Я смотрел прямо ему в лицо. В его глазах плескалась звериная ярость, он еле сдержиивался, чтобы остаться в цивилизованных рамках. И… беспомощность. Только что он был хозяином положения и ставил Сергею Аполлоновичу условия при помощи шантажа. И вот он сам оказался в той же позиции. Но главное, что я понял, он здесь был не по мою душу. Я не был его целью. Я был досадной помехой.

— Что здесь происходит? — прозвучал голос Сергея Аполлоновича. Он спустился из кабинета тихо, практически бесшумно.

Осип вздрогнул всем телом. Руки его, только что сжимавшие лацканы моего сюртука, мгновенно разжалась, но не отдернулась. Вместо этого он вдруг сделал неуловимое движение, и вот уже его пальцы бережно стряхивают с моего плеча невидимую пылинку. Лицо его в долю секунды переменилось. Злоба сбежала с него, уступив место учтивой озабоченности.

— Да вот, Сергей Аполлонович, — проговорил Осип совершенно другим, почти елейным голосом, — замечаю, у молодого человека сюртучок на плече припудрен. Негоже письмоводителю в неопрятном виде. Я ему и говорю, следите, батенька, за собой, вы теперь лицо конторы.

И он, словно в подтверждение, ещё раз провёл ладонью по моему плечу мягко и почти ласково, но напряжение в его пальцах все равно ощущалось. Осип улыбался. Глаза его снова стали теми же, что и раньше лениво-добродушными, с искоркой. Только я видел, как над верхней губой у него едва заметно дергается жилка.

Сергей Аполлонович остановился у конторки. Пенсне его блеснуло. Он переводил взгляд с Осипа на меня и обратно. Бледность все еще лежала на его лице.

— Я слышал голоса, — сказал он медленно. — Мне показалось, у вас тут спор.

— Помилуйте, какой спор! — Осип развел руками, отступая. — Мы с Павлом Ефимовичем беседовали о судейских порядках, а Аркадий вот любезно согласился налить мне чаю. Разве нет?

— Да, — с усмешкой подтвердил я. — Я собирался налить вам чаю, а вы сказали, что нет нужды, если в буфете есть кофе.

Сергей Аполлонович прищурился. Он не был дураком. Он ещё раз оглядел меня, задержал взгляд на смятых лацканах сюртука. Потом перевел взгляд на Осипа. Тот стоял, чуть склонив голову, с самым невинным выражением.

— Впредь, — сказал Сергей Аполлонович наконец, пытаясь придать своему голосу хоть какую-то значимость, — в моей конторе не принято хватать друг друга за плечи. Даже из заботы. Запомните, Осип Григорьевич.

Он открыл папку, и в наступившей тишине шелест страниц некоторое время был единственным звуком. Пока Павел Ефимович не пошевелился, и папки с грохотом не посыпались с полки на пол.

За спиной у Сергея Аполлоновича Осип сверкнул на меня глазами.

— Ну что ж, — сказал он еле слышно, почти не разжимая губ. — Повезло тебе, писарчук. В другой раз барин может и не выйти.

Он одернул жилет, поправил сбившийся воротничок, подошел к столу Александра Сергеевича и сел.

— Аркадий, у меня есть для тебя поручение, — после минутной паузы сказал Сергей Аполлонович. — Эти документы нужно снести к нотариусу и снять копии.

Руки его дергались, он собрал в папку несколько листов и протянул мне. Затем таким же дерганным движением извлек из кармана портмоне и достал из него несколько купюр.

— И вот еще что… — Сергей Аполлонович наморщил лоб, словно силясь придумать для меня поручение.

— Я собирался еще зайти в канцелярию, насчет работы, — пришел я ему на помощь.

— Да-да, все верно! — он торопливо закивал. — Можешь не спешить, сегодня ты мне больше не понадобишься. Скажи господину Пильману, чтобы копии завтра к утру изготовил. По дороге в контору как раз и заберешь.

— Хорошо, Сергей Аполлонович, — кивнул я и направился к двери.

— Эээээ… Павел Ефимович, вы ведь должны сегодня отнести жалобу Лихоимова в суд, разве нет? — услышал я перед тем, как выйти на улицу.

В приемной Пильмана было тепло и накурено. Пахло сургучом, старыми бумагами и мокрой шерстью. На продавленном диване у стены сидели трое посетителей: грузный купец с окладистой бородой и серебряной цепью на жилете, худой отставной поручик с седыми усами и дама в темном платье с траурной отделкой. Они громко разговаривали, и я, еще с порога, уловил обрывки фраз.

— … и вот, представьте себе, Лев Игнатович вчера на площади, средь бела дня, остановил ломового извозчика и начал ему объяснять устройство какого-то перпетуум-мобиле! — говорил поручик, размахивая перчаткой. — А извозчик, болван, стоит и глазами хлопает!

— Это что, — подхватил купец, посмеиваясь, — а мне сказывали, Горяинов велел своему управляющему разобрать каретную и поставить там телескоп. Телескоп, подумать только! В каретной! Теперь у него в имении, почитай, ни одной кареты нет, а стоит труба до самого неба.

Дама в трауре поджала губы.

— Говорят, он ещё и с духами разговаривает. Внучатая племянница моей кумы служит у Горяиновых в горничных, так она своими глазами видела, как барин ночью ходил по дому с горящей свечой и что-то шептал в стену. А потом сел за стол и начал чертить какие-то круги.

— Чудак, да и только, — махнул рукой поручик. — Но богатый чудак. Таких у нас в уезде не жаловали, а всё ж таки… Слыхали, на приеме-то в управе жандармы какого-то инженеришку повязали?

На меня трое ожидающих внимания никакого не обратили, продолжали сплетничать. Услышав про инженера я снова подумал, что надо бы справиться о его дальнейшей судьбе. Может все же как-то могу помочь этому бедолаге, ни за что ведь пострадал…

В этот момент дверь нотариуса отворилась, и он сам, собственной персоной, появился на пороге. Сдвинул очки на кончик носа, увидел меня и разулыбался.

— А, господин Голенев! — радостно воскликнул он. — Ну что, порадуете новостями от Александра Сергеевича? Как его здоровье?

— Идет на поправку, Григорий Маркович, — ответил я. — Я к вам по поручению Сергея Аполлоновича. Велено передать вот это и попросить снять копии со всех бумаг.

протянул папку. Нотариус принял её, положил на стол и раскрыл. Посетители на диване притихли, с любопытством глядя на связку бумаг.

Пильман начал перебирать документы. Сначала он хмурился, потом поднял брови, потом снял очки, протер их платком и снова надел.

— Позвольте, батюшка, — пробормотал он, вынимая из папки лист за листом. — Это что же такое? Купчая на дом купца Сысоева… доверенность на ведение дела о наследстве… а это? — он поднял к свету пожелтевший листок. — Частное письмо на имя Сергея Аполлоновича от какого-то Горяинова. Зачем его копировать?

Я молча пожал плечами. Пильман только подтвердил мои подозрения, что Сергей Аполлонович на ходу выдумал мое поручение.

— А тут? — нотариус вытащил сложенный вчетверо чертеж, развернул. — Голубчик, это же чертеж какого-то механизма! И какая-то таблица с астрономическими выкладками. И записка с латинскими изречениями. Вы уж извините, Аркадий Ильич, но это… это несуразица какая-то. Не иначе, Сергей Аполлонович в беспорядке набрал бумаг.

— Мне было велено снять копии со всех, — сказал я. — Со всех до единой, Григорий Маркович.

Нотариус покачал головой, но спорить не стал. Он позвал писца и отдал бумаги.

— Снимите копии, — сказал он. — И с письма этого тоже. Только передайте Сергею Аполлоновичу, что я настоятельно советую ему разбирать документы. А то, не ровен час, попадется что-нибудь… неподобающее для нотариальной конторы.

И тут посетители, которые до этого молчали, оживились.

— Емельянов-то наш, слыхали? — подался вперёд поручик. — Говорят, в последнее время сам не свой. Стал, мол, по вечерам захаживать в лавку к букинисту и покупать там книги по алхимии, астрологии и спиритизму.

— А я слыхала, — понизив голос, произнесла дама, — будто Горяинов ищет компаньона для какого-то дела. Связанного с кладами. Будто бы он вычислил по звёздам, что на дне Волги, под обрывом у Старой пристани, лежит затопленный ещё при Пугачеве возок с серебром. И теперь ищет, кто бы помог ему это серебро достать. А Емельянов, как юрист, может, нужен для оформления бумаг.

— Или рехнулся вместе с ним, — фыркнул купец. — Оба помешались на мистике.

— Господа, я вам-таки напомню про вежливость! — негромко, но строго сказал Пильман, поправляя очки. — Нехорошо сплетничать при молодом человеке. Он все-таки служит у Сергея Аполлоновича.

Посетители сконфуженно замолчали, но по их лицам было видно, что разговор им хотелось бы продолжить.

— Ну почему же, я с удовольствием бы послушал, — сказал я. — Когда еще выпадет такой шанс! Вы говорите, Горяинов со Львом Аполлоновичем что-то затевают?

— Ай-яй-яй, молодой человек, — укоризненно покачал головой Пильман, но в глазах плясали смешинки.

— Да ладно вам, Григорий Маркович! — пробасил купец. — Чем же еще себя занять, ожидаючи-то? Одна радость — языками почесать!

— Так вы чесать-то чешите, но меру тоже надо знать! — Пильман важно поднял палец. — Клад какой-то придумали опять… Известно, какие у них дела. Те же, что и в прошлый раз. Горяинов, видно, опять патенты надумал получать, а Сергей Аполлонович ему как в позатот раз помогает.

— Не сильно-то он ему помог… — пробурчал поручик.

Сначала все помолчали, потом расхохотались все, включая Пильмана.

— Ну же, расскажите! — воскликнул я, изображая живейшее любопытство.

— Поручик оживился, словно только и ждал повода продолжить.

— Ах, голубчик, так это же известная история! — он хлопнул себя по колену. — Два года назад Горяинов загорелся идеей запатентовать «астрономический компас для обнаружения золотоносных жил по расположению небесных светил». И, представьте, обратился именно к вашему Сергею Аполлоновичу.

Купец хохотнул, а дама в трауре покачала головой, но по её губам скользнула усмешка.

— Емельянов тогда взялся, — продолжал поручик, понизив голос до конспиративного шёпота. — Они с Горяиновым три недели составляли описание, чертили схемы, сверялись с какими-то старинными атласами. Сергей Аполлонович, говорят, даже в Москву ездил, в патентное бюро, чтобы лично подать прошение. И вот, в самый ответственный момент, когда уже стояли перед чиновником, Горяинов вдруг заявляет, что в расчётах вышла ошибка: он, видите ли, перепутал Марс с Юпитером. А от этого, дескать, компас указывает не на золото, а на… — поручик выдержал театральную паузу, — на чернослив! В прямом смысле! Он был убеждён, что его прибор, если исправить планету, начнет находить залежи сливы. Ну, или что-то в этом роде.

— И что же патентное бюро? — спросил я.

— А они, батюшка, посмотрели на эти чертежи и вежливо так, но твердо отказали. Сказали, что подобных «компасов» уже зарегистрировано аж четыре, и все нерабочие. А Горяинов потом обвинил Емельянова в том, что тот сговорился с чиновниками, чтобы украсть его гениальную идею. Раскричался, размахивал какими-то бумажками, порвал их прямо в присутствии. А через два дня явился к нему в контору как ни в чём не бывало и предложил запатентовать «вечный двигатель на паровой тяге, работающий от лунного света». Вот тогда-то Сергей Аполлонович впервые, кажется, и засомневался в душевном здравии своего клиента.

— Но, как видите, не перестал с ним общаться, — заметила дама в трауре с ядовитой усмешкой. — Теперь они, говорят, вдвоём ночами смотрят на звёзды и бормочут про «знаки судьбы». Может, и ваш патрон решил, что в этом безумии есть резон.

«Сплетни — весьма сомнительный источник информации, — подумал я. — Но кое-какие выводы можно сделать в любом случае. Хотя бы о том, что у Горяинова и Сергея Аполлоновича имеются какие-то общие дела».

Мне этот Горяинов безумным совершенно не показался, даже напротив. Однако для выводов одного только наблюдения маловато. Как и болтовни посетителей Пильмана.

Да и с Сергеем Аполлоновичем как-то не вязалась мистика и вечные двигатели на лунной тяге. Я скорее поверю в то, что эти двое только сделали вид, чтобы дать повод для сплетен. А сами в это время преспокойно занимались чем-то еще.

— А что за письмо-то, Григорий Маркович? — вдруг спросил купец. — Что Горяинов этот Емельянову-то писал?

Пильман покачал головой и приложил палец к губам.

— А может, это завещание? — предположила дама. — Или дарственная на имение? Тогда понятно, почему заверять.

— Хорошо, господа, — вмешался наконец Пильман, видя, что разговор зашел слишком далеко. — Аркадий Ильич, забирайте документы. И ступайте с богом. А вы, господа, не задерживайте молодого человека.

Он протянул мне папку с уже готовыми копиями. Я принял ее, поклонился и направился к выходу. Уже в дверях услышал, как поручик вполголоса говорит купцу:

— А все-таки любопытно, что у них там за дела такие. Не иначе, старый бес Горяинов втянул нашего юриста в какую-то авантюру.

Я вышел на улицу и открыл папку. Сплетни, конечно, плохой источник информации, но у меня в папке есть кое-что вполне вещественное. Это самое письмо.

'Любезный друг мой Сергей Аполлонович!

Ежели ничто не помешает, прошу Вас навестить меня в четверг поутру, дабы мы могли без помех обсудить дальнейшие шаги. Дело с каждым днём проясняется, и, кажется, сам Промысел ведет нас к разгадке.

Теперь о делах житейских. Моя старшая дочь, Анна Львовна, вновь заговорила о замужестве, и на сей раз предметом ее сердца стал молодой инженер из Казани, служащий по ведомству путей сообщения. Я, признаться, в смятении: чувства ее, кажется, искренни, но жених сей — сын человека, замешанного в давней и запутанной тяжбе о землях под Сызранью. Вы, я знаю, помните ту историю. Посему прошу Вас, как юриста и друга, негласно подготовить запрос касательно той старой тяжбы, дабы я мог составить суждение, не навредив ни дочери, ни ее счастью, ни собственной репутации.

И еще одна просьба. Не откажите привезти с собою Устав общества железных дорог. Я, кажется, нашел способ, как обойти этого выскочку Морозова.

Остаюсь преданным Вам

Лев Горяинов'.

Последние строчки я перечитал несколько раз. Хм. Горяинов тоже заинтересованное лицо в этом деле? Теперь я еще больше укрепился в мысли, что вся эта мистическая мишура — не более, чем камуфляж, предназначенный для таких вот сплетников.

Старая мельница была давно заброшена. Она стояла на отшибе, в низине, у самой воды. Каменный остов с провалившейся крышей, черными глазницами окон и огромным, навсегда замершим колесом. Вокруг голые тальники, размокшая земля и тропа, ведущая от города через овраги.

Герман Петрович расхаживал у основания мельничной стены, заложив руки за спину. На нем было длинное пальто с поднятым воротником, из-под которого поблескивала портупея. Он говорил негромко, но каждое слово звучало как приказ.

— Ты, Митяй, станешь вон там, за разбитым амбаром. Видишь тропу? Сычев подойдет с той стороны. Если он не один, свистни два раза. Ежели один не высовывайся, пока я не дам знака. Второй на чердак, следи за мостом через протоку. Оттуда тоже могут подойти. Третий в кусты у воды. Всем сидеть тихо, не курить, не кашлять. Поняли?

Люди в темной одежде молча кивнули и растворились в сумерках. Остались лишь я, сам следователь и Митяй.

— Герман Петрович, — тихо, но твердо начал я, — я настаиваю, чтобы Сычева брали сразу, как только Лиза передаст деньги. Никаких «пусть проявит себя», никаких ожиданий. Он опасен. Он непредсказуем. И если он что-то заподозрит, девушка погибнет раньше, чем вы успеете крикнуть.

Я преувеличивал, конечно. Насколько я успел узнать Сычева, к убийствам он был явно не склонен. Но никогда нельзя ручаться на все сто процентов, как он себя поведет, когда запахнет жареным.

Следователь резко остановился и впился в меня взглядом.

— Вы, сударь, в каком звании? — процедил он. — Письмоводитель присяжного поверенного? Ну так и занимайтесь своими бумажками. А здесь, на месте задержания, командую я. И я решаю, когда брать. Мне нужно, чтобы он не только взял деньги, но и сказал что-нибудь, что можно будет предъявить на суде. Иначе выйдет, что мы схватили невинного человека, а деньги — случайная передача. Я не для того тащил людей в эту мокрую дыру, чтобы потом меня же обвинили в самоуправстве.

— Герман Петрович, послушайте! — я понизил голос. — Сычев не «невинный человек». Если вы будете ждать, пока он начнет ее душить или стрелять, будет поздно. Возьмите его, как только деньги перейдут из ее рук в его. И все. Это не трусость, а здравый смысл.

Митяй, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу и наконец не выдержал:

— Герман Петрович, Аркадий дело говорит, — сказал он. — Если он почувствует, что представление провалилось, он может взорваться. Лучше перестраховаться.

Следователь хмыкнул, смерил нас обоих тяжелым взглядом, затем вытащил часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Время без четверти десять. Лиза должна была появиться к девяти. Где она? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Вопрос повис в холодном воздухе. Мы невольно посмотрели в сторону тропы, но та была пуста.

— Если она не придет… — медленно произнес Герман Петрович.

— Придет, — неожиданно уверенно ответил Митяй. — Я ей верю. Она, может, и шальная, но не дура.

Следователь ничего не ответил. Он поднял воротник выше, поежился и отошел к стене мельницы, где было чуть суше. Я остался стоять, вглядываясь в темноту.

Вдруг с чердака мельницы донесся едва слышный шорох, затем короткий свист, один раз, резко. Все замерли.

— Он идет, — прошептал Митяй.

Герман Петрович мгновенно преобразился. Подобрался, как зверь перед прыжком, и махнул рукой своим людям, давая сигнал занять позиции.

— Всем тихо. Без моей команды ни шагу. Ждем девку. И молитесь, чтобы она не опоздала.