Портье Мартыныч, старик с багровым лицом и седыми баками, пытался что-то вставить, но дама не давала ему рта раскрыть.

— Я оставил номер на один час! Один час! — Она всплеснула руками. — Я ходил на завтрак! А когда я вернулся, замок был открыт! Открыт, вы понимайт? И моя шкатулка пуст! Все пуст! Где мои вещи? Где?

— Сударыня, помилуйте, — прорвался наконец Мартыныч, — у нас таких происшествий сроду не случалось. Замки у нас надежные, а уж в вашем нумере и подавно. Вы извольте проверить, может, сами…

— Я проверял! Я все проверял! — взвизгнула дама. — Вы думаете, я сумасшедший? Я баронесса фон Кенигсмарк! Я не устраиваю скандал из пустяка! Если через час здесь не будет полиция, я пошлю телеграмм в столицу, и тогда ваш гостиница закроют, а вас всех погонят!

Швейцар, молодой парень с вытаращенными от страха глазами, начал кланяться и бормотать, что сию минуту пошлют за исправником. Горничная, не выдержав, заплакала. Портье схватился за звонок.

— Ужасно! — дама всплеснула руками. — Это есть варварство! Английский? Французский?

Швейцар, портье и горничная растерянно смотрели друг на друга. Я выступил из тени и заговорил на английском. Немецкий, к сожалению, в мои знания не входил, а вот на английском я изъяснялся вполне свободно.

— Сударыня, — произнес я с мягкой, но уверенной интонацией, — примите мои искренние сожаления. Позвольте представиться, я уполномочен… один мой знакомый… Впрочем, неважно. Я могу помочь. И я хочу, чтобы это недоразумение разрешилось.

Баронесса резко обернулась. Вблизи она оказалась не такой уж пожилой — лет сорока пяти, с острым, породистым лицом.

— Вы говорите по-английски? — процедила она. — Слава Богу. Эти люди… они безнадежны. Я не могу объяснить им, что произошло.

— Я понял, — сказал я. — Подскажите, ваша брошь пропала именно сегодня? Или вы только сегодня заметили пропажу?

— Я… — баронесса замолчала и задумалась. — Я не могу сказать точно. Я живу в этой проклятой гостинице уже вторую неделю. И сегодня я приглашена на прием. Сегодня я вернулась с завтрака и собиралась выбрать драгоценности к вечернему наряду. И в шкатулке…

— Значит, она могла пропасть и раньше? — уточнил я.

— Наверное… Я не уверена… — смутилась баронесса.

— Вы проживаете здесь две недели, — продолжил я. — Подскажите, быть может вы помните обитателей углового люкса на втором этаже? Эффектную темноволосую даму и ее спутника, франта с тонкими усиками с такой очень характерной вихляющей походкой?

Я сделал несколько шагов, изображая походку Сычева, который, по меткому выражению Федьки, все время ходил, отклячив зад.

— О… — тонкие брови дамы приподнялись. — Фрау Дария. Да, конечно же, мы знакомы. Очень обходительная дама, признаться, ее общество несколько раз скрашивало мои серые будни. Но почему вы спрашиваете? Неужели вы думаете…

— А с кем еще из постояльцев вы общались? — спросил я.

— Постояльцев? — всплеснула руками баронесса. — О чем вы? Пока этот чертов лед еще стоит, в гостинице пусто! Я торчу здесь уже вторую неделю, хотя рассчитывала уехать еще неделю назад, с первым же пароходом. Но подождите… Сейчас я вдруг поняла, что фрау Дария у меня спрашивала про эту брошь…

— Вы уверены? — прищурился я. Это, конечно, было бы большой удачей, но я бы не рассчитывал на достоверность подозрений. Дама сейчас была в том состоянии, когда ей хотелось искать виноватых. А я, всего лишь, подсказал ей кандидатуру. Моей целью было всего лишь перенаправить гнев баронессы с персонала гостиницы на других людей.

— Здесь смертельно скучно! — снова всплеснула руками баронесса. — И фрау Дария несколько раз навещала меня в моем номере. И я… я показывала ей свои драгоценности. Правда, последние пару дней мы не встречались, но…

Я повернулся к Мартынычу.

— Дайте журнал регистрации, — сказал я. — Мне нужно видеть записи за прошлую неделю. Немедленно.

Мартыныч побагровел еще сильнее, но стушевался.

— Это… это господское дело, — забормотал он. — Без приказа хозяина не велено… — потом подошел ближе и зашептал. — О чем вы с этой дамой говорите? Я ни слова не понял…

— Отвожу удар от вашего персонала, — усмехнулся я. — Если будете спорить, баронесса успеет написать куда следует, и тогда разговоры с вами будут вести не я, а полиция. Вам это нужно?

Мартыныч засопел и покачал головой.

— Помните постояльцев углового люкса на втором этаже? — спросил я.

— Они же вроде приличные люди… — глаза Мартыныча забегали. Эти «приличные люди», похоже, неплохо ему платили, чтобы он в нужное время смотрел куда-нибудь в сторону.

— Если они люди приличные, то никаких ворованных вещей у них не найдут, — улыбнулся я. — Впрочем, вам решать, кто у вас тут ворует горничные или «приличные люди» из углового люкса.

Портье стушевался. Он бросил быстрый взгляд на баронессу, затем на плачущую горничную и, кряхтя, полез под стойку. Тяжелая книга в кожаном переплете легла на конторку с глухим стуком.

— Вот, — сказал он неохотно. — Только зря вы это… Ну, смотрите.

Я раскрыл журнал и начал листать страницы, водя пальцем по колонкам. Номера, фамилии, даты, отметки о съезде… Второй этаж, угловой люкс с зеленой гостиной — занят с 4 апреля. Постояльцы: «г-н Сычев и г-жа Никифорова».

— Да-да, это определенно она… — бормотала на смеси английского и немецкого баронесса. — Она так восхищалась моей коллекцией…

— Скажите, из вашей коллекции что-то еще пропало? — спросил я.

— Нет, только эта брошь! — воскликнула баронесса. — Но она была самой ценной! Она досталась мне от бабушки по отцовской линии, и ее стоимость…

Я кивнул. Затем повернулся к портье:

— Запишите, что постоялица номера четырнадцать заявляет о пропаже, — сказал я. — И впишите в книгу, что я, — я на миг замялся, обдумывая, чем грозит фигурирование моего имени в официальных бумагах. — Что Аркадий Ильич Голенев был привлечен в качестве переводчика. Впишите, что баронесса фон Кенигсмарк подозревает в краже жильцов углового люкса Сычева и Никифорову, занимавших люкс с четвертого апреля. Дату, время, номер. Все как полагается.

Мартыныч засопел, но подчинился. Швейцар бросился за чернильницей. Горничная перестала плакать и смотрела на меня с почти суеверным ужасом.

Когда запись была сделана, я попросил дать ему снять копию с нужной страницы. Мартыныч заартачился, но я положил на стойку пару медных монет и выразительно посмотрел на него.

— Мне нужна лишь копия записи, — сказал я негромко. — Официально все оформим позже.

Потом я повернулся к баронессе.

— Сударыня, — сказал я с поклоном. — Если желаете, я могу помочь вам оформить заявление в полицию…

— Нет-нет, я не хочу вас задерживать… — баронесса покачала головой. — Скажите этим людям, чтобы подали извозчика, и я немедленно отправлюсь в полицию сама!

— Баронесса просит подать ей извозчика, — перевел я. Юный портье просветлел лицом и бросился прочь из холла. А я склонился над журналом и переписал нужные мне данные. Потом пододвинул лист к швейцару. Он крякнул, вздохнул. Покосился на баронессу. Но заверил, что копия из журнала верна.

Дожидаться извозчика баронессы я не стал. Когда она поднялась к себе, я покинул «Волжский берег» и бегом помчался к тому же самому полицейскому участку, куда собиралась ехать и баронесса.

На крыльце полицейского участка стоял Митяй. Он был мрачен, руки в карманах. Вид у него был такой, будто ему только что устроили выволочку.

— Ну что, добыл молоко? — спросил я.

— Добыл, — Митяй мрачно сплюнул. — Лучше не напоминай… Герман Петрович на меня так вызверился, что мне же в лицо всю эту крынку и выплеснул. Мол, за смертью меня только посылать… И потом тоже… — он сначала скривился, потом прищурился. — А что это у тебя вид такой победный? Ты что-то добыл?

— А то! — я подмигнул. — Суда же еще, надеюсь, не было?

— Не, — мотнул головой Митяй. — Вроде как, завтра только…

— Вот и отлично, — я рванул к двери, но Митяй ухватил меня за рукав.

— Эй, стой! — сказал он. — А мне ты сначала не хочешь рассказать?

— Хочу, — сказал я. — Но потом. И никуда не уходи, у меня к тебе еще одно дело. Заскочу только к Герману Петровичу…

— Как бы он тебя с лестницы не спустил… — Митяй покачал головой. — Слышал бы ты, какими словами он тебя крыл…

— Постараюсь увернуться, — усмехнулся я и открыл дверь полицейского участка.

У двери кабинета я помедлил, поправил воротничок, расправил плечи и решительно постучал.

— Войдите! — голос Германа Петровича звучал так резко, что я едва не вздрогнул.

Я вошел. Герман Петрович стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены, пальцы нервно барабанили по стеклу. На столе царил кавардак. Папки разбросаны, чернильница сдвинута на край, перо валялось на полу, а стул для посетителей был опрокинут.

— А, господин Голенев, — не оборачиваясь, процедил следователь с нескрываемым ядом в голосе — Явились полюбоваться на дело рук своих? Или пришли предложить еще какую-нибудь гениальную комбинацию, чтобы окончательно утопить и меня, и доктора, и себя заодно?

Я не отступил. В конце концов, я знал, зачем пришел.

— Герман Петрович, я понимаю ваше раздражение, — начал я ровно. — Но я не намерен оправдываться. Я принес то, что может изменить положение.

— О, разумеется! — он резко обернулся. Лицо осунувшееся, глаза покраснели, под кожей ходят желваки. — Вы, юноша, как всегда, все предусмотрели. Наверное, притащили показания дюжины святых, которые видели, как Никифорова лично подписывала договор с дьяволом? Только поздно. Мне запрещено следствие! За-пре-ще-но! — он чеканил каждое слово. — А мировой судья, этот старый маразматик, подпишет ее невиновность, как пить дать. И Емельянов уже завтра к полудню выведет ее из суда под ручку и рассылая воздушные поцелуи. И тогда — ищи-свищи. Ищите, господин стратег, свою неудавшуюся авантюру.

Я выждал, пока он выговорится, и, когда он умолк, тяжело дыша, сделал шаг вперед и положил на край стола свои бумаги. Поднял опрокинутый стул и сел на него без приглашения.

— Вот именно поэтому, Герман Петрович, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я и пришел. Вы запретили себе вести следствие, но не запретили мне собирать сведения. И вот, полюбопытствуйте.

Он уставился на бумаги. Потом, криво усмехнувшись, всё же протянул руку и взял первую.

— Что это? — спросил он, беря первый лист. — «Я, Ксанф Георгиади, хозяин кофейни…». — Он пробежал глазами по тексту, и по мере чтения его брови поползли вверх. — Так, так… Значит, наша «добропорядочная вдова» не так уж и добропорядочна. Любовница Сычева? Того самого, что мы взяли за вымогательство?

— Того самого, — подтвердил я. — Ксанф готов дать эти показания под присягой. Он видел их вместе неоднократно, они снимали у него комнаты. Понимаете?

Следователь не ответил, но я видел, как загорелись его глаза. Он потянулся ко второму листку.

— Это из гостиницы «Волжский берег». — Я не стал дожидаться вопросов. — Заявление постоялицы из четырнадцатого номера, баронессы фон Кенигсмарк, которая утверждает, что у нее пропала брошь, и что подозревает в краже нашу Никифорову, которая с 4 апреля снимала люкс вместе с Сычевым… Подозрение — это, конечно, не доказательство…

— А это? — Герман Петрович уже нетерпеливо перебирал бумаги. — Копия из журнала гостиницы! Номер снят на имя Сычева и Никифоровой одновременно? Да это же прямая улика сожительства и соучастия!

Он поднял на меня взгляд, и впервые за все время в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на хищный интерес.

— Откуда это у вас, Голенев? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Неважно, — я чуть улыбнулся. — Важно то, что эти бумаги, будучи приобщены к делу, во-первых, дадут мировому судье основания не отпускать Никифорову прямо из зала суда, а во-вторых, послужат поводом для возобновления следствия по вновь открывшимся обстоятельствам. Вы сами знаете, мировой судья, каким бы он ни был, не посмеет проигнорировать прямые свидетельства связи подсудимой с другим преступником и подозрение в краже. Он побоится скандала в уездном городе, где каждый чих разносится за версту. А Емельянов, при всей своей ловкости, не сможет опровергнуть записи в журнале и показания Ксанфа.

Герман Петрович медленно опустился на стул, не сводя глаз с бумаг. Пауза затянулась. Я уже начал беспокоиться, не перегнул ли палку.

— Вы… вы понимаете, что это меняет? — наконец произнес он хрипло. — Если это все подлинное…

— Подлинное, — твердо сказал я. — Ксанф не станет свидетельствовать об аферах Сычева и Никифоровой, но связь их готов подтвердить. Гостиничный портье, который дал копию журнала, может показать подлинник.

Следователь шумно выдохнул и вдруг хлопнул ладонью по столу. Уже явно не от гнева.

— Ай да юноша! — воскликнул он и рассмеялся. — Ай да Голенев! Ведь не послушался, влез, куда не просили, и вот! Достал-таки! Ну, хорошо. Хорошо.

Он вскочил, прошелся по кабинету, потом остановился напротив меня.

— Скажите честно, Аркадий Ильич, вы эти бумаги добыли законным путем? Мне нужно знать, чтобы понимать, как их вводить в дело.

Я выдержал его взгляд.

— С точки зрения буквы закона, да, — ответил я. — Я не подкупал, не подделывал, не запугивал. В каком-то смысле я всего лишь поработал вашими руками и ногами, когда вам их связали, запретив вести досудебное следствие. Так что единственный подкуп, которым я пользовался — это мое личное обаяние.

Он фыркнул.

— Ну-ну. Обаяние, значит. Ладно, разберемся. Сегодня же пошлю запрос мировому судье о приобщении этих документов и о возобновлении следствия. Думаю, он не откажет, узнав, что у нас теперь есть.

Он сгреб бумаги в папку и спрятал ее в ящик стола, повернув ключ. Потом, обернувшись, сказал уже мягче:

— Я, признаться, был на вас зол, Голенев. Очень зол. Думал, вы заварили кашу, а расхлебывать придется мне. Но теперь вижу, каша-то с перчиком, и на вкус не так уж плоха. Ступайте. И не исчезайте. Вы мне еще пригодитесь.

— Слушаюсь, — я коротко поклонился и направился к двери.

Уже взявшись за ручку, я обернулся.

— Герман Петрович, а как же запрет на следствие? Он же еще в силе.

Он усмехнулся, поправляя портупею.

— Формально да. Но кто сказал, что я буду вести следствие? Я лишь направлю документы мировому судье и спрошу, не посчитает ли он нужным пересмотреть вопрос о мере пресечения. А там пусть сам решает. Закон, голубчик, как шпага, им можно и колоть, и защищаться. Главное, знать, куда бить.

— Ну? — нетерпеливо спросил Митяй, как только я вышел на крыльцо. — Что там Герман Петрович? Лютует?

— Нормально все! — я показал ему большой палец. — Повоюем еще.

— Так что ты ему принес такое? — Митяй подался вперед и ухватил меня за пуговицу сюртука.

— Сейчас все расскажу по порядку, — сказал я. — Тебе-то как, ну нужно срочно вернуться на рабочее место?

— Не, — мотнул головой Митяй. — как раз перед тем, как ты пришел, он меня выставил. Мол, можешь бежать к дяде под крылышко и плакать там.

— Тогда давай прогуляемся, — предложил я. — А то тут нас могут чьи-то любопытные уши подслушать раньше времени.

— Что ты опять такое затеял? — спросил Митяй, как только мы спустились с крыльца.

— Значит так, слушай, — начал я. И по порядку рассказал ему про бумаги, которые я отдал Герману Петровичу.

— Подожди, баронесса, говоришь? — оживился он. — Она сразу же следом за тобой в участок зашла, я слышал, как дежурный с ней пытался на немецком изъясняться, такая умора…

— А, значит, тоже приехала, — кивнул я. — Это хорошо.

— Так ежели эта Дарья у нее брошь украла, то… — прищурился Митяй.

— … то это тоже нам на руку, — кивнул я. — Особенно если брошь нашлась в саквояже у Никифоровой. Нашлась, кстати?

— Хм… Не знаю, — он покачал головой. — Я сам лично не видел, когда ее вещи досматривали.

— Но это неважно, — я махнул рукой.

— Вот ты чудак-человек! — усмехнулся Митяй. — Если Никифорова окажется воровкой, то это же совсем другой коленкор!

— Если, — я со значением поднял палец. — А она окажется воровкой, только если эта брошка у нее в саквояже. А выписка из регистрационной книги совершенно ТОЧНО свидетельствует о том, что Сычев и Никифорова связаны.

— Никогда я вашего этого бумажного крючкотворства не пойму… — вздохнул Митяй.

— А тебе и не надо, — я подмигнул. — Вообще я к тебе по другому делу пришел. И ты его точно лучше поймешь. Помнишь, ты когда от Штерна ушел, я остался?

— Ну, — кивнул Митяй. — Ты фотокарточку на паспорт у него остался делать. Хотя я в толк не возьму, зачем тебе эта карточка…

— Так вот, этот фотограф рассказал мне прелюбопытную историю… — и я рассказал ему про коллекцию проигравшихся. Включая то, что Сычев забрал у фотографа все негативы.

— Ну и что с того? — пожал плечами Митяй. — При нем этих фотокарточек точно не было.

— Митяй, тебе Герман Петрович по голове не стучал? — рассмеялся я. — Что-то ты медленно соображаешь. Если мы найдем эту коллекцию, то увидим, кого еще в Клубе приказчиков обжулили, смекаешь?

— У тебя такое лицо, словно ты точно знаешь, где надо искать, — хмыкнул Митяй.

— Может и знаю, — сказал я. — Я пока что Герману Петровичу ни о чем не говорил, его задача пока что Дарью из-под ареста не выпустить. И не хотелось бы раньше времени его дергать, вдруг там вовсе и нет ничего.

— Да где? — спросил Митяй. — Говори уже толком!

— Еще в самом начале этого дела мои мальчишки обнаружили, что Сычев временами скрывается в одном доме на отшибе, в Рыбацкой слободе, — сказал я. — Там еще лодочный сарай есть. Видать, готовил себе путь к отступлению, но не успел им воспользоваться.

— И ты молчал⁈ — воскликнул Митяй и даже остановился. — Да это же… Это…

— Да, знаю, — я чуть виновато развел руками. — У меня у самого из головы вылетело. Вот что я предлагаю. Давай мы с тобой сходим в тот дом и все там осмотрим.

— Как-то это… — Митяй с сомнением покачал головой. — По-хорошему бы Герману Петровичу об этом доложить. Чтобы с понятыми, все по закону…

— А если там ничего ценного нет? — возразил я. — Вдруг там голые стены и никаких богачеств и фотокарточек? Давай мы с тобой туда заберемся, все оглядим, если что найдем, то трогать не будем, а сразу примчимся к Герману Петровичу и доложим.

— Ага, — скривился он. — А нас заметит какая-нибудь старая карга и заорет, что это мы туда все подкинули…

— Поэтому мы проберемся туда тайно, — подмигнул я. — Чтобы никто нас не видел. Про этот дом в народе такие страшные слухи ходят, что его стороной все обходят.

Митяй молча хмурился.

— Митяй, я тебя не узнаю! — воскликнул я. — Мы же с тобой познакомились, когда ты под сценой в балагане сидел и мечтал расследовать самостоятельно нападение на Александра Сергеевича, которое твой начальник в архив отправил! Что, с тех пор ума поднабрался и решил, что без дозволения больше ни шагу не сделаешь?

— Слышал бы ты, какими словами меня сегодня… — Митяй бросил на меня хмурый взгляд, но потом сразу как-то встряхнулся, расправил плечи. На лице появилась решительность. И заговорил уже веселее. — Эх, втягиваешь ты меня опять в какую-то авантюру! Где встречаемся? Давай у балагана, там всегда лампы и факелы горят. И до Рыбацкой Слободы есть тропа нахоженная.

— И всегда можно сделать вид, что мы опять в балагане слонялись, — подхватил я и протянул Митяю руку. — Давай тогда до вечера.

— Ты только оденься как-нибудь попроще, — Митяй кивнул на мой котелок.

— Ну, разумеется, — я подмигнул.

А про себя подумал, что надо бы и правда как-нибудь прикупить простецкой одежды. Рубаху длинную, картузик, штаны плотные. А то мой старый сюртучок, который я порывался выкинуть, все же не самая удобная одежда на такие вот случаи.

К балагану я пришел первым. В ворота уже вовсю заходили зрители, хоть и меньше, чем в первые дни. Рядом с воротами пестрело новое объявление. «Скоро-скоро-скоро! Только одно представление перед отбытием в Нижний Новгород! Пасхальное таинство! Новый силач продемонстрирует свою силу! А сладкие голоса наших нимф воспоют светлое Воскресенье!»

Митяй подошел как раз в тот момент, когда я читал.

— Может, зайдем, а? — предложил он. — Пусть нас побольше людей тут увидит, а мы через забор выберемся, а?

— Ну, если тебе так будет спокойнее, — я пожал плечами.

— Да ладно, ты прав, — Митяй мотнул головой. — Какой-то я пуганый больно стал. Идем, покажу тебе тропу до слободы.

На наше счастье, дождей в последнее время не было, а снег с пригорка, по которому мы спускались, давно растаял. Так что до Рыбацкой слободы мы добрались, не особенно изгваздав сапоги. К дому на отшибе мы подошли как раз в тот момент, когда из-за горизонта поднялась пузатая луна.

— Что-то в этом доме окна будто, — прошептал Митяй, когда мы заглянули через забор. — Точно никого там нет? Может, сообщник Сычева там сейчас сидит и добычу подсчитывает?

От автора:

От создателя «Комбрига». Наш современник жертвует собой — чтобы очнуться в теле предка, русского добровольца на Балканах. На дворе весна 1913 — 1,5 года до ПМВ https://author.today/reader/623150/5956828