Я перевел взгляд на Лизу.

— Вы хотели обмануть Сычева. Прекрасно. Вы и теперь можете это сделать. Только теперь не ради себя одной, а ради всех нас. И, поверьте, это будет ваша лучшая роль. Роль с блеском. С таким блеском, какого не видел ни один балаган от Волги до Петербурга.

Лиза медленно подняла лицо. Глаза ее, еще мокрые от слез, смотрели на меня с недоверием, но где-то в глубине уже занималась робкая, почти забытая надежда.

— Что вы такое говорите? — прошептала она. — Вы хотите, чтобы я пошла к нему на мельницу? Чтобы он меня… Вы не знаете Сычева. Он чует ложь, как зверь. Он душу вытряхнет, если заподозрит.

Я смотрел на испуганную Лизу. Мейер словно уже забыл, что она его шантажировала и собиралась украсть деньги. Он уже практически тянулся за кошельком, чтобы дать бедняжечке в дорогу еще большую сумму, поцеловать в макушку и отпустить. Но она в любом случае кто угодно, только не бедняжечка. Она хитрая и весьма изобретательная особа. И она может помочь подловить Сычева.

Я покачал головой.

— Не заподозрит, — сказал я. — Потому что вы пойдёте к нему не как дрожащая предательница, а как женщина, которая наконец поверила в свой собственный спектакль. Вы пойдёте к нему с деньгами в руках и с пламенем в глазах. Вы будете Лизаветой Беспоповой, беглой послушницей, которая готова на всё ради свободы. Вы будете той, кого он рассчитывает одурачить. И в этом его слабость. Он не верит в то, что кто-то может быть хитрее его.

Потом я повернулся к Мейеру.

— Рудольф Карлович, у нас есть одно неоспоримое преимущество, — продолжил я. — Сычев уверен, что всё идёт по его сценарию. Он придет на мельницу за деньгами. Он будет спокоен, почти расслаблен. Именно тогда его можно взять. Мой человек, помощник следователя, племянник исправника, уже в курсе дела. Я дам ему знать, и он устроит у старой мельницы засаду. Спокойно, без шума. Не для того, чтобы арестовать Сычева немедленно, а чтобы засвидетельствовать факт получения им вымогаемых денег. С поличным. А Лиза… — я сделал паузу и посмотрел на нее прямо, — … Лиза будет приманкой. Она отдаст ему деньги, скажет все, что он хочет услышать, и уйдет в сторону, будто бы за повозкой. В этот момент господа из сыскного отделения наденут на него наручники. И не будет ни петербургских прорубей, ни новых покойников. Будет чистая работа.

Мейер нахмурился.

— А если он вооружен? Если успеет выстрелить? Если Лиза не выдержит и выдаст себя? Мы рискуем ее жизнью!

— Мы рискуем ее жизнью в любом случае, — холодно ответил я. — Если она не явится, Сычев поймет, что игра раскрыта, и тогда он сам придет за ней. Или за вами. И уж тогда ни полиция, ни ваши «фокусы» не помогут. А так у нас есть шанс закончить все за один вечер.

Я снова обратился к Лизе, смягчив тон.

— Лизавета, я не прошу вас лезть под пулю. Я прошу вас сыграть роль. Самую трудную, самую страшную, но и самую великую. Сыграть так, чтобы сам Сычев аплодировал. И когда он поймет, что проиграл, это будет ваш бенефис. А потом — уедете. И никто вас не выдаст ни староверам, ни полиции.

Лиза молчала. Молчание тянулось долго. Слышно было, как за тонкой брезентовой стенкой ветер треплет край афиши, как где-то вдалеке раздается пьяная песня гуляющего приказчика. Потом она медленно поднялась, одернула шаль, расправила плечи. В свете лампы ее лицо вдруг стало строгим и почти торжественным.

— Вы правы, — сказала она тихо, но твердо. — Я его переиграю. Я выйду на сцену в последний раз. Только не ради вас и не ради Мейера. Ради себя. Чтобы никогда больше не бежать.

Мейер смотрел на нее с болью и гордостью одновременно. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой, Лизавета, — сказал он. — Делай что должно. И дай бог, чтобы твой последний выход был не к проруби.

Входной полог шелохнулся.

— Кто здесь⁈ — вскинулся Мейер.

В темноте показалось невозмутимое лицо Митяя.

— Собственно, вот и мой человек, — сказал я. — Входи, Митяй, ты как раз вовремя.

Лиза нахмурилась. Увидев Митяя, она явно поняла, откуда я узнал про ее встречу с Сычевым. Мейер же нервно сцепил пальцы.

— Митяй, у нас появился план, — сказал я и в общих чертах обрисовал ему операцию, где Лиза будет выполнять роль приманки для Сычева. — Мы ведь сможем убедить Германа Петровича устроить засаду?

— Думаю, да, — серьезно кивнул Митяй и замялся, будто не был уверен, что его авторитета хватит, чтобы убедить начальника в том, что операция уже придумана и подготовлена.

— Рудольф Карлович, сейчас мы с вами составим письмо для господина следователя, — сказал я. — Но отнесу его адресату я сам. Вам лучше не появляться рядом с полицейским участком.

— Думаете, это обязательно? — с сомнением проговорил Мейер.

— Видите ли, Рудольф Карлович, — терпеливо объяснил я. — У каждого из нас своя работа. Начальнику Митяя предстоит задействовать несколько человек в неурочное время. Для этого ему нужны основания. Каковыми и послужит ваше донесение. Не переживайте, мы его оформим таким образом, чтобы на вашей репутации это не сказалось. Поверьте, Сычев на свободе для вас более опасен, чем Сычев в тюрьме.

Деятели «серой зоны», вроде Мейера, всегда сомневаются, когда дело доходит до официальных заявлений в полицию. Их понять можно, их деятельность всегда ходит под дамокловым мечом. Все их разрешения на выступления основаны обычно на взятках и договорах шепотом. Вот он и боится, что если дело начнут раскручивать, то балагана это может тоже коснуться.

— Если бы можно было как-то обойтись без полицейского вмешательства… — вздохнул он. — Мы могли бы своими силами скрутить этого Сычева…

— И тогда в глазах закона преступниками станете уже вы, — сказал я. — Рудольф Карлович, вы зря переживаете. Благодаря вашему знакомству с исправником, вы здесь на хорошем счету. А в заявлении для следователя мы обязательно напишем, что вам бы не хотелось огласки, потому что люди приходят к вам смотреть зрелище. И связь вашего «Великопостного вертепа» с полицейской операцией может заставить их зрителей тревожиться, чего вам бы, разумеется, не хотелось.

— Рудольф Карлович, как вы можете сомневаться⁈ — воскликнула Лиза, которая так и сидела все это время, гордо распрямив спину и явно примеряя корону лучшей роли в своей жизни. Она уже настроилась на героический последний выход. — Неужели вам не хочется, чтобы этот Сычев получил по заслугам⁈ Он собирался вас ограбить, а меня бросить на растерзание толпе!

Мейер снова с тоской посмотрел на Лизу, но рука уже нерешительно двинулась к шкатулке с писчими принадлежностями.

Мы с Митяем покинули балаган, когда на последние гуляки уже угомонились, и Заволжск погрузился во мрак и тишину. Только собаки сонно брехали, когда мы проходили мимо заборов.

— Что произошло у моего флигеля? — спросил я. — Кто это был?

— Мужики из артели Панкратова, — ответил Митяй. — Всегда с ними какие-то каверзы случаются. Либо возле пожара где-нибудь трутся, или рядом с беспорядками какими. А сами, вроде как, ни при чем всегда…

— Так, я понял, — усмехнулся я. — Давай по порядку. Что произошло возле дома?

— Я нашел Городового на перекрестке с Мещанской, — сказал Митяй. — Тот еще идти сначала никуда не хотел, пришлось ему именем дяди пригрозить. Тогда он с места сдвинулся и пошел за мной. Засвистел уже у калитки практически. И тогда эти двое выскочили и бежать. Хозяйка проснулась, городовой принялся ей что-то увещевать. А я за мужиками теми пошел. Проследил, где они скрылись. На отшибе, где Мещанская заканчивается, есть дом брошенный. Там с прошлого года Панкратов со своими обосновался. Вроде как, он подвизается на перегон леса и всякие сезонные работы, но сроду никто никогда не видел, чтобы они работали. А по виду так жируют…

— В заброшенном-то доме? — усмехнулся я.

— Так не просто же дом, — хмыкнул Митяй. — Крепость целая. Купец Шапошников, который его строил, говорят, рыцарскими романами бредил, хотел замок себе отсроить, да городской голова возмутился. Но все равно его это не спасло. А теперь наследники вроде как и есть, но дом так до сих пор поделить и не могут.

— Шапошников? — переспросил я, вспомнив, что уже слышал эту фамилию. — Это про его дом говорят, что привидения там?

— Да мало ли, что болтают, — махнул рукой Митяй. — Тебе дальше-то рассказывать?

— Конечно, — кивнул я.

— Убегали мужики по-умному, — продолжил Митяй. — Они сначала в другую сторону мчались, а возле Базарной в проулок нырнули и неспешным шагом до дома и дошли.

— А городовой что же погоню не устроил? — спросил я.

— Охота ему ноги бить, думаешь? — усмехнулся Митяй.

— Чем еще знаменита эта артель? — спросил я.

— Так я все сказал, — пожал плечами Митяй. — Герман Петрович часто их недобрым словом поминает, но поймать кого удавалось только на мелочи какой-нибудь.

— Но за интерес у них к моему дому? — спросил я.

— Нанял кто, может, — сказал Митяй. — Я же говорю, этих артельщиков за честной работой никто никогда не видел, но живут они припеваючи. Деньги, бывает, тратят направо и налево. Значит где-то на темных делишках подвизаются.

Я задумчиво кивнул. Не сказать, чтобы я был удивлен самим фактом того, что ко мне проявили интерес некие темные личности. Но пока я не знаю, кто и с каким наказом, нужно поостеречься. Против взрослых мужиков у меня особо шансов-то нет.

Но это не значит, что надо просто сторожко себя вести.

Надо выяснить, что это за артельщики такие. И кто их за мной послал.

— Что будешь делать? — спросил Митяй.

— Отправлю мальчишек выяснить, чьи это на самом деле артельщики, — сказал я. — А решать буду, когда понимание появится.

Утром за столом витало едва уловимое беспокойство. Анна Захаровна сидела, не притрагиваясь к своей чашке, и всё поглядывала в окно, выходившее на задворки, туда, где за садом темнел забор и тот самый спорный колодец. На столе дымился горячий чай с сушеной малиной, стояла плетёнка с баранками, лежали ломти ржаного хлеба и глиняная миска с вчерашней гречневой кашей, разогретой и политой конопляным маслом. Анфиса, накрыв на стол, ушла в кухню, и было слышно, как она там гремит горшками.

— Вы кушайте, Аркадий Ильич, кушайте, — произнесла Анна Захаровна, но голос ее был рассеян. — Что-то мне нынче неспокойно. Всю ночь, почитай, не спала.

— Отчего же, матушка? — я поднял глаза от стакана.

Она помолчала, словно раздумывая, говорить ли. Потом махнула рукой:

— Да, видно, пустое. Но уж извольте: ночью к нашему саду подбирались какие-то темные личности. Двое. Городовой их спугнул. Только вот что им надобно было, ума не приложу. Может, это Хворостинин этот их подослал, чтобы мне жилось неспокойно. Аккурат ведь после того, как прошение-то мы подали…

— Мы действуем в рамках закона, Анна Захаровна, — сказал я. — Так что если это его темные личности, то это он рискует. Но принять меры предосторожности все же стоит. У вашего дворника, случаем, нет крепких родственников?

— А ведь верно… — проговорила Анна Захаровна, поднялась и подошла к окну. Приоткрыла створку, впуская холодный утренний воздух и прокричала. — Федор! Федор, пойди сюда!

Вскоре в сенях послышались тяжёлые шаги, и в дверях столовой показался Федор — кряжистый, широкоплечий дворник с окладистой рыжей бородой и спокойными, умными глазами. Он стащил шапку, перекрестился на образа и поклонился.

— Звали, матушка? — пробасил он.

— Звала, Федор, — ответила она. — Проходи, в ногах правды нет. Дело у меня к тебе серьёзное.

Фёдор шагнул вперёд, остановился у порога, не смея пройти дальше, но Анна Захаровна кивнула ему на табурет у печи.

— Садись. Ты вчерашних-то видел у забора?

— Видел, — хмуро пробасил Федор. — Полкана они в сарае заперли… Я на свист городового-то выскочил, а они уже и через плетень сиганули.

— Я вот что решила, — вздохнула Анна Захаровна. — Тревожно мне. Пока это дело с землёй не решится, пусть у нас в доме будет кому присмотреть. Ты, я знаю, один за всем не успеваешь — и двор, и дрова, и сарай. Да и ночью не век же тебе не спать. Так вот, пошли-ка ты весточку в деревню своим братьям. Пусть приедут на время, на месяц, а там видно будет. Поработают по двору, помогут с садом, а заодно и присмотрят, чтобы никакие тёмные личности к нашему участку больше не шастали. За постой и еду я заплачу.

Федор слушал, неторопливо поглаживая бороду. Потом согласно кивнул.

— Можно, матушка. Браты мои — Степан да Игнат. Мужики надёжные, трезвые, не озорные. Один бывший солдат, другой охотник. Завтра же пошлю мальчишку с письмом. Послезавтра, даст Бог, будут здесь.

— Вот и славно, — Анна Захаровна разгладила складки на платье. — Скажи им, чтобы с собой ружье взяли, у Игната, я знаю, есть. Только пусть по закону, с разрешением. Лишний шум нам не нужен.

— Всё будет чин-чином, матушка, — Федор поднялся. — А вы не извольте беспокоиться.

Он поклонился и вышел. Шаги его проскрипели по сеням и стихли на крыльце.

Анна Захаровна перекрестилась мелким крестом и наконец взяла в руки свою чашку.

— Вот так-то спокойнее. А то мне ночью всё мерещилось: то ли ветка стукнет, то ли половица скрипнет. А как подумаю, что это те же люди, что на Александра Сергеевича напали, так и вовсе сон пропадает.

— Вы думаете, это связано? — спросил я.

— Кто ж знает, батюшка. Но уж больно неспокойно стало в нашем городе. То одно, то другое. Вы, Аркадий Ильич, тоже поосторожнее. Хоть вы и во флигельке, а все же ночами не засиживайтесь. И Федору скажу, чтобы за вами тоже поглядывал.

Она отпила чаю и вдруг улыбнулась, виновато и мягко.

— Простите старуху, что за завтраком такие разговоры. У вас день служебный, а я вас ночными страхами потчую.

— Полно, Анна Захаровна, — я улыбнулся в ответ. — Это как раз то, что за завтраком обсуждать полезно. По крайней мере, теперь я знаю, что у вас есть надежная охрана.

Контора Сергея Аполлоновича показалась мне сегодня как будто чужой и далекой. Последние дни я не посещал свое рабочее место, воспользовавшись то уважительной причиной устройства своего быта, то необходимостью собирать справки для эмансипации. Но сегодня решил, что все же пока это дело не завершилось, нужно поддерживать статус кво. Я явился к началу рабочего дня. В прихожей уже сидели три человека.

Первый лет пятидесяти, сутулый, в поношенном форменном сюртуке гражданского ведомства, с протертыми локтями и седыми баками. Под мышкой держал папку с образцами прошений и выписками. Он сидел на краю лавки, вытирал лоб сложенным платком и поглядывал на дверь с подобострастной тревогой.

Второй молодой человек лет двадцати двух-трех, высокий, худой, в длинном черном сюртуке, с красными от холода руками и чернильным пятном на пальце. Держал в руках сложенные «Губернские ведомости». Видно, что волнуется и повторяет про себя какие-то заученные фразы.

Третий лет двадцати семи, одет щеголевато: суконный пиджак, клетчатый жилет, часовая цепочка, брелок. Держался свободно, закидывал ногу на ногу, крутил перчатку и с лёгкой усмешкой разглядывал остальных.

На просителей они были не похожи. Когда я вошел во внутреннюю дверь, все трое проследили за мной ревнивыми взглядами. Даже с некоторым возмущением. Обычно так выглядят соискатели работы.

Не успел я сесть на свое место, как в контору почти бегом вбежал Павел Ефимович.

— О, Аркашка! — воскликнул он. — А я уж думал, что ты сюда и дорогу забыл! Смотрите-ка, приоделся как! Сюртучок прямо как на тебя сшит! Видать, старьевщик не нашел других таких же худосочных!

— И вам доброе утро, Павел Ефимович, — хмыкнул я.

— Видал делегацию в прихожей? — Павел склонился ко мне. — На место Александра Сергеевича метят. Сергей Аполлонович вчера обмолвился, что, мол, он может и до Троицы не поднимется, а работу делать кому-то надо. Вот они и налетели…

В речи Павла даже появились человечные интонации. Александра он не очень жаловал, но он все же давно был своим. А тут какие-то чужие люди явились, еще и целых трое. Не уверен, правда, что он больше о судьбе Александра беспокоится, а не о собственной шкуре.

Сергей Аполлонович пока не спустился. Было слышно, как в прихожей шепчутся кандидаты. Я встал и подошел ближе к двери.

— Вы, сударь, по чьей рекомендации?

— По знакомству. А вы?

— Я тридцать лет в канцелярии. Почерк знаете какой? Каллиграфический.

— А жалованье здесь какое дают?

— Лишь бы место. Я бы и на двадцать пять согласился.

— Я ниже тридцати не пойду. У меня и в управе знакомые есть.

Похоже, Сергей Аполлонович начал искать Александру замену чуть ли не сразу после происшествия. В разговоре кандидатов промелькнуло объявление в «Ведомостях», а чтобы его отправить, нужно было письмо в Симбирск отправлять.

На лестнице раздались шаги, Сергей Аполлонович изволил, наконец-то, спуститься в контору. Он небрежно кивнул мне и Павлу, писца не удостоил даже взгляда. Потом повернлуся ко мне, открыл, было, рот, несколько секунд сверлил меня взглядом, будто ему не терпелось что-то у меня спросить. Но потом отвернулся и сухо сказал:

— Аркадий, пригласите господ, пусть заходят.

— Все трое разом или по одному? — уточнил я.

— Трое? — приподнял бровь Сергей Аполлонович. — Я думал… Впрочем, неважно! Да, пригласите всех троих.

Я выглянул за дверь.

— Входите, господа, — сказал я. — Сергей Аполлонович вас ждет!

Кандидаты вскочили со своих мест и чуть суетливо двинулись к двери. Каждый спешил проскочить первым, будто от этого зависело, примут их на работу или нет.

Впускать за барьер, однако, Сергей Аполлонович их не спешил. Оставил в унизительной позиции обычных клиентов. Впрочем, кандидаты не возражали.

Я вернулся на свое место, а Сергей Аполлонович принялся с пристрастием расспрашивать кандидатов о том, где они учились, кто может дать им рекомендации, умеют ли они писать под диктовку и прочее. Пожилой дядечка оказался отставным канцеляристом из управы, юноша в длиннополом сюртуке — семинаристом, а щеголь — собственно, щеголем. Он держался увереннее всех, поглядывал на двух остальных свысока, словно был уверен, что место и так у него в кармане.

— Скоро в контору кухарок начнут набирать… — возмущенно прошептал Павел Ефимович. — Никто из них о законах даже понятия не имеет! Даже наш писарь лучше разбирается!

Сергей Аполлонович, тем временем, решил проверить почерк кандидатов. Раздал всем троим листочки, встал над душой и принялся диктовать:

— В уездный съезд по делу о взыскании… — медленно проговорил он.

Пожилой канцелярист и семинарист старательно заскрипели перьями. Щеголь даже не потянулся к чернильнице.

— Вам, сударь, особое приглашение требуется? — сухо поинтересовался Сергей Аполлонович.

— Я не понимаю, к чему весь этот фарс, — щеголь скривил губы. — Мы ведь оба знаем, каким будет ваше решение.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — возмущенно воскликнул Сергей Аполлонович.

— Думаю, понимаете, — щеголь широко улыбнулся. — Возможно, это письмо поможет освежить вашу память…

Эффектным жестом щеголь извлек из внутреннего кармана небольшой конверт голубоватой бумаги. Сергей Аполлонович раздраженным жестом выхватил его, надорвал и вытряхнул сложенный втрое лист бумаги. Пробежался глазами по строчкам, поднял взгляд на щеголя. Тот продолжал улыбаться.

Сергей Аполлонович снова перечитал письмо.

И вот теперь лицо его побледнело.