— Федор, отпусти-ка его, — сказал я, усмехнувшись. — Это свой. Я его знаю.

Дворник недоверчиво покосился на мальчишку, потом на меня.

— Ваше благородие, вы уж не обессудьте, — пробасил он. — Он у колодца топтался, в темноте, рожа незнакомая. Я и прихватил. А вдруг бы и впрямь кто от того купца?..

— За бдительность благодарствую, — я кивнул. — Но этого и впрямь ждали. Он не вор, а посыльный. Так что отпускай, не сердись.

Федор разжал руку, и Федька плюхнулся наземь. Тут же вскочил, отряхнулся, поправил пальтишко и с обиженным достоинством глянул на дворника. «Два Федора — большой и малый», — подумал я.

Полкан подбежал к Федьке и принялся лизать ему щеку. Федька невольно фыркнул и отстранил пса рукой:

— Да отстань ты, животина, — пробубнил он. — Часом позже целоваться.

— Ладно, ладно, не ершись, — я положил руку ему на плечо и подтолкнул к крыльцу флигеля. — Пойдем, расскажешь, с чем пришел. И не дуйся на Федора: он службу знает. У нас, сам понимаешь, тут по ночам неспокойно.

— Иду себе, никого не трогаю… — Федька шмыгнул носом, но оттаял. — Ладно, что уж. Только пусть он меня на обратном пути снова не сцапает. Я ведь опять мимо колодца пойду.

— Не сцапает, — я оглянулся на Федора, который уже натягивал шапку обратно, смущенно покряхтывая. — Федор, будь добр, запомни этого молодого человека. Его зовут Федор, как и тебя. Если встретишь, не вяжи, а скажи: «Федька, проходи». Он свой.

Федор почесал бороду, виновато посмотрел на мальчишку.

— Ну, Федька, не обессудь, — проговорил он. — Служба такая. Матушка велела присматривать. А ты парень, видать, не из робких.

— Из робких не проживешь, — гордо ответствовал Федька и пошел за мной к флигелю, с независимым видом засунув руки в карманы. Но у самой двери обернулся и, неожиданно улыбнувшись, добавил. — А Полкан у вас славный. Жаль только, воров по роже не различает.

Федор махнул рукой, и я засмеялся.

Отпер дверь ключом, вошел, нашарил оставленные на тумбочке спички и свечу в подсвечнике. Язычок пламени выхватил из мрака знакомую обстановку. Во флигеле аппетитно пахло пшенной кашей и печеным тестом. Значит, Анна Захаровна опять обо мне позаботилась. Ну, заодно и Федьку накормлю тогда.

Федька помалкивал, дожидаясь, когда я закрою дверь на задвижку. И как только я это сделал, он изменился в лице и выпалил громким шепотом:

— Гришка пропал!

Он шмыгнул носом, стащил с головы картуз и начал мять его в руках, переминаясь с ноги на ногу.

— Простите, барин… — голос его сорвался на шепот. — Дело дрянь. Неладно у нас вышло.

Не говоря ни слова, я указал на лавку у печки. Затем взял с плиты чугунок, я томившийся на малом огне, и, зачерпнув деревянной ложкой, наложил в глиняную миску дымящейся, круто сваренной пшенной каши. Сверху щедро плеснул топленого масла. Рядом поставил тарелку с румяными, еще теплыми пирожками с капустой.

— Сначала ешь. Согрейся. Потом расскажешь, — велел он, пододвигая Федьке угощение. — Голодный ты, небось, как волк.

Федька жадно, но с опаской покосился на еду. Сначала деликатно взял пирожок, но, откусив, уже не сдерживался. Глотал кашу, почти не жуя, запихивая в рот огромные куски, и лишь изредка отрывался, чтобы перевести дух. Я терпеливо ждал.

— Значит, так, — начал Федька, когда ложка заскребла по дну. Голос его стал ровнее. — Сделали мы, как вы велели. Гришка, Сенька, Витька и я. Поначалу все тихо было. Крутились возле пристани, у кабака «Якорь», слушали, кто чего болтает.

Он отодвинул пустую миску и вытер рот рукавом.

— Про артель эту, Панкратова, слухи, барин, аховые. Люди их за версту обходят. Говорят, Панкратов этот — мужик страшенный, из бывших каторжных. Лицо, сказывают, у него поперек шрамом перетянуто, и он его бородищей прикрывает. Раньше на Волге разбоем промышлял, топил баржи, а теперь, значит, подался в «честные подрядчики».

Федька понизил голос, и мне пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его слова.

— Только честности в них, что в коте помойном. Скупают они краденое по деревням, да не брезгуют ничем. Люди пропадают. Прошлым летом баржу с зерном, что купцу Сытину шла, вместе с командой будто корова языком слизала. И будто перед тем видели у причала панкратовских ребят. А еще сказывают, что в их ватаге есть какой-то «Штырь», душегуб первостатейный, и он у них главный по «мокрым делам».

Федька зябко передернул плечами, хотя в доме было тепло.

— Про дом этот, Шапошниковский, тоже говорят. Мол, место там проклятое. Купец-то его построил, хотел как замок, а жить в нем не смог. То ли разорился, то ли уехал куда от греха подальше. А дом остался. И, главное, с виду-то он каменный, стоит крепко, а люди туда не ходют. Потому как, — Федька выпучил глаза и перешел на едва слышный свистящий шепот, — привидение там живет.

Я скептически хмыкнул, но промолчал, давая мальчишке договорить.

— Сторож один, старый дед Авдей, клялся, что видел в окне второго этажа белую фигуру. Стояла, говорит, и смотрела на Волгу, а потом будто растворилась. А еще слышали по ночам то ли плач, то ли смех оттудова… В общем, народ туда не суется. И артель эта выбрала самое гиблое место. Потому и незваных гостей не боится.

Федька замолчал, глядя на меня исподлобья. В привидения я не верил, конечно. Но такие слухи — отличное прикрытие для темных дел.

— Так. Про артель ясно, — кивнул я. — Теперь главное. Где Гришка?

Услышав этот вопрос, Федька сгорбился, став совсем маленьким. Он снова начал терзать свой мокрый картуз.

— Вот тут-то и беда, барин, — голос его дрогнул. — Решили мы, значит, подобраться поближе к дому. Не внутрь, боже упаси, а так… понаблюдать издаля. Через овраг есть тропка, где кусты погуще. Сидели мы там, смотрели. В доме свет горел только на первом этаже, и то тусклый. У ворот ихние телеги стояли. Потом двое вышли, сели на коней и уехали в сторону леса. Ну, мы думаем, дай еще чуток понаблюдаем.

Он судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— И тут Гришка говорит: «Я мигом, сбегаю вокруг забора, гляну, есть ли лазейка с задней стороны». Мы его отговаривали, а он ни в какую. Ну, Куница и говорит: «Ладно, иди, только не дури. Мы тебя здесь ждать будем». И он уполз. А потом пропал.

— То есть как пропал? — резко переспросил я, подавшись вперед. — Может, вышел с другой стороны?

— В том-то и дело, что нет, — Федька замотал головой. — Мы его час ждали, два ждали. Тихо. Темно. Мы уж начали шептаться. Потом слышим, в доме будто вроде вскрикнул кто-то. Нет, не так чтобы сильно, а так, приглушенно. А потом все стихло. И нам так жутко стало, что мы с Сенькой и Витькой решили к вам надо бежать.

— И помочь не попытались? — спросил я.

— А как поможешь-то? — Федька всхлипнул. — У них там псы, наверное, привязаны! А может, и сам этот «Штырь»… Мы ж пацаны, барин! У нас и ножей-то путных нет. Мы бы только дров наломали и сами бы сгинули.

Я встал и прошелся по комнате. Я понимал, что пацаны поступили благоразумно, но на душе от этого легче не становилось.

— Значит, ты не видел, чтобы он вошел в дом? — уточнил я, остановившись у окна.

— Нет… не видел, — честно признался Федька. — Мы только слышали этот крик. И… и Сенька говорит, что видел, будто в тот момент, когда крикнули, свет на миг ярче стал. Во втором окне слева. Будто дверь открыли. Но я не видел. Может, показалось.

— Шапку его не нашли? — Аркадий обернулся.

— Нет. Мы не искали. Темно было.

В комнате повисла тишина.

— Сенька с Витькой там остались, за домом этим следить, — проговорил Федька. — А я к вам.

Я встал, завернул пирожки в тряпичный узелок. Парни там в темноте и на холоде торчат, тоже голодные наверняка. Оглядел себя. На вечернюю полицейскую операцию я оделся в свой старый сюртук. Сейчас его менять на что-то другое смысла нет.

— Добро, — кивнул я. — Показывай дорогу.

— Так у вас же тоже оружия никакого нет, барин, — пробормотал Федька. — Может городовых кликнуть или еще кого?

— Подумай логически, Федька, — сказал я. — Ежели про артель эту на базарной все, кому не лень, болтают, что они личности темные, замешаны в куче преступлений, а Штырь этот и вовсе у них по «мокрым делам», отчего полиция до сих пор этот дом штурмом не взяла?

Федька молча насупился.

— Полиции, Федька, нужны доказательства, — хмыкнул я. — Просто прибежать в участок и рассказать, что про Панакратова этого и его артельщиков на Базарной болтают, никто даже с места не сдвинется. Так что займемся, чем можем сами. А именно — выясним, что случилось с Гришкой. Понятно?

— Да! — радостно закивал Федька.

Мы выскользнули из флигеля в прохладную апрельскую ночь. Федька, шныряя впереди, выбирал самые темные переулки, жался к заборам, то и дело оглядываясь. Город спал. Лишь кое-где тускло горели масляные фонари, да где-то вдалеке брехала проснувшаяся собака. Мы пересекли пустынную базарную площадь, прошли мимо спящего пожарного депо и нырнули в узкий проулок.

Дом Шапошникова вырос перед ними внезапно. На фоне темного неба его причудливый силуэт с граненой башенкой, стрельчатыми окнами и осколком трубы казался декорацией к готическому спектаклю. Дом был большим, но угрюмым, с облезшей штукатуркой и заколоченными крест-накрест окнами второго этажа. Лишь одно окно на первом этаже, затянутое изнутри грязной холстиной, сочилось мутным светом. Оттуда доносился пьяный гул голосов, обрывки песни:

— … Э-эх, да по матушке по Волге-е-е…

Где-то в стороне зафырчала лошадь, стукнула подкова о камень. Пахло сырым деревом, навозом и кислым дымом.

Я тронул Федьку за плечо, приказывая остановиться. Тот замер, прислушался, а затем, приложив пальцы к губам, издал тихий, но пронзительный свист, похожий на крик ночной птицы. Сначала ответом была тишина, затем из кустов в десяти шагах левее раздался такой же свист, только с надрывом.

— Они тута, — выдохнул Федька.

Осторожно, стараясь не хрустеть валежником, мы пробрались к густой, разросшейся куче орешника. Там, прижавшись к земле, лежали Сенька и Витька.

— Ну что? — одними губами спросил я, опускаясь рядом с ними на корточки.

Сенька зашептал, сбиваясь и глотая слова:

— Как Федька ушел, мы, значит, лежали и не шевелились. Сперва тихо было, даже жутко. Потом, слышим, в доме задвигались, будто столы таскают. А потом как загалдят! Песни поют, хохочут, стаканами звенят. Мы так поняли, у них там гулянка.

— Может, какой праздник? — предположил Витька, сверкнув глазами. — А может, сделку обмывают.

— Криков не слыхать? — перебил я. — Шума драки, ударов?

Мальчишки переглянулись.

— Нет, барин, — покачал головой Сенька. — Только вот один раз вроде кто-то вскрикнул, но не так, как если б били, а так… словно икнул с перепугу. И сразу замолчал. А потом опять песни.

— А Гришку не видели? Может, мелькал где? — я вглядывался в темные окна.

Витька замялся.

— Мы тут подумали, барин… — прошептал он. — Может, он и не в доме вовсе? Ну, пошел вокруг забора, да и свалился в овраг? Там склон скользкий, глина. Лежит сейчас где-нибудь, оглушенный.

— Или его псы порвали, — мрачно добавил Сенька, и сам вздрогнул от своих слов.

— Да нет там никаких псов, — пробурчал Витька. — Даже простой шавки дворовой. Собаки привидений боятся.

Я перевел взгляд на дом. Одно из окон на первом этаже вдруг распахнулось, выпустив наружу клуб теплого, воняющего луком и самогоном воздуха. Наружу высунулся широкоплечий мужик в расстегнутой рубахе, с бородой до пояса. Он рыгнул, сплюнул в кусты и гаркнул внутрь:

— Штырь! Штырь, мать твою! Иди сюда, тут глянь, ночь-то какая! Луна, как бабья грудь, — и заржал.

Спустя мгновение в окне показался второй — худой, жилистый. Лицо его в неверных отблесках света показалось мне знакомым. Тот ничего не сказал, лишь щурился в темноту. Я почувствовал, как напряглись все трое мальчишек, вжавшись в землю. Ветер донес обрывок разговора:

— … слышь, Панкратов велел, чтоб никто не выходил до утра…

— Да я только отлить…

— Иди в сени, а то мало ли…

Окно захлопнулось, и снова воцарился пьяный гомон.

— Панкратов там, — шепнул Федька. — И Штырь. А Гришка, если он у них, то сидит где-нибудь в чулане.

Я молчал, прикидывая. Дом был окружен полуразрушенным забором, но, судя по всему, с тыльной стороны забор совсем осел. Проникнуть внутрь незаметным можно. «Вот и Гришка так же решил», — подумал я.

— Вот что, — наконец произнес я. — Вы остаетесь здесь. Сидите тихо, как мыши. Если через полчаса я не вернусь или не дам знак — бегите в город, стучитесь в дом к Митяю, он во флигеле живет, в доме исправника. Расскажете ему все, как было.

Мальчишки закивали, прижавшись друг к другу.

— А если Гришка все же не там? — осмелился подать голос Сенька.

— Тогда я просто вернусь, — ответил я. — Ах да, чуть не забыл. Чтобы ждать было не скучно, мы с Федькой пирожков вам принесли. Только громко не чавкайте.

Я прошел по едва заметной тропке вдоль забора. Ограда поворачивала к черному провалу оврага, и в этом месте забор покосился, практически упав. Я дождался момента, когда внутри дома громко расхохотались, перемахнул через забор, стараясь не зацепиться о торчащие гвозди, и присел под старой разросшейся акацией.

Прислушался.

Собак не было. Откуда-то слева, из приземистой каменной пристройки, доносилось сонное пофыркивание лошадей. Там, в стойлах, спрятанных от чужих глаз, стояли, верно, те самые телеги, что видели мальчишки.

Двор был завален строительным мусором: битым кирпичом, сгнившими досками, обломками телег. Из облаков мгновение вынырнула луна, залив холодным светом фасад дома с облупившимися колоннами и темными провалами окон второго этажа. Я мысленно отметил, что задняя часть дома утопала почти в полной темноте, и это было мне на руку.

Я дождался, когда изнутри снова грянул пьяный хор, и рывком перебежал к поленнице. Оттуда, прячась за штабелем дров, оглядел двор. Караульного пока не видел. Только у ворот, где стояла телега с поднятыми оглоблями, что-то темнело, похожее на человека. Я замер, вглядываясь, но это оказался наброшенный на оглобли полушубок.

Пользуясь очередным взрывом хохота и звоном стаканов, я метнулся к стене дома и прижался к холодной, пахнущей сыростью и плесенью штукатурке. Здесь, под окнами первого этажа, свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, рисовал на земле тонкие золотые полосы. Я боком, шаг за шагом, двинулся к тому самому окну, из которого недавно высовывался бородач. Ставни были притворены неплотно, и в щелку между створками сочился теплый, душный воздух, пропитанный запахом лука, самогона и пота.

Я уже пригнулся, готовясь заглянуть внутрь, как вдруг ухо уловило посторонний звук — осторожный хруст гравия совсем близко, за углом. Я замер, вжимаясь в стену так, что почувствовал каждую трещину лопатками. В наступившей паузе я услышал шаги. Тяжелые, медленные, шаркающие.

Из-за угла показался мужик в накинутом на плечи тулупе, с берданкой на веревке через плечо.

Не дыша, я припал к земле, скользнув в тень под широким подоконником. Там, у самой стены, рос куст сирени, спутавшийся с бурьяном. Я буквально втиснулся в это сплетение, чувствуя, как острые ветки царапают щеку. Караульный подошел вплотную, остановился в двух шагах. Я слышал его хриплое дыхание, чуял запах махорки и лука. Мужик сплюнул, почесал затылок, что-то проворчал себе под нос. И двинулся дальше, к воротам, не заметив меня.

Внутри, за щелью притворенных ставен, пьяное оживление то накатывало волнами, то отступало, оставляя лишь нестройный гул. Но в очередную паузу, когда кто-то звучно икнул и все на миг примолкли, в разговор ворвался грубый, с хрипотцой голос:

— … Ты сам посуди, Лука Матвеич, ну чего мы тут высидим? Ну, перехватили ту баржу по осени, так ведь уже и след простыл. А тут, на Волге этой, все больше плоты с лесом да барки с рогожей. Добыча жидкая. Надо дело расширять.

Послышался одобрительный гул, стук кулака по доскам.

— В Нижний бы податься. Там ярмарка, народу — что грязи, и товар под завязку. Лавки, лабазы, купчики жирные… Работай — не хочу!

Кто-то рядом с говорившим хмыкнул и скептически процедил:

— Ага, в Нижний. А то в Нижнем тебя, Фома, не ждут? Там еще с прошлой зимы, после дела с господским флигелем, твоя рожа у каждого городового на особой примете. Только сунься — сцапают, как миленького.

— А что в Казань? — подал голос другой, помоложе. — Там тоже город богатый.

— И там не лучше, — отрезал всё тот же скептик. — В Казани после той истории с ювелировыми скупщиками про нашу ватагу слушок ходит. Там, может, и не знают в лицо, да только чужого за версту чуют. У нас одно спасение — тишь да гладь, да туман над рекой. Где знают, там и не тронут.

Пьяные голоса на миг смешались в нестройный гомон, кто-то затянул было: «Эх, дубинушка, ухнем…», но его тут же перебили.

— А что Кутяпа? — произнес вдруг чей-то визгливый голос. — Что он думает? Он, поди, с нами до сих пор в доле?

На миг за столом повисла тишина, только слышно было, как кто-то стукнул кружкой о столешницу.

— Кутяпа-то, — хмыкнул низким голос, — стал больно жмотиться. Всё ему не так, всё ему мало.

— Кутяпу не трожь, — тут же перебил его другой. Тот самый скептик. И голос тоже показался мне знакомым. Будто слышал его уже совсем недавно. Как и лицо того, кого назвали Штырем. — Если бы не Кутяпа, мы бы в эту зиму ноги протянули!

— А я вам говорю, братцы, как озолотиться можно, и делать ничего не надо! — заорал кто-то, не сдержав пьяного куража. — Слышали про почтовый дилижанс, что из губернии по вторникам ходит? Он везет жалованье для чиновников и пенсии вдовам. Так вот, я предлагаю, подкараулим его у Пьяного оврага, да как гаркнем! Делов-то! Все в масках, никто и не узнает!

На мгновение в комнате повисло недоумение, а затем грянул такой взрыв хохота, что стекла в ставнях дрогнули. Смеялись все разом — с надрывом, до кашля, до слёз. Потом низкий голос с трудом выдавил:

— Ты, Прошка, и есть дурак дураком. «Никто и не узнает»! А то по твоей серьге да по плясу не вычислят? Или по рыжей бороде? За «почтовый дилижанс» нас всех и перевешают, как кутят. Ты ещё скажи, банк в городе ограбить, да на телеге с колокольчиками!

— А чего? — не унимался Прошка. — И ограбим! У меня кум в банке истопником служит!

— Ага, истопник! — перебил его Фома. — Он тебе и дверь откроет, и сейф сопрет? Пей, не мели чушь!

Смех постепенно перешел в одобрительный гул, кто-то опять застучал кружкой.

— А давайте-ка малого нашего послушаем, — перекрывая гул, сказал тот, кто показался мне знакомым. — Расскажи-ка нам всем, малой, то, что ты мне у задней двери сказывал!

Я приподнялся и заглянул сквозь щель внутрь.

Передо мной открылась комната, вероятно, бывшая столовая купца Шапошникова. Высокий потолок с обвалившейся лепниной, закопченные стены, остатки вычурной, но давно разбитой мебели. В центре — длинный стол, сколоченный наспех из досок. На нем — бутыли мутного стекла, миски с какой-то снедью, сальные свечи в глиняных плошках. Вокруг стола сидело и полулежало человек двенадцать, а то и пятнадцать. Все разные: бородатые, бритые, в армяках и рваных сюртуках.

Рядом с бывшим камином в единственном уцелевшем кресле восседал грузный человек с всклокоченной бородищей, в расстегнутой красной рубахе. Лицо его, точно, пересекал наискось лиловый шрам.

А по другую сторону стола стоял тот самый, что выходил отлить. Штырь. Лицо его было в тени. Зато мальчишку, на плече которого лежала его рука, мне было отлично видно. Это был Гришка.

От автора:

Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю! https://author.today/reader/559426/5296313