Гостиная дома на Марьином спуске

Дарья Павловна оторвала взгляд от листа. Лицо ее вмиг стало непроницаемым, лишь в глубине черных глаз еще тлела та самая, чуждая, нехорошая искра.

— Пустяки, Всеволод Саввич, — сказала она, складывая газету пополам и откладывая на край стола. — Просто забавная заметка. О том, как один купец застраховал груз соли в страховом обществе «Якорь», а баржа его утонула в первый же день навигации. Курьезы.

— Курьезы тебя веселят, когда у нас под ногами земля горит? — Морозов нахмурился.

— А что прикажешь? Рыдать? — она пожала плечами с ленивой грацией, которая всегда его одновременно раздражала и завораживала. — Сычев найдется. Утро еще только началось.

Она потянулась к чашке, сделала маленький глоток, стараясь держаться непринужденно. Но Морозов видел, как кончики ее пальцев нетерпеливо поглаживают край блюдца, как взгляд то и дело соскальзывает к двери, будто ей не терпелось покинуть гостиную.

Он почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Дело может сорваться, — произнес он тихо, но в голосе его прозвучала угроза. — Ты понимаешь, что без Сычева мы не вытащим субсидию? Этот хлыщ держит в своей башке половину департаментских секретов. Если он сбежал, если его убрали конкуренты или он сам задумал игру против нас — нам конец. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответила Дарья ровно.

— Так изволь не улыбаться, как кошка, объевшаяся сметаны! — рыкнул Морозов, ударив кулаком по столу. — Ты отправишься к Кутяпову немедленно. И к вечеру, к обеду, чтобы у меня были сведения. Любые! Живой Сычев, мертвый Сычев, его бумаги, его след в городе, имя извозчика, который его видел, — что угодно. Но к обеду, слышишь?

Дарья Павловна встала. Движения ее были плавными, почти церемонными, но Морозову почудилось, что она поднялась со стула чуть быстрее, чем того требовала ситуация, будто только и ждала повода уйти.

— Хорошо, Всеволод Саввич, — кивнула она, одергивая кружевную манжету. — Я сейчас же поеду. Не сомневайся, к обеду я разыщу его. Или его тень.

Она направилась к двери. Походка ее была безупречной, но Морозов отметил: шаг у нее слишком легкий, слишком стремительный для женщины, отправляющейся по столь мрачному делу.

— Дарья, — окликнул он.

Она обернулась у самого порога. Лицо ее было спокойно, как гладь лесного озера.

— Да?

— Если Сычев задумал бежать, он не мог уйти далеко. Лед на Волге тронулся — пароходы не ходят, дороги в распутицу — чистое наказание. Он где-то в городе. Найди его.

— Я же сказала: найду, — она чуть склонила голову, и на мгновение в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на торжество. Но лишь на мгновение. Затем дверь за ней закрылась, мягко и плотно.

Морозов остался один.

Он сидел неподвижно, слушая, как в тишине старого дома потрескивают дрова в камине. Что-то было не так. Что-то в этой улыбке, в этой поспешности, в том, как она небрежно отбросила газету.

Он поднялся, подошел к столу и взял сложенный лист. Развернул его, поднес ближе к свету лампы. Пробежал глазами по первой странице — ничего, что могло бы вызвать улыбку. Развернул вторую, третью, четвертую.

Пожар в порту. Упоминание о следствии. Рост цен на муку. Объявления о ледоходе. Какая-то судебная хроника.

Морозов хмурился, вглядываясь в строчки. Наконец его взгляд зацепился за заметку в отделе финансовых известий: «Страховое общество „Якорь“ открывается после перерыва. По вопросам выплат по несчастным случаям, прием ежедневно с 12 до 4, адрес прежний».

Он нахмурился еще сильнее. Не могла же она улыбаться из-за этого? Из-за какого-то страхового общества? Нет, это было бы глупо. Слишком мелко. Слишком незначительно.

Контора Емельянова, утро того же дня

Несмотря на утренний визит к доктору, в контору я явился вовремя. Строго к началу рабочего дня.

— А! — раздался знакомый голос. — Аркаша! Легок на помине.

Осип стоял на пороге, засунув руки в карманы брюк, и улыбался. Сегодня он был без сюртука, в одном жилете поверх белой рубахи с закатанными рукавами. Воротничок он снял совсем, и на шее у него явственно проступал синеватый контур — не то старая ссадина, не то зажившая рана. От него по-прежнему пахло одеколоном, но к нему примешивался запах табачного дыма и ещё чего-то, похожего на сырую паклю.

— Что, не ждал? — хохотнул Осип, хлопнув меня по плечу, но тут же отдернул руку, словно вспомнив вчерашнее. — Да ты не бойся, я не кусаюсь. До обеда.

Он отступил, пропуская меня внутрь. Осип закрыл дверь, небрежно щелкнув задвижкой, и, насвистывая, прошёл к столу, где уже были разложены бумаги. Сергея Аполлоновича в конторе не было, как от буфета доносился его голос.

— … и не смейте мне больше присылать таких субъектов, — донеслось обрывком. — Я не ночлежка и не богадельня.

Я прошёл на своё место, сел и просмотрел пачку бумаг, которые нужно было переписать. Осип тем временем уже не сидел на месте. Он ходил вдоль столов, брал одну бумагу за другой, подносил к носу, щурился, шевелил губами, как человек, который впервые видит столько казенных документов.

— Ну и контора у вас, — проговорил он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Бумажка на бумажке. Аж скулы сводит.

Он остановился у стола Павла Ефимовича, склонился над каким-то делом и вдруг, не спрашивая, перевернул страницу.

— Это что? — спросил он. — Дело о взыскании по векселю? И что, часто вам такие попадаются?

Павел Ефимович, который как раз раскладывал чернильницу и промокательную бумагу, вздрогнул, как от удара.

— Потрудитесь, сударь, не трогать мои бумаги! — воскликнул он, выпрямляясь. — У нас, знаете ли, не принято без спросу в чужие дела соваться.

— А что ты сделаешь? — Осип усмехнулся, не отрываясь от бумаги. — Позовешь барина? Так он тебя и по головке погладит. Он вчера, чай, не за то тебя на место ставил, чтобы ты мне порядки указывал.

Павел побагровел, но ответить не успел: из кабинета вышел Сергей Аполлонович. Вид у него был измятый, под глазами залегли тени, пенсне висело на цепочке, а воротник сюртука был расстегнут. Он обвел контору тяжёлым взглядом, остановился на Осипе.

— Осип Григорьевич, — произнес он сухо, — вот вам работа. Перепишите начисто опись по делу купца Терентьева. Там шесть листов. И сделайте милость, не задавайте вопросов, а просто пишите. У меня нынче нет времени на разговоры.

Он швырнул на стол Осипа папку, из которой торчали желтые листы. Осип поймал ее, не сводя с хозяина спокойного взгляда.

— Слушаю-с, Сергей Аполлонович, — проговорил он с таким усердием, что Павел Ефимович фыркнул. — Перепишу начисто, в лучшем виде. Можете положиться.

Сергей Аполлонович ничего не ответил. Он резко развернулся и вышел, были слышны его шаги на лестнице. В конторе на мгновение воцарилась тишина, только слышно было, как гудит пламя в самоваре.

Осип положил папку на стол, развязал тесемки, с сомнением посмотрел на листы. Затем взял перо, окунул в чернильницу, поднес к бумаге и замер. Я исподтишка наблюдал. Новичок держал перо не как письмоводитель, а как человек, который вчера первый раз в жизни увидел канцелярские принадлежности. Пальцы у него были крепкие, с тёмными лунками под ногтями, и перо в них сидело криво.

— Ишь ты, — пробормотал Осип, и на лице его отразилась искренняя досада. — Буква-то, что муха по бумаге ползает.

Он отложил перо, откинулся на стуле и вдруг громко, с театральным вздохом, сказал:

— Павел Ефимович, а вы, я слышал, почерк имеете — залюбуешься. Может, не соблаговолите показать, как пишут казенные бумаги? А то у меня, грешным делом, руки под топор больше приспособлены, чем под перо.

Павел Ефимович, который уже навострил уши, торжествующе усмехнулся:

— Вот как? Так, может, вам вовсе не место в конторе присяжного поверенного, если вы и перо-то в руках держать не умеете? Может, вам на Волгу, баржи грузить? — Он ухмыльнулся, довольный собой. — А то, не ровен час, Сергей Аполлонович увидит вашу каллиграфию и в шею вас погонит. Скажет: и этот не помощник, а одно недоразумение.

Осип не обиделся. Он посмотрел на Павла долгим, немигающим взглядом.

— А ведь верно подметили, Павел Ефимович, — сказал он тихо. — Не мастер я по письменной части. Зато умею видеть людей насквозь. Вот вы, например, с виду — юрист, а внутри — тряпка. И не вы ли вчера бегали к барину за каждым чихом, пока он вам не сказал: «Павел Ефимович, это же азбука, почитайте-ка устав»?

Павел побагровел до корней волос.

— Неправда! — выкрикнул он. — Я… я просто уточнял! И вообще, не ваше дело, кто там что говорил. Извольте выполнять порученную работу!

— А я ее и выполняю, — невозмутимо ответил Осип, снова беря перо. — Только, сдается мне, Сергей Аполлонович переписывал бы эту опись сам, если бы хотел, чтобы она вышла с первого раза. А он, гляди-ка, поручил ее мне. Может, проверяет. А может, просто хочет, чтобы она была написана красиво, без ошибок. Вот я и думаю: кому бы ее поручить, чтобы и барин остался доволен, и у меня руки не отсохли.

Он замолчал, глядя на Павла с невинным выражением.

Павел замер. Потом до него дошло. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Вы… вы предлагаете, чтобы я переписал за вас⁈ — воскликнул он. — Да вы с ума сошли! Это ваша работа! Порученная вам Сергей Аполлоновичем!

— Ах, Павел Ефимович, — Осип поднялся и неторопливо подошёл к столу Павла, — неужели вы не понимаете? Если вы сейчас поможете товарищу по службе, это будет с вашей стороны так благородно, что Сергей Аполлонович, узнав, непременно оценит. А если не поможете, — он понизил голос до шепота, наклонившись к самому уху Павла, — я ведь могу и пожаловаться барину, что вы, господин с университетским значком, подглядываете за мной и мешаете работать. И еще шепну, что вы вчера за спиной у него называли его «старым скрягой». Хотя вы, конечно, не называли. Но кто ж проверит?

Павел побледнел.

— Это… это клевета! — прошептал он. — Я ничего не говорил!

— Каждый верит тому, что выгоднее, — Осип усмехнулся. — Ну так что? Перепишете шесть листов? Или мне пойти к Сергею Аполлоновичу?

Павел несколько секунд смотрел на него, и в глазах его боролись ярость и страх. Наконец он опустил голову, резко выдохнул и злобно сказал:

— Дайте сюда вашу папку.

Осип торжествующе улыбнулся и вернулся к своему столу. Он не спеша собрал листы, положил их на стол Павла и даже подвинул чернильницу.

— Вот и славно, — проговорил он. — Пишите, Павел Ефимович. И не забудьте, начисто — значит без клякс. Аркадий, подлей-ка нам чайку, что ли. А то утро-то прохладное.

Я поставил стакан с чаем перед Осипом. Тот развалился на стуле, на лице — довольная улыбка, весь расслабленный и уверенный в себе. Мелодию веселенькую насвистывает.

Зачем он здесь? Для чего уголовник с «мокрым» прошлым прикидывается помощником присяжного поверенного? Он упомянул Дарью Павловну. Но это может означать совсем даже не то, что он пришел по ее поручению. А, например, то, что он знает про Сергея Аполлоновича и Дарью. И воспользовался этим компроматом, чтобы оказаться здесь на внешне законных основаниях. При этом Штырь-Осип, судя по тому, что я вчера видел, занимает явно не последнее место в этой шайке — артели Панкратова. По доброй воле он ничего не расскажет, но вот если его вывести из равновесия, то может и проболтается… Вчера у меня это получилось. Пожалуй, можно и еще раз попробовать.

Я вернулся на свое место и чуть скучающим тоном заговорил:

— А ведь удивительная вещь, господа. У нас в городе, говорят, участились кражи со взломом. В «Губернских ведомостях» вчера писали, будто поймали шайку, что промышляла на Волге. И что теперь их будут судить особым порядком, по всей строгости.

Павел Ефимович поднял голову, не понимая, к чему это.

— Ну и что? — пробормотал он. — Воров ловят, это хорошо.

— Да я не о том, — я пожал плечами. — А о том, как оно бывает: иного поймают, а он на первом же допросе начинает товарищей выдавать, чтобы себе срок скостить. А другой, наоборот, молчит, как рыба, даже под страхом каторги. Но каторга-то, она, знаете, не всех одинаково ждёт. Вот вы, Осип Григорьевич, не задумывались, каково это проснуться утром и знать, что по твою душу уже идут? Не по бумагам, а по-настоящему, с конвоем?

Осип перестал насвистывать. Он не обернулся, но плечи его едва заметно напряглись.

— Мне-то что, — проговорил он, не поворачиваясь. — Я человек честный.

— Конечно, — легко согласился я. — Я и не говорю про вас. Так, рассуждаю. Вот, к примеру, в арестантских ротах, слышал я, нынче стали применять новое наказание, за малейшую провинность секут розгами. А беглых, которых ловят, заковывают в кандалы и отправляют по этапу. Говорят, страшное дело этот этап. Люди идут пешком через всю губернию, в цепях, спят на голой земле. А которые пытались бежать, тех на месте и забивают. Правда, Павел Ефимович?

— Да, да, — сказал он нерешительно, не очень понимая, к чему я вообще завел этот разговор. — Слышал, что строго нынче с уголовными. И каторга пошла жестокая, особливо на Нерчинских рудниках. Там, говорят, половина не выживает.

Осип медленно обернулся. Лицо его было спокойно, но в глазах зажегся нервный огонёк, как и вчера. Многие преступники очень нервно относятся к обсуждению тюрем, каторги и прочих наказаний, которые им светят. И Осип был явно из их числа.

— Это вы, господа, к чему? — спросил он тихо. — Уж не ко мне ли примеряете кандалы? Так я вам скажу, напрасно. У меня руки чистые.

— А у кого они грязные? — я поднял бровь. — Я разве про вас? Я вообще про то, как странно устроена жизнь. Вот, скажем, сидит человек в приличной конторе, в модном сюртуке, а за душой у него такое, за что по этапу идти впору. И он сидит, улыбается, чай пьет, а сам боится, вдруг кто-нибудь узнает, что он не тот, за кого себя выдает. Вдруг ночью постучат. Вдруг под манжетой у него не просто синяя метка, а целый приговор!

Последнее слово я произнес почти шепотом, но Осип услышал.

Он медленно поднялся и шагнул ко мне. Глаза зло прищурены, рот сжался в бледную полоску.

— Ты, щенок, — проговорил он хрипло. — Ты что же, решил меня дразнить? Каторгой пугать? Да я…

Он навис надо мной и продолжил угрожающим свистящим шепотом:

— … я здесь не каторгу отсиживать! Я здесь следить приставлен, понял? Следить! И ваше счастье, что только следить, а не мочить! Иначе бы ты у меня, писарчук, уже кормил бы волжскую рыбу!

— Вот как, — медленно проговорил я. — Следить. А за кем, осмелюсь спросить? За нами? За хозяином?

Осип побледнел. Понял, что сболтнул лишнего. Он отшатнулся, провел ладонью по лбу, стирая выступивший пот.

— Ты не понял, — сказал он быстро. — Я пошутил. Слышишь? Пошутил.

— Конечно, пошутили, — согласился я. — Отличная шутка.

Раздались шаги на лестнице, в контору спустился Сергей Аполлонович. Уже в пальто, с тростью и портфелем. Осип тут же шагнул ему наперерез и громко и развязно заговорил:

— А я, Сергей Аполлонович, решил всерьез за науку взяться. Постигать, так сказать, азы юриспруденции. А посему от вас — ни на шаг. Что вы — то и я. Куда вы — туда и я. Авось ума-разума наберусь.

— Это похвально, Осип Григорьевич, — проговорил он сухо, — но у меня назначена встреча, на которую я пойду один. А вы останетесь здесь и займетесь перепиской. Павел Ефимович за вами присмотрит.

Осип покачал головой, и на губах его заиграла та самая улыбочка, с которой он протягивал вчера свое письмо.

— Ну уж нет-с, — ответил он, усаживаясь на край стола так, чтобы перегораживать половину кабинета. — Я сегодня ваш помощник. Сказано — ни на шаг. Стало быть, и на встречу с вами пойду. А коли понадобится — и далее. Говорят, в нашем деле главное неотступность. Я, Сергей Аполлонович, за вами хоть в уборную последую. Мне не трудно.

Сергей Аполлонович попытался обойти ноги Осипа, но тот, ухмыльнувшись, поднялся и снова заступил ему дорогу.

— Вы забываетесь, сударь, — произнес Сергей Аполлонович тихо. — Я не обязан отчитываться перед вами, куда и с кем иду. Извольте остаться.

Осип тоже поднялся. Он шагнул к хозяину вплотную, и я увидел, как губы его шевельнулись в быстром шепоте. Слова не столько услышал, сколько прочитал по губам.

— А как же Дарья Павловна, Сергей Аполлонович? Забыли? А то, может, напомнить при всех?

Сергей Аполлонович вздрогнул, пошатнулся и ухватился за край стола. Пенсне сорвалось с переносицы, повиснув на цепочке.

— Впрочем… — сорвавшимся голосом проговорил он. — Пожалуй, эту встречу я могу и отложить.

Деревянными движениями он снял пальто и прошел к своей конторке. Осип просиял, как будто только что выиграл в карты.

— Вот и славно, — сказал он почти ласково. — Так оно и спокойнее. Вместе поработаем. Вы мне, Сергей Аполлонович, растолкуете, что к чему в этих бумажках. А если встреча и впрямь важная, то все знают, где вас можно найти.

Он уселся на стул подле хозяина, придвинул к себе стопку дел и с преувеличенным вниманием уставился в первую страницу, делая вид, что читает.

Какое-то время в конторе царила тишина, только часы тикали. Осип не отходил от Сергея Аполлоновича ни на шаг: подавал ему бумаги, задавал деланно-наивные вопросы, склонялся над плечом, когда тот писал, и даже поправил чернильницу, хотя его об этом никто не просил. Сергей Аполлонович отвечал коротко, не поднимая глаз.

В какой-то момент он повернулся и жестом подозвал меня к себе.

— Аркадий, — произнес он, и я уловил в его голосе едва заметную дрожь, — возьми вон ту папку на краю стола. Да, синюю, с тесемками. Отнеси в уездную управу, в первый стол. Скажешь: от присяжного поверенного Сергея Аполлоновича Емельянова. Пусть распишутся в реестре. И поторопись.

Он проговорил это обыденно, но я заметил, как его пальцы чуть сжали край папки перед тем, как подтолкнуть ее к краю.

Я взял папку, ощущая под пальцами плотный картон. Она была очень легкой.

— Хорошо, Сергей Аполлонович, — ответил я и направился к двери.

Осип встрепенулся.

— А что это вы, Сергей Аполлонович, мальчонку посылаете? — спросил он, прищурившись. — Может, лучше я схожу? А вы тут посидите.

— Не стоит, — не поворачиваясь, ответил Сергей Аполлонович. — Это обычное поручение, Аркадий справится. А вы нужны мне здесь. Поможете разобрать входящие.

Осип помедлил, сверля взглядом спину хозяина, но спорить не стал.

Я вышел на крыльцо и осмотрел папку. Тесемка была завязана небрежно, узел распался сам собой. Я приоткрыл папку и заглянул внутрь. На самом верху, поверх казенных описей, лежала записка, сложенная вчетверо. Крупным, размашистым почерком Сергея Аполлоновича на ней было написано:

«Отнеси это Льву Игнатьевичу Горяинову!»

А под бумагами — плотный запечатанный конверт без надписей.

Я усмехнулся. Странно, что Сергей Аполлонович не отправил с поручением Павла. Решил, что тот не сообразит заглянуть в папку и действительно отнесет ее в первый стол? Или посчитал, что поручение типа «гонец» будет выглядеть слишком подозрительно? Впрочем, неважно. Я в любом случае собирался пообщаться с Горяиновым, а теперь у меня еще и повод есть.

Управа днем оказалась совсем другим местом — как человек, снявший праздничный мундир и оставшийся в затрапезном халате с протертыми локтями. Я подошел к крыльцу в начале второго пополудни. Посмотрел на часы. Хм, а ведь сейчас уже, должно быть, известно, как прошла операция в страховой компании «Якорь»… На ступенях стояли две бабы с ведрами, спорившие с городовым. Тот лениво от них отмахивался.

Внутри пахло не помадой и селедкой, а сырой штукатуркой, чернилами, сургучом и застарелым табачным дымом, въевшимся в деревянные панели. Зала, где гремел прием, теперь выглядела совсем не празднично. Венские стулья составлены в неровные штабеля вдоль стен, накрыты пыльными чехлами, длинный стол убран, люстра висела, закутанная в марлю.

В канцелярии, куда я прошел, несмотря на разгар дня, горели две керосиновые лампы. За конторками, похожими на высокие пюпитры, сидели трое писцов в нарукавниках и, не поднимая голов, скрипели перьями. Старший из них, с вислыми усами и прыщом на носу, вытянул шею, когда я вошел, и осмотрел меня с ног до головы, точно прикидывая, сколько я могу стоить.

— Вам к кому, молодой человек? — спросил он, не отрывая пера от бумаги. — Присутствие окончено. Прием прошений возобновится послезавтра.

— Я не с прошением, — ответил я. — Я письмоводитель присяжного поверенного Емельянова, Сергея Аполлоновича. Имею поручение передать лично в руки господину Горяинову Льву Игнатьевичу письмо. Безотлагательное.

Писарь отложил перо, снял очки, протер их несвежим платком и снова водрузил на нос.

— Горяинов? Это который у головы родственник? Ну и что? Он не обязан принимать всякого. Оставьте письмо, передадим.

— Нельзя. Письмо касается имущественного дела, по которому господин Емельянов ведет переписку с господином Горяиновым, — уверенно ответил я. Вчера у них состоялся предварительный разговор, и Лев Игнатьевич просил доставить пакет лично, без посредников. Если письмо задержится, последствия могут быть неприятны. В том числе и для городского головы, как родственника, у которого гость.

Я говорил ровно, с чуть небрежной уверенностью. Один из вернейших способов проломить «синдром вахтера» — это правильным тоном намекнуть на ответственность. Писарь заколебался. Он бросил взгляд на соседа, но тот сделал вид, что занят.

— А где же сам господин Емельянов? — спросил он, пытаясь уцепиться за формальность. — Почему он не пришел сам?

— Сергей Аполлонович задержался в суде по делу о фальшивых векселях, — не моргнув глазом, выдумал я. — Но поручение срочное. И у меня имеется доверенность, — я сунул руку во внутренний карман, но не вынул, а лишь многозначительно приподнял бровь. — Желаете взглянуть? Но тогда уж пусть и господин городской голова поднимется, чтобы засвидетельствовать.

Писарь заерзал. Он явно не хотел ни звать голову, ни брать на себя ответственность. Я решил дожать.

— Впрочем, если вам угодно, я могу оставить письмо в канцелярии, но тогда будьте любезны выдать мне расписку в получении с указанием даты и часа. И чтобы печать была казенная. Потому что если письмо потеряется, я должен буду доложить Емельянову, что передал его через вас. А уж он, как вы понимаете, найдет способ спросить.

Писарь побагровел. Печать у него, конечно, была, но связываться с расписками и возможной ответственностью за чужое письмо ему не хотелось. Он что-то пробормотал, поднялся, одернул мундир и вышел в соседнюю комнату, где, видимо, сидел помощник головы или секретарь. Я слышал приглушенные голоса, потом звякнул ключ. Через минуту писарь вернулся и буркнул:

— Пройдите в приемную, второй этаж, дверь налево. Господин Горяинов сейчас у головы в кабинете. Только недолго. И без глупостей.

Я поблагодарил и, стараясь не выдать волнения, поднялся по скрипучей лестнице. На втором этаже было тихо, только где-то капала вода. Коридор, застеленный вытертой ковровой дорожкой, упирался в дверь с табличкой «Городской голова». Я поправил воротник, провел ладонью по волосам и постучал.