Последние слова он произнес с нажимом, обводя залу холодным взглядом. На мгновение все замерли, как в детской игре «замри». А потом зала взорвалась.

Дамы вскрикнули, кто-то из пожилых барынь судорожно схватился за грудь, и ее сосед, отставной полковник, начал багроветь, хватая ртом воздух. Мужчины загомонили, кто-то вскочил со стула, опрокинув его с грохотом. Городской голова сделал шаг вперед, его круглое лицо из багрового стало серым, как прошлогодний снег, и он залепетал:

— Помилуйте, господа! Какие террористы? Здесь же все свои! Дворяне, купечество, уважаемые люди! Это какое-то недоразумение!

Офицер не удостоил его ответом. Он сделал знак своим людям, и те рассредоточились: двое встали у дверей, один — у окна, заслонив собой вид на темную Волгу, еще один начал медленно обходить залу, всматриваясь в лица гостей. Шашки висели у них на боку, но рукояти были отстегнуты.

Веретенников, стоявший рядом, наконец захлопнул рот и с неожиданной для его тщедушной фигуры злостью шагнул вперед.

— Это черт знает что такое! — закричал он, и его седые бакенбарды затряслись. — Я — предводитель дворянства! Уездный предводитель! Вы не имеете права! Это оскорбление всему сословию!

Офицер повернул к нему голову, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ваше благородие, — произнес он с ледяной вежливостью, — прошу вас сесть. Донесение анонимное, но по закону мы обязаны его проверить. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вы вернетесь к вашему… ужину.

В толпе начался ропот. Мужчины шептались, дамы плакали. Кто-то из купцов, тот самый, с золотой цепью, попытался протестовать, но жандарм у двери так звякнул шашкой, что купец мгновенно сел. Горяинов, все это время стоявший у окна, не двинулся с места. Он смотрел на жандармов с выражением брезгливого любопытства, как на экзотических насекомых, которых случайно занесло в его кабинет. Его правая рука машинально поглаживала карман сюртука, и я вдруг похолодел от мысли: а если сейчас он обнаружит пропажу? Если он хватится чужого конверта? Что будет тогда?

Офицер тем временем прошел в центр залы, остановился у накрытого стола, на котором посреди закусок красовался нетронутый осетр, и произнес, обращаясь уже к городскому голове:

— Прошу вас, господин голова, предоставить список приглашенных. И укажите, кто из присутствующих не является вашим гостем.

Голова замер. Список приглашенных, конечно, существовал где-то в канцелярии, но кто его составлял? В этом провинциальном хаосе совали приглашения кому попало, через знакомых и знакомых знакомых. Я видел, как его губы беззвучно зашевелились, а пот покатился по лбу. Он обернулся к своему письмоводителю, но тот испуганно замотал головой.

— Список… список… — пролепетал голова, — он в канцелярии, заперт. Сейчас, сию минуту…

Офицер кивнул одному из жандармов, и тот вышел, чтобы, видимо, найти канцеляриста. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только всхлипываниями и тихими перешептываниями.

Веретенников вдруг взял меня за локоть и притянул к себе, загородив собой.

— Держись подле меня, — прошептал он, не поворачивая головы. — Я им скажу, что ты мой секретарь. Понял? Кивай и не вздумай ничего сочинять. Я все улажу.

Жандармы продолжали обход. Один из них, тот, что стоял у окна, вдруг наклонился и поднял с пола конверт. Серо-голубой, с уголком, торчащим из-за отворота. Тот самый. Я узнал его сразу, хотя видел мельком, из-за спин гостей. Тот самый конверт, что вручил Горяинову табачный господин с германскими проспектами. Тот самый, что Сычев ловко вытащил из кармана увлекшегося спором помещика.

Жандарм распрямился, держа конверт двумя пальцами, как дохлую крысу. Он поднес его к лицу, осмотрел, потом громко спросил:

— Чье это?

Гости, занятые собственными страхами, не сразу обратили внимание. Но Горяинов, стоявший неподалеку, обернулся, и я увидел, как его рука машинально дернулась к карману сюртука, похлопала по нему, скользнула внутрь и вышла пустой. Лицо его вытянулось, брови сошлись на переносице.

— Позвольте, — произнес он, и в его голосе впервые послышалась растерянность, — это, кажется, мой конверт. Мне его передали. Как он оказался на полу?

Офицер, стоявший у стола, резко повернулся.

— Что за конверт? Кто передал?

Горяинов огляделся, словно ища глазами того самого господина в табачном сюртуке. Тот как раз стоял в углу с выражением легкомысленной досады на лице. Взгляд Горяинова уперся в него.

— Вот этот господин, — сказал он, указывая на инженера. — Он подошел ко мне с конвертом, говорил что-то о германских технических новинках. Я взял конверт, но не вскрывал.

Еще несколько человек закивали. Табачный господин побледнел, как полотно, и замахал руками.

— Я! Да! Я передавал! Но там были только проспекты, каталоги, чертежи! Клянусь вам, господа, это какое-то недоразумение! Я честный коммерсант, представитель торгового дома «Братья Штоль и Ко»! У меня документы, патенты! Я ничего такого…

Офицер уже не слушал. Он взял конверт из рук жандарма, поднес к свету и вытряхнул на стол бумаги. Их было немного: несколько сложенных листов с типографскими гравюрами, а под ними — исписанный мелким почерком лист, который развернулся при падении. Офицер взял его, пробежал глазами, и его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он перевел взгляд на инженера, и я увидел, как пальцы его второй руки сжались в кулак.

— Господа, — произнес он тихо, но отчетливо, — прошу всех оставаться на местах. Это уже не просто проверка.

Он повернул лист к свету и начал читать вслух, но не все, а отдельные фразы, выхватывая их, как из разверстой раны:

— «Схема передвижения кареты…», «пункт наблюдения — Вознесенская площадь…», «исполнитель — человек средних лет, с рыжими усами…», «запасной план — загородный тракт…». И здесь же чертеж, господа. Не машины. Чертеж пути и обозначенные места. Покушение. На особу.

В зале сделалось так тихо, что было слышно, как трещит свеча у иконы в углу. Потом кто-то ахнул, дама вскрикнула, мужчины зашумели. Голова схватился за грудь, его лицо стало серым, как мел. А инженер, белый как смерть, бросился вперед, но тут же был перехвачен двумя жандармами, которые вывернули ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул.

— Это не мое! — закричал он, извиваясь. — Там были только проспекты! Меня подставили! Этот конверт кто-то подменил! Я не писал никаких планов! Я честный человек! Господа, умоляю!

Но его уже никто не слушал. Офицер сделал знак, и на запястьях инженера защелкнулись наручники — грубое железо на фоне его приличного сюртука. Он продолжал кричать, но голос его тонул в поднявшемся гаме. Дамы плакали, мужчины возбужденно обсуждали, кто-то крестился, а Горяинов стоял неподвижно, глядя на арестованного с выражением брезгливого недоумения.

Я представил, как бы развивались события, если бы я повел себя именно так, как мне командовал Сычев. В момент, когда в залу ворвались жандармы, я бы сидел за буфетом, уткнувшись носом в бумаги. Вот эти самые, которые только что цитировал во всеуслышание жандарм. Заезжий инженер или очень хороший актер, или он действительно тут совершенно ни при чем.

Жандармы уже тащили инженера к выходу. Он упирался, кричал, что он ничего не знает, что его подставили, что в его портфеле есть документы, подтверждающие его личность.

Офицер повернулся к гостям и громко объявил:

— Господа, прошу предъявить документы. У кого нет при себе паспорта или иного удостоверения личности, прошу отойти вправо, к окну.

По зале пронесся вздох. Мужчины полезли во внутренние карманы, дамы засуетились, разыскивая ридикюли. Кто-то из молодых чиновников побледнел, у него, видно, не было с собой ничего, кроме визитных карточек.

Веретенников шагнул вперед, заслонил меня и обратился к офицеру:

— Этот молодой человек — мой секретарь, Аркадий Голенев. Я лично ручаюсь за него. Его отец был известным присяжным поверенным, царствие ему небесное. Юноша помогает мне с бумагами. Прошу не отвлекать его проверками.

Офицер посмотрел на Веретенникова, потом на меня.

— Ваше благородие, — произнес он медленно, — я не могу делать исключений. Но раз вы ручаетесь, я готов поверить. Однако молодого человека придется вписать в протокол. И он должен оставаться на месте до окончания проверки.

Городской голова, обретя наконец дар речи, бросился к нему, залепетал что-то о том, что это ужасная ошибка, что он ручается за всех присутствующих. Офицер холодно отстранил его:

— Разберемся. Все, у кого есть сведения о задержанном, обязаны явиться в жандармское управление для дачи показаний. И не пытайтесь покинуть город.

Из-за двери все еще раздавались крики инженера. Который явно пострадал вообще ни за что, просто оказался не в то время и не в том месте. Как раз в тот момент, когда Сычев решил от меня избавиться. Сейчас было особенно некогда обдумывать его логику. Я лихорадочно перебирал варианты, как я могу помочь бедняге. Просто броситься вслед и закричать, что я видел, как Сычев вытащил конверт, а потом скрылся? В зале его не было, похоже, он улизнул за несколько минут до появления жандармов. Значит мои показания будут восприняты как пустые слова. А то и как попытка выгородить сообщника, списав вину на какого-то мифического человека, которого здесь уже нет.

Тогда что⁈

Портфель! Инженер что-то кричал про портфель!

Восстановил в памяти момент, когда Сычев и этот табачный господин направились к Горяинову. Он шел из дальнего угла, где стояли два кресла и резной столик на гнутых ножках. Взгляд мой метнулся туда.

Вот он! Дорогой кожаный портфель с блестящими латунными пряжками.

Я метнулся в ту сторону, проигнорировав предостерегающий жест предводителя дворянства.

— Ваше благородие! — воскликнул я, нагоняя жандармского офицера. — Это портфель того господина. Может… гм… помочь следствию!

— Да? — жандарм остановился, его взгляд задержался на мне. — Благодарю вас, юноша.

Он забрал из моих рук портфель, а потом еще раз оглядел притихших гостей. Кажется, в этот момент все даже дышать забыли.

Он ушел, и за ним, звякнув шпорами, ушли остальные. Двери захлопнулись. В зале наступила тишина, тяжелая, как вода на глубине. Пахло глинтвейном, страхом и чем-то кислым, кажется, пролитым уксусом.

Я выбрался из управы в одиннадцатом часу, когда гости, перепуганные и притихшие, начали расходиться. Веретенников, все еще возбужденный, предлагал подвезти меня в своем экипаже, но я отказался — мне нужно было побыть одному, чтобы подумать. Он сунул мне визитную карточку, велел заходить запросто, «как к отцу родному», и укатил в ночь, оставив меня на мокром, блестящем от фонарей крыльце.

Я шел по пустым улицам, сунув руки в карманы.

Итак, все выглядит так, что Сычев решил одним махом от меня избавиться. Если бы я сейчас попался в руки жандармам, то под прицел попал бы и Сергей Аполлонович как мой все еще опекун.

Что это может значить? Что среди «кукловодов» произошел наконец-то раскол, и Сычев решил перечеркнуть как бы случайно все их планы на большой куш?

Это вероятный сценарий.

Но пока что это домыслы.

Я видел буквально следующее:

Сычев воспользовался предлогом, чтобы передать Горяинову конверт.

Сычев украл другой конверт.

Потом конверт нашелся, но в нем вместо рекламных технических фантиков оказался убийственный компромат. С которым и взяли того «табачного господина».

Причем взяли его не с ним в руках, а когда Горяинов на него указал. А про Сычева, заметим, который тоже передавал ему конверт, он не сказал ни слова.

И удивительно вовремя появились жандармы, которым поступил анонимный донос.

— Аркадий, стой! — сзади раздался топот, меня нагнал запыхавшийся Митяй, про которого я со всей этой суетой подзабыл. — Ты куда?

— Извини, Митяй, задумался, — мы остановились на перекрестке. — С этими жандармами из головы вылетело, что я тебя попросил последить за управой. Что ты видел?

— Известно что, — хмыкнул Митяй, швыряя в лужу под фонарем камешек. — Сначала там вокруг народец мыкался, в ожидании, что может нальют на халяву, а когда жандармы появились, все прыснули кто куда.

— А Сычев? — спросил я. — Ты видел, как он из управы выбрался?

— Не… — мотнул головой Митяй. — Через главный вход не выходил. Но из управы скрыться — дело нехитрое. Там, говорят, даже подземный ход до самых Покровских ворот есть.

Сычев, Сычев… Я обдумывал, как мне себя повести с ним дальше.

Понятно, что целью сегодняшнего визита в управу было не только сбросить меня с доски шахматной партии «кукловодов». Его интерес к Горяинову я видел до нашего с ним разговора.

Нет, эта партия определенно еще не закончена.

Все выводы — это как вилами по воде.

Все это могло быть простым стечением обстоятельств. Допустим, этот табачный господин — какой-нибудь промышленный шпион на самом деле. И Сычеву действительно было нужно узнать, что там за «товар» он привез эксцентричному любителю механики и привидений.

С другой стороны, жандармов он мог вызвать только заранее…

Митяй шагал рядом, не мешая мне размышлять. Но когда мы свернули на Малую Соборную, он ухватил меня за рукав и дернул в тень.

— Что? — шепотом спросил я.

— Смотри! — он указал пальцем в сторону моего флигеля, белевшего среди голых веток. На фоне стены четко маячила темная фигура. — Кажется, у тебя гости?

Пригнувшись, мы переместились ближе к забору. Неизвестный присел, сквозь щели в заборе было видно, как вспыхнула спичка.

— Да куда запропастился этот гаденыш? — раздался в тишине громкий шепот. — Час поздний, давно уже в постели должен быть.

— Придет, — отозвался тот, кто сидел.

— Продрог уже весь, сидеть тут… — пробурчал тот, кого было не видно.

— Что с псиной? — спросил сидевший.

— В сарае запер, — ответил первый. — Кость грызет.

— Надо было того… — сидевший засмеялся. — Шум поднимет.

— Ну нет! — почти вслух отозвался первый. — Еще я невинную животину не губил! Собачки — они, брат, лучше людей.

Мы с Митяем переглянулись. В темноте было видно, как блеснули его глаза.

— Иди за городовым, — прошептал я. — Скажи, что грабители в дом протоиерейши забрались.

— А ты? — спросил Митяй.

— А я в балаган, к Мейеру, — ответил я. — Там меня нагонишь. Если получится, выясни, что это за люди.

Раз Сычев решил меня подставить, значит не верит теперь в «большой куш». Или в то, что ему от этого самого «куша» что-то достанется. И напоследок решил сделать так, чтобы и компаньоны ничего не получили.

Потому что если бы я угодил в лапы политического сыска, дело о моем наследстве повисло бы в воздухе. А то и вовсе имении бы реквизировали, а Морозову показали бы козью морду.

Это все, конечно же, были домыслы.

Но если это и вправду так, то это означает, что Сычев в скором времени выгребет все свои «заначки» и скроется из города. Значит надо это пресечь.

Одну из «заначек» я знал — это шантаж Мейера. В этом деле у меня было, прямо скажем, маловато доказательств. Но я и не для суда материалы собираю.

Достаточно устроить очную ставку Лизы и Мейера и полюбопытствовать у «нимфы», что это за заказные письма она Сычеву шлет.

Вечернее представление в балагане братьев Шнипперсон подходило к концу. Из-за брезентовых стен доносились жидкие аплодисменты. Публика, пришедшая на «Сусанну и неправедных судей», расходилась, ворча на постные времена и скудную программу. Внутри, в крошечной каморке, служившей Мейеру кабинетом, горела одна-единственная керосиновая лампа.

Я вошел без стука. Мейер поднял глаза от конторской книги.

— Вы просили держать вас в курсе, — сказал я тихо, плотно закрывая за собой дверь. — Курс таков, что дальше молчать нельзя. Прошу вас, Рудольф Карлович, позовите сюда Лизу. Немедленно.

Мейер хотел было возразить, но что-то в моем тоне заставило его подняться. Он крикнул в темноту:

— Лиза! Лизавета! Живо ко мне!

Минуты две спустя в каморку впорхнула она, еще в сценическом наряде «Сусанны», с наскоро накинутой на плечи кашемировой шалью, с ярким румянцем на щеках. Увидев меня, она чуть замедлила шаг, но быстро овладела собой и вызывающе вздернула подбородок.

— Какая приятная встреча! — произнесла она с театральной усмешкой. — Пришли проверить, не горю ли я опять без пожарного сертификата?

Мейер жестом велел ей сесть на сундук с костюмами. Сам опустился на табурет, подпер голову рукой.

— Говорите, Аркадий Ильич, — сказал он глухо.

Я не стал ходить вокруг да около. Он посмотрел прямо на Лизу, и в моем голосе не было ни насмешки, ни угрозы, только холодная констатация факта.

— Сударыня, я знаю о ваших тайных встречах с господином Сычевым. Знаю, что встречались вы ночью, у сарая с декорациями. Знаю, что он передал вам ключ. И знаю, что письмо с требованием пятисот рублей — дело ваших с ним рук. Вы не жертва, Лизавета. Вы соучастница.

На мгновение в каморке стало так тихо, что слышно было, как за стенами балагана капает с брезента вода. Потом Лиза вскочила, и лицо ее исказилось яростью. Шаль соскользнула на пол, обнажив белые плечи с блестками сценической пыли.

— Что⁈ — закричала она, наступая на меня. — Да как вы смеете⁈ Рудольф Карлович, не слушайте его! Это клевета! Это он подослан! Никакого Сычева я не знаю! Никаких писем не видела! Он врет, все врет, чтобы вам в доверие влезть и денег с вас содрать!

Она метнулась к Мейеру, схватила его за рукав, заговорила быстро, захлебываясь:

— Рудольф Карлович, миленький, ну вы же меня знаете! Сколько лет я у вас, сколько лет верой и правдой! Да, характер мой не сахар, но чтобы против вас… чтобы с каким-то проходимцем… Да ни в жисть! Это он, — она резко обернулась ко мне и ткнула в меня пальцем, — он сам с Сычевым в сговоре! Они вас запутать хотят, а потом обчистить! Гоните его в шею!

Мейер молчал. В его глазах метались сомнение и страх. Он смотрел то на истеричную Лизу, то на меняо. Наконец произнес устало:

— Аркадий Ильич, это серьезное обвинение. Чем вы можете его подтвердить? Или мне прикажете верить на слово?

Я положил на стол синий листок.

— Вот адрес: «Сычеву до востребования». Почерк женский. Почерк вашей Лизы. Найдено в мусорной куче за балаганом. Мой человек видел вашу встречу с Сычевым в ночь после представления. И слышал слова, которые вы сказали ему на прощание: «Только чтобы без крови». Вам этого мало?

Лиза побледнела, но не сдалась.

— Мало! Ничего это не доказывает! Подумаешь, бумажка! Да мало ли чьих объедков валяется за балаганом? Может, сама мадам Клара ее подбросила, чтобы меня оговорить! Она меня ненавидит! А свидетель ваш… да кто он? Пьяный сторож? Взял полтинник и наболтал чего не надо!

Я слегка наклонил голову и сказал тихо, но отчетливо:

— Лизавета, выслушайте меня. Я понимаю, почему вы это затеяли. Вам тошно здесь. Вы устали. Но Сычев — не тот человек, с которым можно играть. Он мошенник, и мошенник страшный. Когда вы нужны ему, он ласков, обещает золотые горы. Но как только дело дойдет до денег, он заберет все и исчезнет. Бросит вас. Он не собирается делить с вами ни денег, ни жизнь. Вы для него лишь инструмент, не более. Он бы скрылся с пятьюстами рублями, а вам оставил бы только виселицу на шею. Или хуже.

Я не повысил голоса, не сделал ни шага. Лиза замерла. Ярость схлынула, оставив на лице лишь бледность и какое-то судорожное, нездоровое спокойствие. Она медленно опустилась обратно на сундук, не спуская с меня глаз. В зрачках ее плясали тени от лампы.

— Что вы понимаете… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Что вы, такой чистенький, можете понять…

И тут ее прорвало. Она вскочила снова, но теперь не к Мейеру, а к самой двери, словно хотела убежать, но вместо этого резко обернулась и выкрикнула в лицо нам обоим:

— Да! Да! Да! Я встречалась с Сычевым! Я написала письмо! Я хотела вытянуть из Мейера эти проклятые пятьсот рублей! Но не для того, чтобы бежать с этим петербургским упырем! Нет! Я не дура! Я его с первого дня раскусила! Это я хотела его обмануть! Понимаете вы это⁈ Я хотела забрать деньги и бросить его, как он собирался бросить меня!

Она уже не кричала, а выплевывала слова, задыхаясь, размазывая слезы по нарумяненным щекам. Керосиновая лампа дрожала от ее метаний, и по стенам плясали уродливые тени.

— Мне надоело! Надоело светить своими голыми прелестями перед пьяными купцами! Надоело изображать Сусанну, которая дрожит перед старцами, а на самом деле трясется от холода и отвращения! Надоело, что эта старая карга Клара запирает меня на ключ, как курицу! Надоел Мейер со своими потными ручонками и пустыми обещаниями! Я хочу спокойной жизни, понимаете⁈ Просто спокойной! Чтобы ни староверов, ни полиции, ни кредиторов! Я хотела начать всё сначала! А для этого нужны деньги! И я решила взять их у того, кто их тратит на безделушки и лампы! А Сычев… Сычев думал, что я его пешка. Пусть! Я бы его обвела, я бы его бросила у первой же пристани, я бы…

Она осеклась, схватившись рукой за грудь, и замерла, переводя дыхание. В наступившей тишине было слышно только ее всхлипывание и далекий лай собак на окраине. Мейер смотрел на нее так, словно видел впервые.

Я тоже молчал. Дал ей выплакаться, а потом спросил совсем тихо:

— Где Сычев сейчас?

Лиза, не поднимая глаз, мотнула головой:

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Он назначил встречу на завтра. У старой мельницы, — она горько усмехнулась и подняла наконец взгляд. — Но теперь уже все равно. Теперь вы оба знаете.

Внезапно она рассмеялась.

— Вот и сыграла Сусанна свою последнюю сцену, — сказала она и, запахнув шаль, села обратно на сундук, глядя в темный угол. — Аплодисментов не будет.

Мейер сидел не шевелясь, только желваки ходили под кожей. Он смотрел на Лизу, тяжелым взглядом. Наконец он провёл ладонью по лицу, ссутулился и проговорил хрипло:

— Лиза… Лиза, дьявол тебя раздери. Ну почему ты мне не сказала? Хоть бы полсловом обмолвилась. Я ведь не изверг. Я не держал бы тебя. Устала — уезжай. Мучилась, разве я не видел? Все хотел как лучше, а выходит, что я сам тебя в это омут толкнул.

Он вдруг резко поднялся, опрокинув табурет, и ударил кулаком по шаткому столу так, что лампа замигала.

— Но обманывать меня! Сычевым, этим ухмыляющимся мертвецом, мне в спину нож втыкать! Этого я простить не могу. Скольких я пережил, скольким помог. А ты туда же. Пятьсот рублей… Да разве в них счастье? Разве я бы тебе не дал? Но ты не попросила. Ты украла. Из моего страха. Из моего доверия.

Лиза сидела, низко опустив голову, и лишь плечи ее вздрагивали. Она не оправдывалась. Все было сказано.

В этот момент я сделал шаг вперёд и заговорил:

— Рудольф Карлович, позвольте. Вы оба забываете о главном. Ничего ещё не потеряно. Совершенное — не приговор. Особенно для актрисы, которая только что сыграла самую честную сцену в своей жизни.