Швейцар встал в дверях, загораживая их собой. Это был детина саженного роста, в темно-зеленой ливрее с медными пуговицами, которые на его груди натянулись так, что казалось, вот-вот отскочат. Лицо широкое, малоподвижное, с вислыми усами и набрякшими веками. Он неспешно перевел на нас маленькие, заплывшие глаза и опустил поперек прохода ручищу в белой перчатке.

— Ваши приглашения, господа?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.

Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:

— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.

И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.

Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:

— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.

— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?

Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.

— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.

В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.

Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная и пустая, теперь гудела, как улей. Вдоль стен, оклеенных темно-малиновыми обоями с выцветшими золотыми полосами, стояли венские стулья, набранные со всего города, и на них сидели дамы в темных шелках и старомодных чепцах. Мужчины толпились у длинного стола, накрытого белой, не слишком свежей скатертью, на которой высились блюда с заливной стерлядью, расстегаями и целая горка селедки, утыканная луковыми перьями. Посредине, в серебряной миске, дымился глинтвейн, и его пряный, винный запах мешался с ароматом помады, одеколона, нафталина и нагретых тел, толкавшихся в тесноте.

Керосиновые лампы под матовыми абажурами горели вполнакала, и оттого лица у всех были желтоватые, теплые, как на плохом дагерротипе. Пахло топленым маслом, табачным дымом, уксусной заправкой и чуть-чуть — мокрыми шинелями, что сохли в передней.

Сычев скользнул вдоль стены, увлекая меня за портьеру у печи. Отсюда зала была как на ладони.

Гости были заняты делом, ради которого только и устраиваются такие приемы в глуши: ели, пили, разглядывали друг друга и обсуждали чужие дела. Кружок у окна, где стоял судья с багровым лицом и бакенбардами, хохотал над какой-то историей. Дородный купец с медалью на шее доказывал что-то исправнику, тыкая пальцем в блюдо с балыком. Две барышни в кисейных воротничках обмахивались веерами и стреляли глазами в сторону молодого чиновника в мундире, который делал вид, что поглощен чтением чужой звездной карты, висевшей на стене.

Но среди всех сразу выделялся он — сам Лев Игнатович Горяинов. Он стоял под портретом какого-то давно забытого губернатора, прямой, как жердь, в черном сюртуке, сидевшем на нем не по моде, а по-походному, как мундир ученой экспедиции. Бакенбарды его были приглажены, но все равно топорщились у висков. Он держал тарелку с куском пирога, к которому не прикоснулся, и смотрел поверх голов с видом человека, в уме решающего какую-то сложную задачу о рычагах и звездном времени. Рядом с ним суетился городской голова, краснолицый, потный, с цепочкой на круглом животе, и все пытался заговорить, но Горяинов лишь рассеянно кивал, не отрывая глаз от люстры.

— Не глазей по сторонам, — шепнул Сычев, — у тебя лицо провинциального зеваки. Запомни, мы здесь по делу. Конверт — только пропуск. Смотри, где стоит Горяинов, и запоминай, кто с ним заговорит в ближайшие четверть часа.

Сычев уже отделился от меня и неспешно, в своей разболтанной, но точной манере, двинулся через залу к Горяинову, лавируя между гостями. Я видел, как он на ходу одернул манжету и переложил конверт из левой руки в правую, прижав его к бедру. Вид у него был самый невинный: человек, исполняющий скучное поручение.

И тут я заметил третьего.

Это был господин лет сорока пяти, в сюртуке табачного цвета, с портфелем, зажатым под мышкой, и с таким же, как у Сычева, конвертом — только потоньше, серо-голубым, без печатей. Он подошел к Горяинову одновременно с Сычевым с другой стороны. Началась немая сцена: оба поклонились, оба протянули пакеты. Горяинов, державший тарелку с нетронутым пирогом, посмотрел сначала на одного, потом на другого, и на его лице появилось выражение человека, которого оторвали от важных вычислений.

Я понял, что должен слышать. Если Сычев собирается меня подставить, я должен знать, что именно он плетет. Я скользнул вдоль стены, пригибаясь у высоких спинок стульев, и замер за спиной у двух толстых дам, оживленно обсуждавших рецепт маринованных груздей. Их чепцы заслоняли меня от Сычева, а голоса прятали мое приближение. С этого места до Горяинова было шагов шесть, и я слышал каждое слово.

— … весьма польщен вниманием, — говорил Горяинов, наконец поставив тарелку на подоконник, — но я, право, не давал повода к столь торжественной корреспонденции. И от кого, вы говорите?

Первым заговорил табачный господин. У него был голос с пришепетыванием и манера держать голову набок, как у приказчика.

— Лев Игнатьевич, я представляю торговый дом «Братья Штоль и Ко» из Риги, но по поручению, так сказать, германских технических контор. Мы наслышаны о вашем собрании механических редкостей и осмелились предложить вам новейшие каталоги. В конверте — проспекты и гравюры с описанием усовершенствованных моделей: самопишущий барометр, аппарат для записи колебаний почвы, а также электрическая машина с возможностью беспроводной передачи сигнала на малые расстояния. То, что в Европе именуют последним словом науки. Ежели изволите заинтересоваться, оригиналы могут быть доставлены сюда нарочным в течение двух недель.

Горяинов взял серо-голубой конверт двумя пальцами, как берут музейную бабочку, и, не заглядывая внутрь, сунул его в боковой карман сюртука.

— Посмотрим, — проронил он, и я впервые услышал в его голосе живую нотку. — Германская механика, говорите? Нынче все помешались на электричестве, но воображения у них маловато. Знаете ли вы, что в моей усадьбе стоит голландский планетарий, который я сам переделал под модель движения кометы тысяча восемьсот восемьдесят второго года? Вот там — механика. А то, что нынче шлют из Берлина, — просто жестяные игрушки.

Табачный господин заулыбался, но как-то криво, будто его уличили в подделке. Сычев же, напротив, слушал с видом живейшего участия, чуть склонив голову, и конверт его все еще был в руке, прижат к груди, как орденская колодка.

— Вы совершенно правы, Лев Игнатьевич, — вставил он с той особой, обволакивающей интонацией, которая у него появлялась, когда он хотел залезть человеку в душу без мыла. — Нынешняя наука слишком торопится. Ей бы вашу основательность. Я, собственно, не смею отвлекать вас техническими пустяками, но губернское филантропическое общество, коему я имею честь служить в должности… э-э… особого корреспондента, умоляло передать вам лично сей пакет.

Горяинов кивнул, уже не вслушиваясь, взял и этот конверт, сунул его в тот же карман, что и первый, и вдруг оживился, потому что к ним подошел городской голова, таща за рукав какого-то благообразного старца с лорнетом.

— А вот, Лев Игнатьевич, наш уездный светила медицины, господин Арнольди! — забасил голова, вытирая платком лоб. — Он тут спорит, что никакой кометы в этом году не будет, а будет, прости господи, мор и засуха. Рассуди!

Горяинов повернулся к врачу, и лицо его разгорелось по-настоящему. Забыв про оба конверта, про Сычева, про табачного господина, он вступил в спор с лорнетом, и голос его зазвучал громко, почти торжественно:

— Комета, коллега, будет! Потому что я ее видел. Своим собственным телескопом в ночь на третье апреля. Орбита просчитана, и хвост ее заденет наше небо аккурат к Николину дню. Вот вам и мор!

Вокруг начал собираться кружок. Дамы ахали, чиновники скептически качали головами, кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. В этом гомоне табачный господин попытался еще что-то сказать про свои проспекты, но его оттерли в сторону. Сычев же стоял рядом с Горяиновым и тоже смотрел на него с выражением восхищенного внимания, но я видел, что взгляд его бегает.

Рука Сычева, затянутая в светлую перчатку, медленно скользнула вдоль борта сюртука Горяинова. Я не заметил, как она оказалась у кармана. Может быть, Горяинов в пылу спора сделал резкий жест, и пола откинулась. А может, Сычев просто воспользовался общей сутолокой. Но в какой-то миг его пальцы нырнули в карман Горяинова и вынырнули обратно, зажав серо-голубой уголок. Чужой конверт. Тот, что был от табачного господина.

Сычев сделал полшага назад, опустил руку, и конверт мгновенно исчез за отворотом его пальто. Он не оглянулся, не покраснел, не изменился в лице. Только переступил с ноги на ногу, поправил трость и снова обратился к спору, вставляя какую-то льстивую фразу о комете и провидении.

Сычев между тем уже смеялся какой-то шутке городского головы, хлопая Горяинова по плечу, как старого знакомого. Табачный господин, так и не добившись внимания, отступил в толпу, озираясь с растерянным видом. А Горяинов, увлеченный своим небесным пророчеством, даже не заметил, что его только что обокрали. Оба конверта теперь были у Сычева? Нет, его собственный остался в кармане Горяинова, а чужой — у Сычева. Но что это меняло? Он подменил их? Или просто украл один, чтобы позже подсунуть фальшивку?

Я вернулся на свое место, к портьере, чтобы Сычев не заметил, что я смотрел в оба чуть более внимательно, чем он того хотел. Итак, вот и появились бумаги, которые мне нужно будет «изучить». Могут ли они быть для меня опасными? О, еще как! Я мог, не сходя с места назвать штук пять вариантов развития событий, в которых меня сцапали с некими бумагами в уголке у буфета и отправили прямиком в тюрьму, невзирая на несовершеннолетие.

Значит я не стану брать бумаги у Сычева. Тот подал мне знак, указывая глазами в сторону буфета, где между массивной резной стеной и подоконником темнела ниша, в которой действительно очень удобно укрыться. Теперь мне нужно избежать выполнения задания, не вызвав у Сычева подозрений.

И тут взгляд мой упал на ковер. Тяжелый, с вытертым ворсом, он морщился у ножки высокого дубового буфета, а край его загибался, образуя коварную складку. Чуть дальше стоял круглый столик красного дерева, на котором лакей только что водрузил поднос с бокалами для глинтвейна. Бокалы были тонкие, со следами пара, и стояли так тесно, что звенели от каждого шага.

Я понял, что делать.

Я сделал вид, что засмотрелся на какую-то даму с высокой прической, и не заметил складки. Нога моя зацепилась за ковер, я пошатнулся, взмахнул руками и со всего маху повалился на пол, зацепив столик. Поднос взлетел, бокалы посыпались на пол с душераздирающим звоном, глинтвейн плеснул на скатерть, на мою манжету, на подол какой-то проходящей мимо барыни. Она взвизгнула, отскочила, кто-то ахнул. В зале мгновенно стало тихо.

Я растянулся на полу среди осколков и замер, изображая ужас и растерянность. В следующую секунду чьи-то железные пальцы сгребли меня за шиворот и рывком поставили на ноги. Это был уже знакомый мне швейцар, только теперь он не выглядел сонным. Он держал меня, как щенка, и тихо, но внятно произнес:

— А ну-ка, сударь, извольте объясниться.

Гости отхлынули, образовав вокруг нас неровный круг. Лица вытянулись, дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились. Глинтвейн впитывался в скатерть багровым пятном, осколки хрустели под ногами. Городской голова уже продирался сквозь толпу, его лицо было пунцовым, как балык на столе.

— Что за безобразие! Кто таков? Как вошел?

Я видел краем глаза, как Сычев отступил на шаг, затерялся среди зевак. Лицо его на мгновение дернулось — нет, не страхом, а злостью.

— Я… я прошу прощения, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно, — я оступился… искал одного господина…

— Какого господина? — рявкнул швейцар, встряхнув меня. — Ты как сюда попал, щенок?

Я опустил глаза, будто мне стыдно, и заговорил быстрее, сбивчиво:

— Меня наняли… на улице. Господин… я его не знаю, право слово. Сказал, что ему нужен письмоводитель на один вечер. Мы принесли сюда письмо… к господину Горяинову. А потом я отстал, меня оттерли, и вот… я его потерял. Я искал его, оступился и упал. Простите великодушно, я не хотел ничего разбить.

Я говорил и не смотрел на Сычева, но знал, где он стоит. Чуть позади, за спиной высокого чиновника с бакенбардами. Я знал, что он слышит каждое слово.

Швейцар, не выпуская моего воротника, посмотрел на городского голову. Тот побагровел еще сильнее и прошипел:

— Проверьте, приглашен ли он.

Тем временем Горяинов, стоявший все это время в стороне с видом человека, которого отвлекли от важных размышлений, вдруг сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Ах, оставьте мальчишку. У него, видно, и впрямь сбилось с ног. Падает — значит, жив.

Это было так неожиданно, что вокруг послышались смешки. Голова заколебался. Швейцар, все еще держа меня, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот махнул рукой:

— Выведите его вон. И чтобы духу не было.

И вдруг сквозь гул толпы раздался голос — высокий, дребезжащий, но с властной ноткой человека, привыкшего, чтобы перед ним расступались:

— Стойте! Куда вы тащите этого юношу? Немедленно остановитесь!

Рука швейцара на моем вороте ослабла. Я обернулся. Из глубины залы, раздвигая гостей, к нам пробирался высокий старик в дворянском мундире с золотым шитьем, но застегнутом криво, через одну петлю, отчего правая пола топорщилась. Лицо у него было длинное, с ввалившимися щеками и седыми, торчащими в стороны бакенбардами. Глаза светлые, выцветшие, но горели они нездоровым, лихорадочным блеском.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и толпа затихла, предвкушая новое развлечение. — Это же… да, да! Аркадий Ильич! Сын Ильи Аркадьевича Голенева! Голубчик мой! Ты ли это?

Я кивнул, хотя мне лицо этого человека было совершенно незнакомо. Он всплеснул руками, едва не заехав локтем в живот какому-то чиновнику.

— Господа! — воззвал он, оборачиваясь к зале, и голос его сорвался на петушиную ноту. — Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!

Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как под конвоем, но уже почетным, проследовал за ним.

— Вы, должно быть, меня не помните, юноша! — дребезжал мне в ухо мой провожатый. — Да и я в последний раз видел вас еще до гимназии, когда вы были пухлощеким, но очень серьезным мальчиком. Но сейчас вы стали удивительно похожи на своего отца. Особенно в этом сюртуке. Вы же знаете, что ваш отец выступал в суде непременно в зеленом? Ах да, я Ветренников, Платон Ильич. Уездный предводитель дворянства.

Он довел меня до стола, сунул мне в руку бокал с глинтвейном, который кто-то успел наполнить заново, и принялся накладывать на мою тарелку все подряд — печенье, расстегай, кусок заливной рыбы. При этом он беспрерывно говорил, перескакивая с одного на другое:

— Отец твой, покойник, святая душа, вытащил меня из такой передряги, из какой только Господь и может вытащить! Я, понимаешь ли, купил имение под Сосновкой, а там, оказывается, давно сидели проходимцы, подделали купчую, наклеили фальшивую печать, хотели меня пустить по миру. И что ты думаешь? Твой отец, тогда еще молодой поверенный, явился в суд с лупой! С лупой, голубчик мой! И доказал, что печать на купчей поддельная, потому что у настоящей гербовой печати, видишь ли, орел держит скипетр в правой лапе, а у фальшивой — в левой! Это же надо такое разглядеть!

Вокруг уже начал собираться кружочек: дамы вытягивали шеи, чиновники важно кивали, кто-то качал головой. Веретенников, воодушевленный вниманием, продолжал:

— А потом эти мерзавцы подкупили писаря, чтобы тот подменил дело! Да только твой отец, упокой Господь его душу, переписал все бумаги заранее и спрятал копии за иконой в своей конторе! За иконой! Представляете? Оттого и говорят, что правда за святыми образами прячется! И ведь нашел, нашел он их, когда писарь уже потирал руки! Так и спас меня от разорения.

Он все говорил, размахивая вилкой, и кусочки заливного разлетались в стороны. Гости делали вид, что слушают, но многие переглядывались с улыбками.

Кто-то из толпы, дородный купец с золотой цепью на животе, важно произнес:

— Голенев? Как же, как же. Это тот самый Голенев, что вел дело о фальшивых векселях у купца Селиванова? Помню, шуму было на всю губернию.

— Именно! — вскричал Веретенников, тыча в купца пальцем. — Именно тот! Илья Аркадьевич! А это его сын, Аркадий Ильич. Я его еще мальчонкой на коленях держал! Он, помнится, все с часами моими играл, хотел разобрать, шельмец! — старик вдруг подмигнул мне, и в его безумных глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Весь в отца. Тот тоже во всем докапывался до винтика.

Вокруг заулыбались. Городской голова, все это время стоявший рядом с кислой миной, наконец выдавил:

— Ну, раз Платон Ильич ручается, то, конечно, никакого злого умысла в падении вашем не было. Ступайте, юноша, но впредь будьте осторожнее.

Он отступил, явно недовольный, но не решавшийся спорить с предводителем дворянства.

Я посмотрел в то место, где раньше видел Сычева. Его не было. Он либо покинул зал вовсе, либо все еще где-то здесь, просто получше спрятался. Что ж, тем лучше.

Я впервые оказался среди людей, которые знали моего отца.

Те самые, от которых меня держали в изоляции. И сейчас у меня есть возможность если не свести с ними близкое знакомство, то по крайней мере просто обменяться контактами.

Сычев все видел. Я упал. Не сказал про него ни слова. А потом меня заграбастал Ветренников и принялся лить мне в уши свои бесконечные истории.

Да. Примерно так я и скажу Сычеву, когда представится такая возможность.

Я все еще стоял с бокалом в руке и слушал Веретенникова, который уже перешел к истории о том, как его дед ловил в Волге осетров на голый крючок, когда сквозь гомон праздника пробился новый звук. Это был тяжелый, мерный топот нескольких пар сапог, поднимающихся по каменным ступеням крыльца.

Кто-то продолжал смеяться, кто-то тянулся за расстегаем. Но звук нарастал, приближался, и вдруг двери, те самые, что стерег швейцар, распахнулись с такой силой, что створки ударились о стены. На пороге, на фоне черного проема, выросли фигуры в синих мундирах.

Впереди офицер, молодой, с бледным лицом, с тонкими усиками и блестящими петлицами. За ним трое или четверо нижних чинов с шашками наголо, с револьверами в кобурах, с такими лицами, будто их сюда послали брать не гостей, а по меньшей мере бомбистов. Они вошли, не снимая фуражек, и остановились, перекрыв выход. В зале сделалось тихо, как на кладбище. Слышно было только, как где-то на столе, покачнувшись, упал бокал и разбился.

— Всем оставаться на местах! — голос офицера был негромкий, но слышно было во всем зале. — Господа, прошу сохранять спокойствие. Поступило донесение, что среди присутствующих могут находиться лица, причастные к противоправительственной деятельности. Террористы и революционеры. Прошу всех не двигаться. Это в ваших же интересах.

От автора:

Погладь кота трижды за смену, иначе тебя сожрут. Из-за долгов я устроился в Проклятый Магазин 24/7 Щупальца на потолке? Плевать, главное заправить генератор https://author.today/reader/632883