Гостиная подворья на Марьином спуске

В гостиной еще витал горьковатый запах папиросного дыма, смешанный с запахом воска и сырости, просачивающейся с реки. Тишина после ухода Сычева казалась оглушительной, неестественной, словно воздух сгустился в студень. Морозов не оборачивался. Он стоял, опершись о каминную полку, и смотрел на угасающие угли. Отблески пламени играли на его массивной нижней челюсти, которую он машинально потирал ладонью.

Дарья Павловна не двигалась. Она чувствовала, как в комнате нарастает чужое, темное напряжение, исходящее от Морозова, словно жар от печи. Наконец он выпрямился, одернул жилет, взял со стола тяжелое пресс-папье из малахита, подержал на весу и с глухим стуком поставил обратно.

— Дарья, — голос его прозвучал глухо, без обычной металлической уверенности. — Подойди.

Она повиновалась, плавно, как тень, скользнув по ковру. Остановилась у стола, оправив складку на платье, и встретила его взгляд прямо, без тени кокетства.

Он резко обернулся и впился глазами в ее лицо:

— Скажи мне правду. Ты тоже считаешь, что я зарвался? Что я, как тот дурак Полозов, рублю сплеча и тащу всё, что плохо лежит, не думая о завтрашнем дне? — Он приблизился почти вплотную, так что Дарья ощутила запах водки, пота и дорогого одеколона. — Считаешь меня убийцей без нужды?

Дарья Павловна не отшатнулась. Она медленно, кончиками пальцев поправила булавку в его галстуке, чуть сместившуюся в сторону.

— Я считаю тебя тем, кто доводит дело до конца, — произнесла она низким, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Здесь, среди этих волжских купчишек и мздоимцев, на плаву остаются только те, кто не брезгует работой. Ты сделал то, что должен был.

Морозов хмыкнул, но взгляд его смягчился. Он накрыл ее руку своей широкой, как лопата, ладонью, чуть сжав запястье.

— Я не сомневался в тебе. Но мне нужно было это услышать, — он отпустил ее и снова прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Сычев — другое дело. Этот хлыщ с бухгалтерской душой считает, что можно ограбить казну на миллион в белых перчатках. Он боится крови. А страх, Даша, делает людей непредсказуемыми. Ты видела его лицо? Он готов сорваться. А сорвется он — сорвется всё дело.

— Бумаги у него в голове, — кивнула Дарья Павловна, присаживаясь на ручку кресла. — Без его связей в департаменте, без знания шифров и подписей чиновников мы не получим и ломаного гроша. Субсидия утонет в бюрократическом болоте. Сергей Аполлонович не вытянет это в одиночку, он слишком стар и боится даже собственной тени. А мой «петербургский гость» — он умеет лишь пускать пыль в глаза, но не вязать баланс.

— Вот именно, — Морозов скрипнул зубами. — Именно поэтому я не скрутил ему шею прямо здесь, хотя руки чесались. Он нам нужен. Но нужен — послушный. Ручной. Чтобы не таращился на меня, как гимназистка на мясника.

Он остановился напротив Дарьи. В свете лампы его лицо, лишенное растительности, казалось вырезанным из грубого камня.

— Ты помнишь Кутяпова?

Тонкие, красиво очерченные брови Дарьи Павловны чуть сдвинулись к переносице, выдавая легкую тень брезгливости.

— Продажного нотариуса? С его бандой головорезов? Помню. Неприятный человек.

— Именно так. Неприятный, — согласился Морозов. — От него за версту разит покойниками. Но у него есть то, чего нет у нас с тобой и у нашего чистоплюя Сычева: десяток отпетых головорезов, готовых на всё за полтину серебра.

Дарья Павловна вскинула голову, понимая, куда он клонит.

— Ты хочешь натравить шавок Кутяпова на Сычева? Это может выйти из-под контроля. Если они перестараются…

— Не перестарались же в прошлый раз, — холодно перебил Морозов. — Объяснишь им задачу. Они не должны и пальцем его тронуть. Они должны лишь… создать атмосферу. Пугнуть так, чтобы у Сычева душа ушла в пятки. Чтобы он понял, что без моей защиты он — труп, который уже переходит улицу. Он должен сам прибежать ко мне. Сам! За помощью, за советом. Тогда он станет шелковым. Тогда мы приставим к нему людей Кутяпова, якобы для его же охраны. И он будет сидеть тихо, делать, что велено, и трястись.

Морозов усмехнулся, и в этой усмешке было нечто волчье.

— Пара тумаков в темном переулке, обыск на квартире, угроза поджога — Кутяпов это умеет. Сычев человек манерный, книжный, он физической боли боится больше смерти. Напугаем — договоримся.

Дарья задумалась. План был хорош, хотя и опасен. Кутяпову нельзя доверять, но другого выхода, кажется, не было. Нужно было накинуть узду на Сычева до того, как ледоход вскроет Волгу, а вместе с ней — их общие тайны.

— Хорошо, — произнесла она. — Я поеду к нему завтра утром. Что еще передать этому… Кутяпову?

Морозов взял со стола исписанный листок бумаги, смял его в комок и швырнул в камин.

— Есть еще одно дело. Пока ты будешь у него, укажешь, чтобы его люди в дом протоиерейши, что на Малой Соборной. Там сидит наш «малолетний».

— Сергей Аполлонович не справляется? — догадалась она.

— Сопляк стал слишком вольно себя вести, возомнил себя барином раньше времени. Пусть головорезы Кутяпова объяснят ему доходчиво, что значит сидеть смирно. Поговорят по душам… без членовредительства, но крепко. Ты проследи, чтобы мальчишку не изувечили, он нужен нам в целом виде для подписания наследственных прав. Но страх должен быть животный.

Дарья Павловна поправила прическу и плавно встала.

— Ты знаешь, как говорят в народе, Всеволод Саввич? «Волков бояться — в лес не ходить». Если уж связались с Кутяповым, надо идти до конца. Я всё устрою. Сычев присмиреет, мальчишка онемеет от ужаса.

Морозов подошел к ней, взял за плечи и заглянул в бездонные черные глаза.

— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты одна стоишь десятка Сычевых и сотни Кутяповых.

Она улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла холодной.

— Береженого Бог бережет, Всеволод Саввич. Я не подведу. Скоро лед тронется, а вместе с ним — наши дела. Сычев и пикнуть не успеет, как мы будем уже на пути в Москву с субсидией в кармане.

Морозов вернулся к столу, плеснул себе еще водки в стакан, но пить не стал. Он смотрел за окно, где спала скованная льдом река.

* * *

Когда я вошел, то обратил внимание, что в палате стало чуть «живее» с медицинской точки зрения. Повязка на голове Александра Сергеевича была уже не такой массивной — только аккуратный чепец из бинтов, оставлявший открытым лоб. Но взгляд его был мрачнее сегодняшнего хмурого неба. Рядом на тумбочке стоял нетронутый больничный кисель, подернувшийся пленкой.

— А, это вы, Аркадий… — глухо произнес он, не поворачивая головы. — Проходите. Только поздравлять меня нынче не с чем.

Стараясь не шуметь, я присел на скрипучий венский стул и водрузил на край кровати небольшой сверток, перевязанный бечевкой. От свертка шел умопомрачительный запах печеного теста.

— Анна Захаровна кланяться велела, — негромко сказал я, развязывая узел. — Говорит: «Для поправки сил самое оно. Не казенным же сухарями давиться». Просила передать, что молится о вашем здравии.

Александр Сергеевич скосил глаза на сверток. В его взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же погасло. Он тяжело вздохнул и отвернулся к стене, где на обоях расплывалось сырое пятно, похожее на карту Австралии.

— Пирожки… Спасибо, конечно. И Анне Захаровне — земной поклон. Только аппетита нет. Второй день кусок в горло не лезет. Вы уж простите.

Он помолчал и вдруг с неожиданной злостью ударил кулаком по одеялу — слабо, но от души.

— Все кончено, Николай Алексеич. Все прахом идет.

Он приподнялся на локтях. Его глаза лихорадочно заблестели на осунувшемся лице.

— Вчера этот… следователь… заходил. Я ему: «Розыск-то ведете? Свидетелей опрашивали? Дела-то мои пропавшие где?» А он мне, знаете, что ответил? «Не извольте беспокоиться, мы свое дело делаем. Но вы уж сами посудите: ночь, фонарей нет. Следов никаких. Таких преступников, — говорит, — не ловят. Сами протрезвеют и забудут, что натворили».

Александр Сергеевич скривился и передразнил следователя:

— «Не извольте беспокоиться»! Болван! Им бы только на Волге браконьеров пугать, а не преступления расследовать. Это не пьяный мастеровой, это кто-то знал, куда я иду и с чем. А теперь — ищи ветра в поле. Никто ничего делать не будет.

Он перевел дух и продолжил еще горше:

— Но следователь — это ладно, это, положим, полбеды. А вот Сергей Аполлонович…

Имя опекуна было произнесено со смесью обиды и страха.

— Был он у меня позавчера. Один на один. И разговор вышел… — Александр Сергеевич замялся, подбирая слово, — прескверный. Он как вошел — сразу вижу, что не с соболезнованиями. Сел вот сюда, где вы сейчас сидите. Посмотрел на меня долго так, вздохнул и говорит: «Ну-с, батенька, наделали вы дел. То, что вас по голове тюкнули — это, конечно, прискорбно, но для дел наших катастрофа. Пока вы тут прохлаждаетесь, сроки горят, а бумаг ваших я днем с огнем не сыщу. Хорошо еще, если без последствий обойдется. Но я вам прямо скажу: вернетесь — разговор будет особый. Контора у меня не богадельня, а коммерческое предприятие. Риски учитывайте».

Александр Сергеевич замолчал, уставившись на свои руки, бессильно лежащие поверх одеяла.

— Вот так вот, — тихо подытожил он. — Считайте — уволен. За то, что меня же по голове ударили. А куда я пойду? Кому я такой нужен — с дырой в черепе и провалом в памяти? Да и в городе сейчас… Вы же сами знаете: без протекции никуда. Сергей Аполлонович, если захочет, такое слово замолвит, что меня ни в одну контору не возьмут. А не захочет — так и вовсе сгнию здесь, в уезде…

Он стиснул пальцами край одеяла и, наконец, посмотрел прямо на меня.

Я подался вперед и сжал рукой пальцы Александра Сергеевича.

— Послушайте, — сказал я уверенно. — Вы все верно говорите. Кроме одного, что все пропало.

Александр Сергеевич горько усмехнулся:

— А что же не пропало? Просветите, сделайте милость.

— Не пропало то, о чем мы с вами толковали еще до этого несчастья. Помните? — сказал я.

Александр Сергеевич нахмурился, силясь вспомнить, но, видимо, этот разговор в памяти сохранился, потому что он не попал под удар.

— Своя контора? — тихо спросил он.

— Именно, — кивнул я.

Александр Сергеевич долго молчал. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно произнес:

— Но я думал… Это все мечты. Мы ведь планировали, что нашим первым клиентом станет Кузнецов, и где он сейчас? А теперь, когда меня Сергей Аполлонович погонит, кто со мной дело иметь захочет? Я теперь — «тот самый, которого по голове стукнули и который бумаги потерял».

— Именно поэтому, — перебил я его, — медлить больше нельзя. Пока Сергей Аполлонович думает, что вы сломлены и ни на что не годны, у нас есть время подготовиться. И первые клиенты у нас будут.

Александр Сергеевич удивленно поднял бровь.

— Какие еще клиенты?

— Уже не терпится взяться за работу? — усмехнулся я. — Анна Захаровна, моя квартирная хозяйка собирается судиться с одним хитрым типом, который пытается землю у нее оттяпать. Только она не наша бойкая вдова Прасковья Андреевна, бумажных дел до смерти боится. И хороший поверенный ей точно понадобится. Доктор сказал, что вы быстро поправляетесь. Может быть, дело пойдет еще быстрее, если вы будете знать, что вас ждет работа там, на воле?

В комнате повисла тишина. Дождь за окном вдруг перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч, упав на бинты Александра Сергеевича и на пирожки, так и лежащие на кровати.

Он медленно протянул руку, взял один пирожок и, не глядя, откусил. Жевал он долго, задумчиво. Потом усмехнулся, на этот раз без горечи.

— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он с набитым ртом, — а пирожки-то с капустой. И очень даже недурны. Пожалуй, я еще один съем… А потом вы мне подробно расскажете про вашу Анну Захаровну. План, стало быть, в силе?

И он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.

Сквер на высоком волжском берегу был пуст и пропитан сыростью насквозь. Ветер пробирал до костей, заставляя ежиться и глубже втягивать голову в плечи. Я стоял возле мокрой скамейки и ждал Сычева. Он появился со стороны чугунных ворот неожиданно, словно вынырнул из самого ветра. Походка у него была странная. Стремительная, чуть вертлявая, как всегда. Но он словно все время хотел оглянуться за спину.

Его взгляд метнулся сначала в сторону оврага, потом обратно, к пустой аллее, словно он ожидал увидеть там кого-то, кого видеть ему вовсе не хотелось.

— Что ж, Аркадий Ильич, — заговорил он, увлекая меня под локоть к скамейке. Пальцы у него были холодные. — План ваш, признаю, хорош. В суете перед чествованием никому нет дела до курьера. Все думают лишь о том, как бы бланманже не осело.

Он достал из-за пазухи пакет — плотный, из желтоватой бумаги, перетянутый грубой бечевой и залитый в нескольких местах массивными сургучными кляксами. Сычев повертел им у меня перед носом с явным удовольствием фокусника, достающего из рукава заранее припрятанного кролика.

— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.

— Что за герб? — спросил я.

— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.

Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…

— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?

— Да, — кивнул я.

— В гостиной есть одно местечко за буфетом, — продолжил Сычев. — Спрячетесь там. Если все пойдет по плану, то когда я передам вам бумаги, вам нужно будет внимательнейшим образом прочитать. И сложить точно как и было. Понятно?

— Да, — кивнул я. Сычев снова быстро оглянулся.

— Сделать это нужно будет очень быстро, едва ли у вас будет даже четверть часа, — сказал он. — Нужно будет прочитать и запомнить. И после, когда мы выйдем, пересказать все мне. Особенно обращать внимание на… Нет-нет, ни на что конкретно. Считайте, что все содержимое бумаг важно. Понятно?

— Да, — в третий раз кивнул я.

— Вот и прекрасно, — Сычев попытался рассмеяться, но смех вышел нервным и неестественным.

— Вы боитесь, господин Сычев, — сказал я. — На этом приеме нас ждет что-то опасное, о чем вы мне не говорите?

— Не твое дело! — резко сорвался Сычев, но быстро овладел собой. — Прошу прощения, у меня вчера был тяжелый день. Просто… нервы. Дело тонкое. Никакой опасности нас там не ждет, уверяю вас. Разве что умереть от обжорства. Ну что, вы готовы?

— Конечно, господин Сычев, — я снова кивнул. Что-то с ним определенно было не так. Возможно, у него случился неприятный разговор с Морозовым, и у этого разговора были последствия, которые я и наблюдаю сейчас на его лице. А может это было и нечто иное. В любом случае, я не собирался отказываться от этой затеи, если мне нужно убедить его в том, что мне можно доверять.

Однако совет «смотреть в оба» я намерен был исполнять по-своему.

Он поднял воротник и быстрым шагом двинулся в сторону управы. Я двинулся следом, приотстав на пару шагов, как и полагалось бессловесному письмоводителю. Я оглянулся. Из-за посеревшей от дождя статуи показалась вихрастая макушка Митяя. Тот показал мне большой палец. Мол, все слышал, я тут.

Подъезд к управе был ярко освещен. Вдоль широкого гранитного крыльца, по обе стороны от массивных дубовых дверей, горели керосиновые фонари на чугунных столбах. Над дверьми, крест-накрест перетянутый алой лентой, висел огромный венок из лавровых листьев и еловых лап, перевитых бумажными цветами. С каждой стороны у дверей застыли по два городовых в парадных шинелях, с бляхами, начищенными до солнечного блеска, в белых перчатках. Они стояли навытяжку, провожая взглядами каждого поднимающегося по ступеням гостя, и вид у них был такой, словно они ожидали, что к крыльцу вот-вот подкатит карета с самим государем-императором.

Сычев остановился у афишной тумбы и с тенью былой расслабленности подпер ее плечом. Гости прибывали один за другим, кто-то в пролетках, кто-то пешим ходом. Каждый поднимался по ступеням неторопливо, с чувством собственной значимости, и исчезал в ярко освещенном проеме, предварительно кивнув швейцару — дородному детине в ливрее с галунами, который стоял на верхней ступени, чуть расставив ноги.

К четверти девятого поток гостей иссяк. Городовые чуть расслабились, даже взялись переговариваться. Швейцар присел на приступочку и закурил.

— Пора, — сказал Сычев.

Мы вышли из-за тумбы и быстрым шагом двинулись к крыльцу.