Морозова. Он отложил нож, вытер руки салфеткой и откинулся на стуле, испытующе разглядывая женщину.

— Сам? Испугался и сбежал? С бумагами, которые для нас дороже золота? Или побежал в участок, чтобы торговаться?

— Если бы он побежал в участок, там уже был бы обыск, — рассудила Дарья. — Сычев не дурак. Он мог уехать в Москву. Или в Нижний. Выждать, прислать посредника, набить цену. Он обижен. А обиженный человек либо мстит, либо прячется.

— Это не ответ! — Морозов ударил ладонью по столу, так что зазвенели ложки. — Он клялся, что принесет еще пятьсот рублей еще вчера вечером. Мы изрядно поиздержались. Нам нужно пополнить фонд, чтобы достойно встретить столичных гостей.

Дарья Павловна впервые за утро подняла газету выше, аккуратно разгладила лист на коленях.

— Ты меня слушаешь? — резко спросил он.

— Слушаю, — отозвалась она, не поднимая глаз. — И думаю, что ты зря кипятишься. Сычев не мог просто испариться. Найдется.

В ее голосе появилась едва уловимая натянутость. Слишком уж она увлеклась газетой. Морозов прищурился.

— Что у тебя в руках? — спросил он, кивнув на газету.

Дарья вздрогнула, хотя постаралась это скрыть, сделав вид, что переворачивает страницу.

— Свежий номер «Торговых заметок». Принес мальчишка, — ответила она, едва заметно улыбнувшись.

— И что там пишут? — Морозов с прищуром посмотрел на улыбку, которая заиграла на губах Дарьи. — Читаешь с таким лицом, будто там сообщили о выигрыше в лотерею!