— Что же, господа, — Сергей Аполлонович держал письмо в чуть подрагивающих пальцах. Голос его звучал ровно, но уголок губ дергался. — Я принял решение. Место помощника я предлагаю вот господину… э-э… Осипу Григорьевичу. Остальных благодарю за беспокойство. Вы можете быть свободны.

Он слегка поклонился, стараясь не встречаться глазами со стариком.

— Как это свободны⁈ — отставной канцелярист всплеснул руками так резко, бумаги полетели с барьера на пол. — Как это свободны, милостивый государь⁈ Я тридцать два года в канцелярии! У меня почерк такой, что сам губернатор изволил хвалить! Я первым пришел, еще затемно! А вы берете… берете вот этого? — он ткнул скрюченным от чернил пальцем в сторону Осипа Григорьевича, который стоял, опершись на трость, и с любопытством разглядывал ногти. — Этого фертика? По какому праву, позвольте спросить?

Сергей Аполлонович поправил пенсне. На скулах его выступили красные пятна.

— Прошу вас, сударь, не горячиться. Я имею причины, которые не обязан объяснять. Решение моё окончательно.

— Окончательно? Окончательно⁈ — старик шагнул вперёд, наступив на собственное прошение, и бумага с хрустом смялась. — А я вам вот что скажу, господин присяжный поверенный! У нас в уезде не тайга, чтобы так людей обижать! Это, сударь мой, не по-божески и не по-граждански! Я тридцать лет спину гнул, а вы какого-то мальчишку с цепочкой на место, которое мне по справедливости следует! Да по какому праву, я вас спрашиваю? По кумовству? По знакомству? Или, может, по какой другой причине?

Он покосился на письмо, которое Сергей Аполлонович все еще держал в слегка дрожащей руке, и понизил голос до зловещего шепота:

— Я ведь вижу, сударь, вы побелели, как полотно, когда он вам конверт подал. Что там? Рекомендация от его высокопревосходительства? Или, может, вексель просроченный? Уж не шантаж ли?

При слове «шантаж» Осип Григорьевич тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от своих перчаток, а Сергей Аполлонович вздрогнул.

— Прекратите, — сказал он тихо, но с такой злостью, что старик на мгновение осёкся. — Я не намерен выслушивать оскорбления в собственной конторе. Если вам угодно скандалить — извольте выйти вон.

— Я сам выйду! — вскричал канцелярист, нагибаясь и суетливо собирая свои бумаги. — Но только запомните, господин хороший, я этого так не оставлю! Я напишу его превосходительству! Я до самого председателя окружного суда дойду! У меня в канцелярии все ходы расписаны! Вы у меня еще попомните, как честного человека с лестницы гнать!

Он выпрямился, сжимая в кулаке смятую бумагу, и вдруг, к величайшему изумлению Аркадия, перекрестился на портрет государя, висевший в углу.

— Господь свидетель! — провозгласил он. — Не по чину мне здесь отказывают, а по злому умыслу! Но я не гордый, я и в уездном суде место найду. А вы, — он вскинул палец в сторону Сергея Аполлоновича, — вы ещё хватите лиха с этим молодчиком. Попомните моё слово, он вас в бараний рог согнет. У него глазки-то, как у хорька!

Осип Григорьевич наконец поднял глаза, и в них блеснуло что-то острое, совсем не весёлое.

— Полегче, господин хороший, — процедил он, растягивая слова, как купец, торгующийся за семгу. — А то у меня, помимо письма, и другие бумаги найдутся. Хотите, чтобы и на вас компромат нарыли? У вас, я слыхал, с лесом не всё чисто.

Старик побагровел, открыл рот, но из горла его вырвался только сиплый свист. Он схватил папку, прижал её к груди, как утопающий доску, и, пятясь, попятился к двери, не сводя с Сергея Аполлоновича полных ярости глаз.

— Счастливо оставаться, — выдохнул он, — и не поминайте лихом. Только как бы потом не пришлось меня же в свидетели звать, когда этот гусь вас общиплет.

И выскочил вон, чуть не оборвав дверную ручку. Из прихожей донесся его бормочущий голос, потом хлопок уличной двери.

Семинарист, всё это время сидевший неподвижно, как изваяние, вдруг медленно поднялся. Лицо его пошло красными пятнами, руки, сжимавшие «Губернские ведомости», дрожали.

— Простите… — прошептал он, глядя в пол. — Я, стало быть, могу идти?

Сергей Аполлонович кивнул, не глядя.

Семинарист поклонился, натянул поношенную шинель, зацепился за порог и исчез, как тень.

Павел сидел, приоткрыв. Перо выпало у него из пальцев и оставило на казенной бумаге чернильную кляксу.

А Осип Григорьевич поправил цепочку на жилете, не спеша обернулся к Сергею Аполлоновичу и сказал негромко, с едва заметной улыбкой:

— Ну-с, Сергей Аполлонович, кажется, мы с вами сработаемся. Я передам Дарье Павловне, что вы превосходно меня приняли. Где мой стол?

— Осип Григорьевич, пройдемте для начала… в мой кабинет, — не глядя ни на кого, сказал Сергей Аполлонович и деревянной походкой двинулся к лестнице.

— Отчего же в кабинет, Сергей Аполлонович? — жизнерадостно вопросил Осип Григорьевич. — Я бы хотел как можно скорее приступить к работе. Познакомиться с…

— Это займет буквально несколько минут, — почти умоляющим тоном проговорил Сергей Аполлонович.

Осип ухмыльнулся, пожал плечами, но пошел следом за Сергеем Аполлоновичем по лестнице.

С минуту царило молчание. Потом Павел вышел из прострации и посмотрел на меня.

— Что это мы сейчас такое видели? — проговорил он.

— Видимо, у молодого человека хорошая протекция, — хмыкнул я. Мне-то как раз было все понятно. С одной стороны. Понятно, от кого этот щеголь явился. Имя «Дарья Павловна» расставило все по местам. А вот с какой целью — это уже второй вопрос.

— Немыслимо… — простонал Павел Ефимович. — Аркашка, ты видел, как этот Осип из Сергея Аполлоновича веревки вьет⁈

— Настасья! — раздался голос Сергея Аполлоновича сверху. Настасья, принеси нам в кабинет кофе. И побыстрее!

— Нет, это определенно… — тут Павел опустил глаза и увидел кляксу. Чертыхнулся, смял лист бумаги и швырнул бумажный ком в сторону корзины. — Вот что, Аркаша… надо нам с тобой объединиться и выжить этого типа из конторы. А то ишь… Протекцией прикрылся, кофий ему подавай…

— Предлагаете бойкот ему объявить? — усмехнулся я. — Как в гимназии?

— Да хоть бы и бойкот… — Павел фыркнул.

— Павел Ефимович, а вам-то что с того? — спросил я. — Вы же все равно собираетесь свою практику открывать, какая вам разница, кого Сергей Аполлонович в своей конторе пригреть собирается?

— Хм… Интересно, а что это за протекция такая? — лицо Павла стало задумчивым, взгляд поднялся к потолку. — Дарья Павловна, он сказал? Какая еще Дарья Павловна? Супруга предводителя дворянства? Так Веретенникову вовсе не Дарья зовут…

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнилось мне.

Вряд ли она отправила сюда этого Осипа просто чтобы помочь молодому человеку найти работу. По всей видимости, «кукловоды» не доверяют Сергею Аполлоновичу. Вот и прислали соглядатая…

Павел, тем временем, продолжал перебирать разных женщин. За этим глубокомысленным занятием я его и оставил, а сам направился во внутренний двор.

Федька сидел на кухонном крыльце, подставив лицо солнечным лучам. Щурился, радостно улыбался чему-то, выражение лица у него было мечтательное.

— Привет, Федька, — сказал я. — Что радостный такой? Рассказывай, что там у тебя с бумагами!

— Докладываю, барин! — еще шире улыбаясь, заговорил он. — Бумаги наши пошли в ход! В Земской управе приняли, только заставили три часа в коридоре ждать. Писарь там змей, а не человек. Говорит: «Вы бы прошение переписали, у вас в слове „покорнейшее“ два ятя не в том месте». А отец ему: «Благодетель, да мы неграмотные, писал сын, он у меня первый грамотей». А писарь свое: «Ну так за грамотность и надо платить». И руку лодочкой сложил.

— Дал? — спросил я, заранее зная ответ.

— Отец чуть не дал, — Федька понизил голос, — да я ему на ногу наступил. И говорю писарю: «Мы люди бедные, зато бумага у нас с гербом. Вы ее внимательнее посмотрите, может, там и подпись самого министра есть». Писарь аж побелел, схватил лист, начал разглядывать. А я ему: «У нас еще и в Городскую управу такое же пойдет, и в губернию. Если вы нам откажете, так мы и на вас жалобу напишем, за волокиту». Он сразу подобрел, поставил входящий номер. Вот, — Федька вынул из папки бумагу с резолюцией: «Направить в хозяйственный отдел. Не задерживать».

— Ну, ты дипломат, — усмехнулся я. — А в Городской?

— В Городской сложнее. Там секретарь — гладкий такой, в пенсне. Прочитал наше прошение про «общественный водоразборный колодезь» и как засмеется. Говорит: «Вы, мещане, совсем с ума посходили. Какой колодезь в подполе? Это вам не Ницца с минеральными водами». И вернул бумагу. Я ему тогда акт врачебной управы под нос сунул. А в акте написано: «сырость чрезвычайная, угрожающая здоровью шести малолетних детей и беременной матери». Секретарь почитал, поморщился, но принял. Сказал: «Передадим в строительное отделение, пусть решают, укреплять ли склон». Только предупредил: «Имейте в виду, если окажется, что воду вы сами подвели, ответите по статье за самоуправство». А мы и не подводили! Она сама, как вы знаете.

— Знаю, — сказал я. — А врачебный акт как добыли?

— Врач пришёл. Смешной такой, в очках на верёвочке. Зашёл в избу, увидел воду в подполе, руками всплеснул. «Это, — говорит, — у вас не дом, а баня по-чёрному». Походил, посмотрел, велел окна открывать и печь топить. Но главное, сказал, что вода чистая, ключевая, пить можно, только холодная очень. И что рожать в такой сырости нехорошо, «плод может получить простуду». А мамка наша как услышала про «плод», так в слезы. Врач её пожалел, написал акт, да ещё и лекарство от кашля младшим прописал — сушеную малину с липовым цветом. Только это у нас и так было.

Федька замолчал, перевел дух.

— А что дома? — спросил я, чуя, что главная история еще впереди.

— Ой, Аркадий Ильич, лучше не спрашивайте! — Федька сначала прыснул, потом посерьезнел. — Папенька наш совсем с катушек съехал. Пока мы с ним по управам ходили, он, видать, ночами думал, как из нашей беды выгоду извлечь. Начитался, говорит, в трактире, что в некоторых губерниях разводят рыбу в прудах. А чем, говорит, наш подпол хуже пруда? Вода чистая, проточная, — и купил у рыбаков живого сома. За трешницу! Сом был с аршин, усатый, зелёный. Папенька его в подпол выпустил, чтобы, значит, он там «хозяйничал»: комаров, лягушек и прочую нечисть ел, а к Пасхе мы бы его самого съели.

— В подпол? Живого сома? — я поперхнулся. — И как к этому младшие отнеслись?

— Младшие в восторге! — Федька заулыбался. — Они теперь сому кашу варят и в подпол кидают, а он не ест, только усами шевелит. Брат мой, Ванька, семи лет, заявил, что сом — это наш домовой, и его надо крестить. Взял медный крестик, окунул в воду три раза и сказал: «Теперь ты не сом, а раб божий Сомий».

Тут я не выдержал и расхохотался, живо представив эту картину. Федька сначала надулся, но потом его хорошее настроение взяло верх, и он тоже засмеялся.

— Ладно, — сказал я, успокоившись. — Сома оставим в покое. А с бумагами будем работать дальше. Резолюция земства — это хорошо, но это только начало. Теперь нужно, чтобы техник пришел и составил смету. Если земство не покроет все, напишем в губернскую управу, чтобы добавили из сумм на непредвиденные расходы. Врачебный акт у нас есть — это якорь. А городской управе не дадим спустить на тормозах: подождем неделю и пошлем напоминание. Если через две недели молчание, то жалобу губернатору на бездействие властей. Пусть там у себя наверху решают, кто виноват: вы, что у вас вода снизу пошла, или они, что город на косогоре построили.

Федька слушал, кивая, и в глазах его уже не было прежнего страха. Только усталость, смешанная с азартом.

— А правда, Аркадий Ильич, что губернатору можно писать? — спросил он тихо.

— Можно. И нужно. Только с умом, — ответил я. — Сначала подготовим почву. Пусть земский техник напишет, что склон действительно угрожает обвалом, и что вода идет из недр, а не из канализации. Тогда и губернатору не стыдно бумагу дать. А уж если и он не поможет, — я улыбнулся, — напишем в Сенат. Но до Сената, Бог даст, не дойдет.

— Ух! — азарт в глазах Федьки разгорелся еще сильнее. Он выпрямил плечи и приосанился от значительности всех событий.

— Теперь вот что, Федька, — сказал я, чуть понизив голос. — Дело у меня есть для тебя и твоей команды.

— Опасное? — подавшись вперед, прошептал Федька.

— Как посмотреть, — усмехнулся я. — Разузнать надо, что в народе говорят про одну артель. Только к ним самим не лезть, в дом не забираться. Разузнать, сколько их, на кого работают, что народ об этом болтает. И в каких делах замечены. Справитесь?

— Обижаете, барин! — проговорил Федька. — А что за артель-то?

— Артель Панкратова, — сказал я. — Про них еще говорят, что они старый дом Шапошникова заняли.

— А… — энтузиазм Федьки чуть поугас. — В этом доме, сказывают, привидения водятся… Там у купца того приказчик повесился, потому что в жену его был влюблен, а с тех пор, говорят…

— В дом лезть и не потребуется, — прервал его я. — И вообще не приближайтесь к этим артельщикам и с разговорами к ним не лезть. Держитесь подальше. И всей гурьбой не ходите, внимание только привлечете. Разделитесь, пусть Сенька на Базарной проспрошает, Гришка за кем-нибудь из них проследит тайно, вызнает, куда ходит, о чем разговаривает. А Витька попробует найти того, на кого они работают. Или тех. Понятно?

— А я? — обиженно надул губы Федька.

— А тебе нужно дом свой спасать, бумажные дела много времени требуют, — сказал я. — Отдашь распоряжения парням, вот и все твое задание.

— Так нечестно, — вздохнул Федька. — Мне, значит, в присутствиях просиживать, а они опять будут…

— Тогда присоединись к Гришке, если время будет, — сказал я. — Выберете каждый по одному артельщику и проследите, чем занимаются. Ясно?

— Ясно! — Федька снова радостно оскалился.

— Вечерком зайдете ко мне на Малую Соборную, доложитесь, — добавил я.

Вернулся я в контору как раз вовремя. На лестнице раздались шаги, и вместе со мной в помещение снова появился наш новенький.

Осип Григорьевич огляделся, как человек, который пришёл не на службу, а в гостиницу. Снял перчатки, бросил их на подоконник, провел пальцем по краю конторки, поморщился от пыли, затем не торопясь уселся за стол Александра Сергеевича. Стол этот еще хранил следы прежнего хозяина: стопка синих обложек, оловянная чернильница, пресс-папье с фигурками трех зайцев. Осип брезгливо отодвинул чернильницу и принялся перебирать бумаги.

Я присел на свое место и краем глаза наблюдал за ним. В глаза ему бросилось странное несоответствие: одет Осип был по последней моде, но сидел этот сюртук на нем как-то неловко. Воротничок крахмальный давил шею, и Осип то и дело вытягивал подбородок, поправляя его пальцем. Запонки поблескивали новые, но манжеты были застёгнуты криво, будто человек никогда прежде не имел дела с такими застежками. Пахло от него одеколоном, но под ним угадывался крепкий запах бани и простого мыла, точно его только вчера отмыли, отскребли и переодели в чужое платье.

— Вы, сударь, напрасно располагаетесь так вольно, — проговорил Павел Ефимович, не поднимая головы от бумаг. — У нас заведено, что каждый стол ведет свои бумаги. Александр Сергеевич, хоть и в больнице, а дела его не брошены. Не ровен час, выйдет и спросит.

Осип Григорьевич поднял глаза и посмотрел на Павла Ефимовича с выражением снисходительного любопытства.

— Вы, стало быть, господин… как вас? Павел Ефимович? — уточнил он, растягивая слова. — Вот вы и последите за порядком, коли вам это поручено. А мне Сергей Аполлонович велел осваиваться. Я осваиваюсь.

— Осваиваться — не значит чужие бумаги ворошить, — отрезал Павел Ефимович и наконец поднял голову. Кончик носа у него покраснел. — Здесь не трактир и не биржа, чтобы с наскока. У нас, знаете ли, судебные сроки, уставы, кассации. Нужно юридическое образование иметь, а не только цепочку на жилете.

Осип усмехнулся, откинулся на спинку стула, и стул под ним жалобно скрипнул.

— А вы, я погляжу, большой законник. Только, скажу вам по секрету, в нашем уезде закон — как прорубь на Волге: сверху тонко, снизу глубоко, и не во всякой шубе перейдешь. А цепочка, — он небрежно подбросил на ладони брелок, — при хорошем деле цепочка не помешает. Иногда за нее удобнее дёргать, чем за дверную ручку.

Павел Ефимович побагровел.

— Я попросил бы вас выражаться яснее! — вскинулся он. — Если вы на что-то намекаете, так извольте прямо!

— Куда уж яснее, Павел Ефимович. Я говорю: не всякое дело решается образованием. Иное — характером. А вы, я слышал, без Сергея Аполлоновича ни одного прошения не решаетесь подписать. Все к нему бегаете. Так что не вам меня экзаменовать.

Теперь Павел замер, открыв рот.

— Вы… вы ещё недели у нас не прослужили, а уже сплетни собираете! — выкрикнул он, вскакивая. — Да я вас, милостивый государь, за такое…

— За такое, милостивый государь, подают прошение о клевете, — невозмутимо перебил Осип, разглядывая ногти. — Но не советую. У вас, кажется, и без того дел невпроворот. Вон реестр на пол упал.

Павел Ефимович опустил глаза. Действительно, с его стола сползла тощая папка, и бумаги разлетелись по полу. Он с проклятием бросился подбирать их, стукаясь затылком о край стола, запутался в собственном сюртуке и, поднимаясь, опрокинул стул.

Осип тихо рассмеялся.

— Не надорвитесь, Павел Ефимович, — сказал он. — Вам полезно иногда и наклониться. Кровь к голове прильет, глядишь, и мысль какая родится.

Он поправил воротничок, и я заметил на его шее красную полосу, след от крахмального воротничка. А под манжетой, на запястье, мелькнула синеватая татуировка, не то якорь, не то буква. Но Осип тут же одернул рукав, будто спохватился.

Павел Ефимович, собравший наконец бумаги, стоял багровый, с трясущейся губой. Он не нашёл что ответить, резко развернулся и, чуть не сбив меня с ног, ушел в дальний угол. Там он долго и шумно перекладывал бумаги, не глядя на нового помощника.

Тогда я снова повернулся к Осипу. Пожалуй, пора кое-что прояснить.

— Осмелюсь спросить, Осип Григорьевич, — сказал я с вежливой ученической интонацией. — Вы изволили прежде служить по судебному ведомству?

Осип помедлил, раскрыл одну и папок, потом глянул на Аркадия поверх бумаг.

— Случалось, — ответил он неопределенно. — По разным делам ходил.

— По разным — это по гражданским или по уголовным? — я склонил голову набок.

— И по тем, и по другим, — Осип перелистнул страницу. — А тебе, малец, зачем?

— Любопытно, — я пожал плечами. — У нас ведь контора присяжного поверенного, без знания законов никак. Вот я и подумал: вы, верно, хорошо разбираетесь в уставах. Александр Сергеевич, к примеру, всегда наизусть знал, чем апелляция от кассации отличается. А вы?

Осип прищурился. Взгляд его сделался холодным, как апрельская вода под волжским льдом.

— А я, брат, и без твоих апелляций дела решал, какие вам, письмоводителям, и не снились, — проговорил он медленно. — У нас не в бумажках суть, а в людях. Понял?

— Понял, — кивнул я и, помолчав, добавил негромко: — Только вот в людях, которые по судебным делам ходили, манжеты обычно не топорщатся. И воротничок так не натирает. И под манжетой не синеет.

Последние слова я произнёс едва слышно, но Осип услышал. Рука его на мгновение замерла. Глаза сузились, а лицо утратило то ленивое добродушие, с которым он только что поддевал Павла Ефимовича.

— Ты, я вижу, глазастый, — сказал он негромко, и в голосе его зазвенела опасная нота. — Прямо сыщик из губернского жандармского. Только запомни, щенок, за такие разговоры в наших местах иногда и с лестницы летают. И не всегда на своих ногах.

— Я ничего дурного не сказал, — спокойно ответил я. — Только заметил, что сюртук на вас с чужого плеча. И перчатки новые, а каблук на левом сапоге стоптан внутрь. Так ступают, кто много ходит по скользкому берегу, а не по паркету присутствия.

Осип резко встал. Стул отлетел назад и ударился о подоконник. Павел Ефимович вздрогнул и обернулся.

— Ах ты, писарчук! — голос Осипа понизился до злого шепота. — Ты что же, хочешь меня перед барином выставить? Так я тебе вот что скажу, я сюда не в игрушки играть пришёл. И если ты ещё хоть раз вякнешь что-нибудь про мои сапоги, сюртук или про то, что у меня под манжетой, я тебя в Волге утоплю.

Он шагнул ко мне вплотную и ухватил меня за лацканы сюртука.