Туман поднимался от реки, стелился по земле, скрывая фигуры полицейских, затаившихся в кустах, на чердаке и за разбитым амбаром. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и тогда мир погружался в такую тьму, что даже очертания каменного остова мельницы казались призрачными.

На тропе показался Сычев. Он шел неторопливо, засунув руки в карманы пальто. Человек, уверенный в себе, не оглядывается по сторонам. Сычев не оглядывался.

Остановившись у входа на мельницу, он прислонился спиной к сырой каменной кладке, достал папиросу и закурил. Огонек на мгновение осветил его лицо — бледное, с резкими чертами, с мечтательной улыбкой. Затем он начал напевать.

— «Очи чёрные, очи страстные…» — донеслось до нашей с Митяем засады.

Прошло пять минут, десять. Лиза не появлялась. Мне было почти слышно, как Герман Петрович сердито заворочался за углом мельницы.

Я вглядывался в тропу. В такие моменты, когда все зависит не от меня, а от другого человека, поневоле начинаешь нервничать. Я слишком хорошо помнил ее срыв. А что, если она не справится с ролью? Передумает? Или Мейер передумает и решит ее запереть, чтобы не подвергать опасности?

Сам Сычев, казалось, не замечал времени. Он докурил папиросу, бросил окурок в грязь, засунул руки в карманы и принялся расхаживать взад-вперед, по-прежнему напевая. Вдруг он резко остановился и замолчал. На тропе послышались торопливые шаги.

В слабом свете луны показалась женская фигура. Это была Лиза. Она шла быстро, почти бежала, придерживая юбку, чтобы не споткнуться о корни. На ней было темное дорожное платье, голова покрыта платком. Она запыхалась, и в ночном воздухе ее дыхание вырывалось белым паром.

— Рудольф?.. Ах, нет, это ты, — выдохнула она, подходя ближе и на мгновение замедляя шаг, словно испугавшись.

Сычев бросился к ней так стремительно, что Лиза невольно отшатнулась. Он схватил ее за руки, притянул к себе и страстно заговорил:

— Лиза! Сокровище мое! Я уж думал, ты не придешь, что сердце мое остановится здесь, у этой проклятой мельницы! Как ты бледна! Дорога, верно, была ужасной. Ну, ничего, ничего, теперь все позади. Сегодня мы с тобой — две вольные птицы. Свобода, Лиза! Свобода, солнце, море! Ты и я — навсегда.

Он обнял ее крепко, прижал к груди, целовал в висок, в щеку, не обращая внимания на то, что она стояла напряженная, как струна. Лиза заставила себя обнять его в ответ, но руки ее дрожали.

— Ты не представляешь, как я мечтал об этом дне, — продолжал Сычев, гладя ее по спине. — Никаких балаганов, никакого Мейера, никакой мадам Клары. Мы уедем в Румынию, в Констанцу, к самому Черному морю. Снимем домик у виноградника. Деньги у нас будут, и немалые. Ты станешь хозяйкой, а не ярмарочной куклой. И никто, слышишь, никто не посмеет больше указывать тебе, что делать.

В засаде все замерло. Герман Петрович, невидимый в тени, скрипнул зубами. Проходили минуты, а разговора о деньгах всё не было.

— О чем он тянет? — прошептал Митяй мне в самое ухо. — Ведь ясно, что дело к деньгам идет. Чего он ждет?

Я не ответил. Я видел, что Сычев наслаждается властью. Возможно, он хотел услышать от Лизы признание в любви, или просто растягивал удовольствие. Но напряжение становилось невыносимым. Ещё немного, и кто-нибудь из засады выдаст себя.

Наконец Сычев отстранил Лизу, взял ее лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Ну что же, ангел мой, — произнес он уже тише, интимнее, почти шепотом, — пора и о деле. Ты принесла то, о чём мы договаривались?

Лиза сглотнула. Ее лицо в лунном свете казалось белым. Она медленно, не сводя с него глаз, достала из-под плаща сверток. Плотный, перетянутый бечевкой, размером с толстую книгу. Руки ее тряслись, но она держалась.

— Вот, — выдохнула она. — Пятьсот рублей. Все, как ты просил.

Сычев взял сверток бережно, почти благоговейно, взвесил на ладони, хмыкнул. Затем, не сводя с Лизы горящих глаз, развязал бечевку и приоткрыл край бумаги. Он улыбнулся.

— Умница, — прошептал он. — Теперь мы свободны.

И в этот самый момент, когда пальцы Сычева сомкнулись на деньгах, а Лиза сделала едва заметный шаг назад, в тишине ночи раздался пронзительный свист.

В тот же миг из кустов, с чердака, из-за амбара метнулись тени. Несколько человек в темном, вооруженные, окружили Сычева. Он вздрогнул, на мгновение оцепенел, а затем рванулся в сторону, словно хотел прорваться к реке. Но двое дюжих полицейских уже висели на нем, заламывая руки за спину. Сычев забился, захрипел, попытался ударить кого-то локтем, но третий навалился сзади, повалил его на колени в мокрую траву.

— Не дергайся, барин, — прохрипел один, затягивая веревку. — А то хуже будет.

Сычев рванулся еще раз, но быстро обмяк, поняв бесполезность борьбы. Тяжело дыша, он поднял голову. Лицо его, искаженное злобой, вдруг разгладилось, приняло выражение почти спокойное, даже насмешливое. Из разбитой губы текла тонкая струйка крови, но он улыбался.

— Неужели, — произнес он, — неужели целый спектакль ради меня? Польщен. Право, польщен. А я-то думал, мы с Лизой играем вдвоем. Оказывается, у нас сегодня премьера с ансамблем.

Он перевел взгляд на Лизу, которая стояла, прижав ладони ко рту, не в силах отвести от него глаз. В лунном свете было видно, как она дрожит.

— Лиза, — позвал он тихо, почти нежно. — Лиза, ангел мой. Что же ты? Подойди. Не бойся. Ты же знаешь, я тебе зла не желал. Я любил тебя. Любил по-настоящему. А ты… — его голос дрогнул, но лишь на мгновение, — ты предала меня. Но я не сержусь. Я лишь скорблю. Ты совершила самую большую ошибку в своей жизни, моя дорогая. Не тем, что сдала меня этим господам, — он дернул подбородком в сторону следователя, — а тем, что поверила им. Им, а не мне.

Он говорил так проникновенно, так бархатно, что один из полицейских, державших его, невольно ослабил хватку. Сычев этим воспользовался: не вырываясь, он повернул голову к Герману Петровичу, стоявшему в стороне, и на губах его заиграла новая улыбка.

— А вы, Герман Петрович, — протянул он, — вы-то что здесь делаете? Ночью, в такой сырости, среди воров и актерок. Неужто вас служба заставила? Или долг перед отечеством? А я-то думал, вы теперь в губернии, откушиваете чай с вареньем у вдовы Турчаниновой. Той самой, что вы так удачно защитили от претензий племянников по наследству. Ах, какая была славная сделка. Особенно тот вексель, что вы изъяли из дела и не вернули.

Герман Петрович дернулся, словно его ударили под ребро. Лицо его потемнело, рука машинально легла на кобуру.

— Заткнись, — процедил он, делая шаг вперед. — Как ты смеешь клеветать на служителя закона?

Сычев расхохотался — негромко, но так зловеще, что эхо прокатилось по низине.

— Клеветать? Помилуйте. Разве я клевещу? Я лишь вспоминаю. Как вы, Герман Петрович, в Нижнем Новгороде покрывали артель фальшивомонетчиков? Как брали откупную у купцов за закрытие дел о поджогах? Хотите, расскажу при этих господах подробнее?

Следователь побледнел. Он открыл рот, но не издал ни звука. В засаде повисла тишина. Митяй, не понимая, переводил взгляд с Сычева на начальника.

Пауза затянулась. Герман Петрович, кажется, на миг засомневался — не в виновности Сычева, а в том, стоит ли продолжать арест. Он опустил руку, сжал челюсти, но ничего не сказал.

И тут прорвало Лизу.

— Хватит! — закричала она, вырываясь из рук полицейского, который уже давно держал ее за плечи. — Хватит! Вы все! Вы все обманщики! Все сговорились! Он! — она ткнула пальцем в мою сторону, и голос ее сорвался в истерику, — он! Это он! Это вы, господин помощник, вы! Вы мне сказали, что я буду свободна! Вы обещали, что я выйду с блеском! А что вы сделали? Вы испортили мне всю судьбу! Вы превратили меня в предательницу! В глазах этого… — она метнула взгляд на Сычева, — я теперь не женщина, а стукачка! В глазах Мейера — воровка! В глазах закона — соучастница! И все это вашими стараниями! Вы! Вы использовали меня! Вам нужен был не Сычев и не деньги! Вам нужна была правда! А я для вас — только инструмент! Я для всех инструмент!

Она рванулась вперед, то ли ко мне, то ли к Сычеву, но тот самый полицейский снова схватил ее, теперь уже жестче, прижав к себе.

— Тихо, барышня, тихо, — пробормотал он. — Не кричи. Ночь же.

Лиза билась, плакала, царапалась, но вырваться не могла. В свете луны ее лицо было залито слезами, волосы растрепались, и выглядела она как безумная.

В этот момент на тропе, ведущей от города, послышались тяжелые шаги. Кто-то шел быстро, спотыкаясь на мокрой земле. Все обернулись. Это был Мейер.

Он появился из-за разбитого амбара, запыхавшийся, без шляпы, в расстегнутом пальто. Волосы прилипли ко лбу, в руке он сжимал какой-то сверток. Увидев связанного Сычева на коленях, Лизу в руках полицейского, растерянного следователя, он остановился, переводя дыхание.

— Слава богу, — выдохнул он. — Я боялся опоздать. Я не мог сидеть в балагане. Я должен был быть здесь. — Он оглядел всех, задержался взглядом на Сычеве, и лицо его исказилось гримасой боли и ненависти. — Значит, вот он, твой петербургский сукин сын.

Сычев, услышав это, медленно повернул голову. Улыбка его стала еще шире, еще страшнее.

— Рудольф Карлович, — произнес он почти ласково. — И ты здесь. Выходит, вся труппа в сборе. Ну что ж, начинаем последний акт?

Мейер шагнул к нему, сжимая кулаки.

— Ты хотел денег, Сычев. Ты хотел моей крови. Ты хотел уничтожить меня. Но видишь? — Он обвел рукой вокруг. — Здесь все против тебя. Даже твоя собственная подельница от тебя отвернулась. Ты проиграл.

Сычев смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плясали безумные огоньки.

— Проиграл? — переспросил он. — Ну, это мы еще посмотрим. Спектакль, дорогой мой, заканчивается только тогда, когда опускается занавес. А занавес еще не опущен.

Он обвел взглядом всех и негромко продолжил:

— Вы все думаете, что поймали меня. Что я у вас в руках. Но вы не знаете главного. Того, что я знаю о каждом из вас. И пока я жив, эта правда будет жечь вас изнутри. А если вы решите убрать меня — что ж, есть те, кто получит письма. Завтра же. Сорок человек в этом городе узнают то, о чем вы молитесь, чтобы никто не узнал.

Он снова посмотрел на Лизу, и голос его смягчился до интимного шепота:

— А ты, моя бедная Лиза. Ты действительно совершила самую большую ошибку в своей жизни. Не в том, что предала меня. А в том, что думала, будто сможешь от меня уйти. Но знай: я всегда буду рядом. В твоих снах. В твоих мыслях. В твоем отражении в зеркале. Ты не избавишься от меня, даже если я сгнию в остроге. Потому что ты такая же, как я. Артистка. И нам не нужен этот мир, чтобы оставаться вместе.

Лиза перестала вырываться. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Мейер, видя это, подошел к ней, тронул за плечо.

— Не слушай его, Лиза. Он ядовитая змея. Всё, что он говорит, — яд. Ты свободна. Слышишь? Ты свободна.

Но Лиза молчала, и в тишине было слышно, как на Волге потрескивает рыхлый апрельский лед. Сычев же, стоя на коленях со связанными руками, вдруг запрокинул голову и тихо, жутко запел всё тот же романс:

— «Очи чёрные, очи страстные…»

Сычев, стоя на коленях в мокрой траве, с руками, стянутыми за спиной, всё ещё улыбался. Его голос, обволакивающий и гипнотический, продолжал плести паутину.

Я шагнул вперед и встал так, чтобы Сычев видел меня целиком, и заговорил сухо и размеренно.

— Господа, — произнёс я, обращаясь не столько к Сычеву, сколько к замершим вокруг людям. — Позвольте напомнить всем присутствующим, что мы только что были свидетелями оконченного преступления. Сей господин получил из рук Лизаветы сумму в пятьсот рублей, добытую путем угроз и вымогательства. Это — статья Уложения о наказаниях, и не какая-нибудь туманная, а совершенно ясная: вымогательство, сопряженное с угрозой разглашения позорящих сведений. Заметьте, господин Сычев сам, при свидетелях, подтвердил получение денег и своё намерение ими воспользоваться.

Я перевёл взгляд на Сычева, который все еще улыбался, но уже как-то натянуто.

— И это, заметьте, лишь то, что мы можем доказать прямо сейчас. Если же говорить о полном списке ваших художеств, господин Сычев, — я сделал паузу, — то к шантажу прибавятся карточное мошенничество, аферы с наследствами и прочие темные дела. И поверьте, — я позволил себе легкую усмешку, — по каждому из этих эпизодов найдутся живые свидетели, которые с радостью дадут показания, как только узнают, что великий кукольник наконец-то у нас в руках.

Сычев перестал улыбаться. В его глазах что-то дрогнуло.

— Ты не посмеете, — процедил он, но голос его впервые сорвался с бархатного на хриплый.

— Посмею, — спокойно ответил я. — Вы умрете не под аплодисменты, а под скрип гусиного пера. Это будет самое скучное, самое канцелярское и самое унизительное из всех ваших представлений. И знаете что? — Я наклонился чуть вперед и заговорил тише, но четче: — Я искренне восхищаюсь вашим артистизмом. Вы талантливы. Вы умеете заставить людей верить в то, чего нет. Но сейчас, господин Сычев вы не на сцене. И зрители здесь не ваши. Это понятые, следователь и двое полицейских. Их не впечатлить мелодрамой.

Сычев взвился. Он рванулся вперёд с такой силой, что полицейским пришлось навалиться на него всем весом.

— Мальчишка! — заорал он, и в голосе его не осталось ничего от прежней вкрадчивости. — Ты хоть знаешь, с кем играешь⁈ Да я тебя в порошок сотру! Я вырву тебе язык и заставлю сожрать его на глазах у твоей конторы! Я всю твою жизнь превращу в кошмар! Ты не смеешь так со мной говорить! Не смеешь! Слышишь, щенок судейский⁈

Он брыкался, плевался, пытался лягнуть стоявшего рядом полицейского. Один из конвоиров ударил его прикладом под колено, и Сычев снова рухнул в грязь, но продолжал выкрикивать угрозы, захлебываясь слюной и ненавистью.

И в этот миг пелена спала со всех. Герман Петрович, который минуту назад стоял бледный и растерянный, выпрямился. Лицо его снова стало жестким, а голос командным.

— Взять его! — рявкнул он. — Наручники! Не церемониться! В участок, живо! Если еще раз пасть откроет — в морду, но без переломов. Поняли?

Полицейские, подчиняясь, заломили Сычева и рывком поставили на ноги. Тот все еще дергался, но теперь это была не игра, а судорога злобы. Он больше не пел. Он хрипел проклятия.

Лиза, все это время стоявшая в стороне, успокоилась. Плечи ее перестали дрожать, дыхание выровнялось. Она поправила платок, стряхнула с рукава прилипшую травинку и посмотрела на Сычева с холодным, почти брезгливым превосходством.

— Ты проиграл, — сказала она негромко, но так отчетливо, что даже Сычев, бившийся в руках конвоиров, на мгновение затих. — Ты думал, что я буду горевать о тебе, рвать волосы, молить о прощении? Нет, дорогой. Это ты будешь гнить на каторге и вспоминать, как какая-то балаганная девка переиграла тебя. И знаешь, что самое страшное для тебя? — Она шагнула ближе и смерила его взглядом, полным ледяного презрения. — Я забуду тебя раньше, чем ты отмеришь первый год. А ты меня — никогда.

Она отвернулась, не дожидаясь ответа. Мейер, стоявший рядом, смотрел на нее с восхищением, смешанным с болью, но ничего не сказал.

Сычев хотел крикнуть еще что-то, но один из полицейских накинул ему на голову мешок, и крик его превратился в глухое мычание. Его повели по тропе в темноту. И чем дальше он уходил, тем тише становилась его ярость, пока не растворилась в шорохе камышей.

Митяй подошёл ко мне и хлопнул его по плечу.

— Ну, брат, ты и устроил ему бенефис, — усмехнулся он. — Теперь ему долго будут сниться твои канцелярские фразы.

Я не ответил. Дело еще не закончено, пока не поставлена последняя точка в протоколе.

Герман Петрович подошёл к Мейеру и Лизе.

— Вам, сударыня, придется дать показания. Завтра утром в участке. И постарайтесь ничего не утаивать, — сказал он сухо, но уже без прежней враждебности.

Лиза кивнула, не оборачиваясь.

— Я ничего не утаю, — ответила она. — Пора снять маски. Все, какие ещё остались.

До моего дома оставалось два квартала, когда я вдруг остановился и прислушался. Впереди, со стороны ограды Анны Захаровны, доносился самый настоящий шум: крик, возня, звонкий мальчишеский визг пополам с собачьим лаем.

Картина, открывшаяся у ворот, заставила меня сперва замереть, а потом едва не расхохотаться. Могучий Фёдор, сбив шапку на затылок, стоял посреди двора, широко расставив ноги, и одной ручищей крепко держал за шиворот Федьку. Тот отчаянно барахтался в воздухе, молотил ногами и кричал на всю улицу:

— Да пусти! Пусти, говорю! Не вор я! Меня приглашали! Вот ей-богу, приглашали! Полкан твой на меня гавкает, а я ж не тать ночной!

Полкан, здоровенный рыжий кобель, и впрямь вертелся рядом, заливался лаем, но хвост его при этом радостно вилял. Федор, однако, был непреклонен и басил в ответ:

— Я те щас покажу «приглашали»! Знаю я таких приглашённых. Шныряешь у колодца, а сам небось с Хворостининских господ. А ну, говори, кто таков и чего надо!

— Да не с Хворостининских я! — завопил Федька. — Я к Аркадию Ильичу! А ты меня вором лаешь!

Я подошел ближе, и в этот момент Федька, извернувшись, заметил меня и взвыл еще громче:

— Барин, да скажите вы этому лесному хозяину, пусть отпустит! Я ж к вам пришел, а он меня, как гуся, вздернул!