— Вы слишком любопытный молодой человек, — сказал он, приглаживая растрепанную бороду. Но вид у него при этом был такой, словно ему не терпится на самом деле что-то рассказать. Какую-то историю, которая жжет его изнутри. Только он не хочет выкладывать все вот так сразу. Он хочет, чтобы его поуговаривали. Убедили.
Я посмотрел на Митяя. Тот уже ерзал от нетерпения и поглядывал на часы.
— Слушай, Митяй, я вижу, что тебе пора, — сказал я. — Иди уже, а то Герман Петрович будет сердиться без своего молока. А я… — я повернулся к Штерну. — Григорий Богданович, а вы можете сделать для меня фотокарточку? Обычный портрет для паспорта.
Штерн прижал ладонь к груди и изобразил глубочайшее потрясение.
— Для паспорта! — повторил он трагическим тоном. — Вы, молодой человек, приходите ко мне, к художнику, к мастеру светописи, и просите «обыкновенную фотографию для паспорта»! Это всё равно что прийти к Рафаэлю и попросить покрасить забор! Или к Шекспиру — сочинить объявление о пропаже кошки!
— Но ведь вы снимаете для паспортов, — резонно заметил я.
— Мне и правда пора, — сказал Митяй и спешно выскочил за дверь, оставив нас с фотографом наедине.
— Паспортная карточка — это тоже портрет, — театральным тоном сказал фотограф. — Лицо человека, его судьба, его характер. Иной раз посмотришь на такое лицо — и спать не можешь. А вы говорите «обыкновенная».
Он прошёлся по комнате, зачем-то поправил портьеру, смахнул пыль с кресла.
— Впрочем, для вас, так и быть, сделаю. Но учтите, у меня тариф. За паспортный портрет — три рубля. Две карточки, кабинетный формат, наклеенные на паспарту. Это без ретуши. С ретушью — четыре.
— Почему так дорого? — спросил я. — В Нижнем, говорят, снимают за рубль.
— В Нижнем! — фыркнул он. — В Нижнем снимают бездушные ремесленники, у которых проявитель из мочи и лунного света. А у меня, батенька, коллодион отменный, эмульсия свежая, пластинки английские! И потом, у меня единственное заведение в городе. Монополия, если вам угодно. Закон спроса и предложения. Не нравится — поезжайте в Нижний.
— Хорошо, — согласился я, понимая, что торговля сейчас идет не за фотографию. — Три рубля.
Он деловито засучил рукава, подошёл к камере и принялся крутить какие-то винты.
— Садитесь, — велел он, указав на кресло с резной спинкой перед ширмой с Альпами. — Нет, не туда. Правее. Ещё правее. Вот. Теперь снимите котелок. В паспорт снимаются без головного убора. Гм… волосы у вас, батенька, торчат. Сейчас.
Он подскочил ко мне, вынул из кармана маленький гребешок и быстрым движением пригладил мне вихор.
— Так что там за история с клубом приказчиков? — нейтральным тоном спросил я.
— С каким еще клубом? — спросил он, взглянув мне в лицо из-под руки. — Ах да, с клубом… Знаете, молодой человек, я не должен бы вам такое рассказывать…
— По секрету, а? — я заговорщически подмигнул. — Между нами, а?
— Ну вот, опять вы говорите эти слова! — Штерн всплеснул руками и спрятал гребешок. — Так-то лучше. Теперь плечи разверните. Не так резко. Голову чуть выше. Подбородок опустите. Взгляд сюда, в эту точку, над объективом. И, ради бога, не делайте такое лицо, будто вас ведут на эшафот. Думайте о чём-нибудь приятном. О весне. О девушке. О жареном гусе.
Он извлек откуда-то железный штатив с упором для головы, поставил его позади кресла и закрепил затылочный держатель.
— Это еще зачем? — спросил я, косясь на холодный металлический обруч, упиравшийся мне в затылок.
— Чтобы вы не шевелились. Выдержка, знаете ли, не мгновение. Если дернетесь, выйдете смазанным, как привидение. А зачем паспорту привидение? Сидите смирно и не спорьте. Так вот… Клуб приказчиков… Вот этот человек, фотокарточку которого вы мне заказали…
— Сычев? — спросил я.
— Да-да, Сычев, — покивал фотограф, настраивая что-то в своем аппарате. — Он ведь мне знаком. Я его знаю… с прошлой весны. Он, можно сказать, мой постоянный клиент.
Он накрыл камеру чёрным платком, нырнул под него и затих. Слышно было только его дыхание и легкое поскрипывание матового стекла.
— Так, — донеслось из-под платка, — фокус на носу. Нос у вас, батенька, характерный. Таким носом хорошо сниматься в профиль. Но для паспорта нужен анфас. Анфас скучнее, но закон есть закон. Не шевелитесь!
Он вынырнул, подошёл к окну, что-то поправил в занавеске. Затем отодвинул ширму с Альпами чуть в сторону и снова скрылся под платком.
— Готово! — объявил он наконец. — Сидите как сидите. Сейчас приготовлю пластинку.
Он исчез в тёмной лаборатории, и до меня донеслось звяканье стекла, бульканье жидкостей и его громкий и отчетливый голос.
— Этот господин, заказывал у меня портреты. Иногда по одному в неделю, иногда реже. Очень странная коллекция, знаете ли. Он приводил людей, усаживал их в кресло с бокалом вина, и все они имели крайне удрученный вид. Я бы даже сказал, похоронный. А когда я полюбопытствовал у него, то он отшутился, что, мол, это его особая коллекция, которую он про себя называл «Клуб проигравшихся».
— И у вас остались пластинки? — спросил я.
Штерн замолчал. Минуты через три он вернулся, бережно неся перед собой деревянную кассету с фотопластинкой. Лицо его было сосредоточенным, движения плавными.
— Внимание, — произнес он, вставляя кассету в камеру. — Сейчас я сниму крышку с объектива. Вы должны сидеть совершенно неподвижно. Даже не дышите. Ну, дышите, конечно, но тихо. И смотрите на меня, но не на объектив, а чуть выше. Вот сюда, на мою левую бровь. У меня бровь выразительная, с нее не собьетесь.
Он выпрямился, взял в руку чёрный колпачок объектива, замер.
— Приготовились… Раз… два… три… четыре… пять…
Щелкнул колпачок, возвращаясь на объектив. Штерн выдохнул, будто сам только что позировал.
— Все. Можете расслабиться. Но не вставайте, пока я не скажу. А то сглазите.
Он вынул кассету и снова скрылся в лаборатории. На этот раз оттуда доносились уже другие звуки. Плеск, звон, шипение.
— Разумеется, нет, — с некоторым возмущением продолжил фотограф из своей лаборатории. — Этот господин потребовал, чтобы фотокарточки существовали в единственном экземпляре. Я, конечно же, пообещал, что никаких копий я делать не буду. Но он не поверил. И потребовал от меня отдать ему негативы тоже.
— И вы отдали? — спросил я.
Он опять замолчал, тишина нарушалась только алхимическими звуками из лаборатории и голосами просыпающегося города за окном.
— Он был… убедителен, — проговорил фотограф, споткнувшись на последнем слове. Потом запахло резко, эфиром пополам с нашатырем, и наступила тишина. Я сидел в кресле, все еще не шевелясь, хотя фотограф меня уже не видел.
Наконец Штерн появился, держа в руке мокрую стеклянную пластинку. Он поднес ее к свету, присвистнул.
— Ну-с, — сказал он с довольным видом, — негатив вышел отменный. Резкость есть, света в глазах достаточно. Сейчас будем печатать.
Он переложил негатив в ванночку с чистой водой, а сам принялся готовить печатную рамку. Положил лист альбуминовой бумаги, накрыл негативом, прижал стеклом. Затем подошел к окну, распахнул створку и выставил рамку на прямой солнечный свет.
— Копировальная рамка, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Свет делает свое дело. Альбумин темнеет под лучами, и изображение проступает. Это вам не рисование, это чистая физика. Ну и немного магии.
— А когда Сычев приходил к вам в последний раз? — спросил я.
— Сычев? — вскинулся фотограф. — Какой еще Сычев? Я не знаю никакого Сычева, и ничего такого вам не рассказывал!
Минуты три он держал рамку на весу, поворачивая её под разными углами, то приближая к свету, то отдаляя. Наконец, удовлетворенно кивнул, убрал рамку и снова исчез в лаборатории. Через несколько минут вышел уже с двумя небольшими карточками в руках. Они были влажные, с легким фиолетовым отливом.
— Готово! — объявил он торжественно. — Принимайте. Две карточки, как договаривались. Только не трогайте мокрыми пальцами. И не смотрите слишком долго, а то влюбитесь в себя.
Я взял фотографии. На меня смотрело моё собственное лицо — серьёзное, даже чересчур, с приглаженным вихром и взглядом, устремленным куда-то поверх камеры. Я был похож на гимназиста, которого заставили позировать для классной доски, но в то же время в этом лице была серьезная сосредоточенность, хоть вешай на доску почета начинающих адвокатов.
— Ну как? — спросил Штерн, с интересом вглядываясь в мою реакцию.
— Отлично, — сказал я искренне. — Даже лучше, чем я ожидал.
— А то! — Он самодовольно усмехнулся. — Говорил же, что из покойников делаю живых. А из живых — почти что героев. С вас три рубля.
Я расплатился. Он пересчитал монеты, спрятал их в карман жилета и вдруг подмигнул.
— И знаете что? Когда вас будут разыскивать по этому паспорту, а судя по вашим делам, это лишь вопрос времени, вспомните, что умеете прилично выходить на карточке. Это, знаете ли, редкость. Идите с богом. И не теряйте лицо, ни в переносном, ни в буквальном смысле.
Я вышел на улицу. Внезапно визит к фотографу принес даже много больше, чем я ожидал. Историю, которую он мне рассказал из своей лаборатории, в суде не предъявишь, но где-то эта коллекция существует. А значит, ее можно найти. На последний вопрос Штерн мне не ответил, так что не знаю, запечатлен ли там Кузнецов. Но ответ на этот вопрос я узнаю, когда найду фотографии.
Я неторопливым шагом направился в сторону конторы, но, не дойдя до своего перекрестка передумал. Сидеть там сейчас — это тратить драгоценное время. С Сергея Аполлоновича станется загрузить меня бесполезной работой по самые уши, и я не успею до суда собрать свидетельские показания, которые свяжут Сычева и Никифорову. А также не найду что-то, что не позволит Сергею Аполлоновичу рассмотреть дело Никифоровой по ускоренному сценарию. Начну, пожалуй, с Ксанфа, до него идти ближе всего. А потом — в «Волжский берег».
Всю дорогу до «Волжского Парадиза» я не переставал думать об этой коллекции. На самом деле, это было очень похоже на Сычева, он склонен к драматическим эффектам. Но при этом он достаточно умен. А хранить при себе такое «сокровище» — это подвергать себя нешуточной опасности. Значит его коллекция где-то в безопасном месте. В доме на Марьином спуске? Хм… Фотограф ничего не говорил о том, что Сычев приходил с кем-то еще. Ну, кроме своих героев. Он мог и умолчать, конечно, но мы с Митяем попросили ДВА отпечатка. А он рассказал только про одного человека.
Или?
Я резко остановился и чуть не хлопнул себя по лбу. Дородная баба с корзинами чуть в меня не врезалась, но я даже не обратил на это внимания.
Дом!
Со всеми делами последних дней, у меня совершенно вылетело из головы, что у Сычева в Рыбачьей слободе имелся дом с лодочным сараем и черт знает чем еще! И до сих пор я так и не озаботился тем, чтобы сходить туда и все осмотреть.
«Как там сказал фотограф? — подумал я, усмехнувшись. — Начитались Габорио? Вот-вот… Прямо деревенский детектив…»
Озарение было таким резким, что я чуть было сразу не повернулся и не припустил в сторону Рыбацкой слободы. Но вовремя себя одернул.
Дело Сычева пока что терпит. У него будет уголовный суд, дата пока что не обозначена, досудебное расследование в процессе. А вот Дарью могут отпустить со дня на день, стараниями Сергея Аполлоновича.
Кофейня Ксанфа уже жила своей утренней жизнью. Из трубы над крышей лениво вился дымок. Окна запотели изнутри, и сквозь них угадывался теплый, колеблющийся свет керосиновой лампы.
Я вошел, когда колокольчик над дверью звякнул особенно резко в утренней тишине. В зале было пусто и темновато, только у стойки горела лампа, да в дальнем углу, за плюшевой портьерой, бормотала механическая шарманка, которую Ксанф заводил по утрам для собственного удовольствия. Пахло свежемолотым кофе, ванилью и сыростью не до конца протопленного зала.
Сам Ксанф стоял за прилавком, протирая медный кран кофейной машины куском замши. При моем появлении он поднял глаза.
— Доброе утро, — сказал я, и присаживаясь на высокий табурет у стойки. — Рановато я, не обессудьте. Дело спешное.
Ксанф ответил не сразу. Он не торопясь сложил замшу, убрал ее под прилавок и лишь затем поднял взгляд, Он смотрел, как человек, который не понимает ни слова.
— Кофе? — произнес он с сильным акцентом, будто впервые видел героя. — Или чай? С утра хорошо — кофе, ячменный, с молоком…
— Да хоть и ячменный, — кивнул я. — Только вы мне его потом нальете. А сейчас я хотел бы поговорить.
Ксанф склонил голову к плечу и развел руками:
— Не понимай. Я есть простой грек. По-русски мало-мало.
— Бросьте, Ксанф, — сказал я спокойно, но с нажимом. — Я слышал, как вы спорили с приказчиком. Очень даже по-русски, и без всякого акцента. Так что давайте обойдемся без цирка.
Ксанф на мгновение замер, затем выпрямился. Лицо его из утрированно-непонимающего стало собранным. Он нехорошо усмехнулся.
— Ну, допустим. Допустим, я понимаю. Но говорить с вами не о чем. У вас нет повестки, нет полицейского чина, нет даже жандармской бумажки. Вы просто молодой человек, который приходит слишком рано и слишком много думает о себе. — Он взял с полки чашку, смачно сплюнул в нее и протер фартуком. — Я занятой человек. Приходите позже, когда откроются.
Я не сдвинулся с места. Вместо этого я выложил на стойку две фотографии. С них смотрели Дарья и Сычев. Без ретуши и без привычного лоска. Дарья была с растрепанными волосами и запавшими глазами. Сычев в арестантской куртке, с усталым и злым лицом.
Ксанф опустил взгляд, и рука его, державшая чашку, едва заметно дрогнула.
— Узнаете? — спросил я тихо.
— Нет, — отрезал грек, отворачиваясь к полке. — Мало ли лиц. У меня в зале каждый день десятки. Все сливаются.
— А вот и нет, — усмехнулся я. — Я своими глазами видел, как вы дважды имели с ними долгие и обстоятельные разговоры, как старые приятели.
Ксанф резко обернулся. Глаза его блеснули в полумраке.
— Это вы сейчас сказали. А я — нет. И при свидетелях — если они появятся — я скажу, что вы пришли в мой дом ни свет ни заря и угрожали мне.
— Я не угрожаю, — возразил я. — Я предлагаю вам сделку. Маленькую, честную. Вы подтверждаете, что знаете этих людей, что они близкие знакомые. Больше ничего. И вы даете согласие повторить это в суде, если потребуется. Взамен я не задаю лишних вопросов о том, откуда у вас в кладовой два ящика контрабандного рома.
Ксанф замер. Челюсть его сжалась так, что на скулах заходили желваки.
— Откуда вы?.. — начал он шепотом, но осекся. Про ром я сказал чисто по наитию. В подобных заведениях всегда имеется какая-нибудь контрабанда, здесь нет необходимости знать что-то достоверно.
— Неважно, — усмехнулся я. — Главное, что я знаю и молчу.
— Вы придумали про ром? — спросил он. — Вы ничего такого не знаете.
— Да, — легко согласился я. — Придумал. На юридическом языке такой прием называется «шантаж», что само по себе является преступлением.
— И почему я сейчас не должен выставить вас вон? — скривил губы Ксанф.
— Потому что вы их боитесь, — сказал я. — И потому что на самом деле даже рады, что я пришел.
Ксанф смотрел на меня, не мигая.
— Что-то мне подсказывает, что когда вы открывали свое заведение, вы вряд ли видели его притоном для жуликов, — сказал я. — Вот только таким людям, как эти, довольно сложно дать от ворот поворот.
— Откуда эти фотокарточки? — хрипло спросил Ксанф. — Они на них выглядят на себя… гм… не похожими.
— Из тюрьмы, — ответил я.
Ксанф закашлялся.
— Признайтесь, на самом деле вам бы хотелось, чтобы они там и остались, — сказал я. — И никогда больше не переступили порог вашего заведения. Контрабандный ром — это ведь ваш криминальный потолок, верно? На самом деле вам бы хотелось, чтобы это место оставалось приличным заведением, где самым скандальным делом была бы шумная попойка каких-нибудь студиозусов, а вовсе не местом, где аферисты обстряпывают свои темные делишки.
Лицо Ксанфа стало растерянным. Он поднял на меня глаза.
— Но… Допустим… — как бы с трудом проговорил он. — Допустим, я соглашусь говорить. Вы… тогда… гарантируете, что… Что они…
— Получат по заслугам, и им будет не до посещения кофеен? — спросил я. — Увы, я всего лишь тот, кого вы видите перед собой. Так что не могу ручаться за всю нашу судебную систему. Но я точно могу гарантировать, что будет, если вы промолчите.
Я сделал паузу, глядя Ксанфу прямо в глаза.
— Уже через несколько дней они покинут скорбные стены, в которых сейчас находятся, — жестко продолжил я. — И снова займутся своими темными делами. Такие как они пользуется страхом таких, как вы, чтобы оставаться на свободе. Им на руку ваше молчание.
Ксанф смотрел на меня тяжело. Потом медленно, не сводя глаз, налил из кофейника две чашки кофе, себе и мне. Другие чашки, не ту, в которую он плевал раньше. Отпил, поморщился.
— Кто вы такой? — спросил он глухо. — Зачем вам это?
— Затем, что эти люди погубили моего друга, — сказал я. — И затем, что они сейчас сидят там, где им место. Но чтобы они там и остались, мне нужно ваше слово. Всего одно слово, Ксанф. Скажите, что они близкие знакомые.
Ксанф поставил чашку и провел ладонью по лицу. Впервые за весь разговор он выглядел усталым, а не хитрым. Я положил на стойку лист бумаги и взял карандаш.
— Я запишу ваши слова с вашего позволения, — сказал я.
— Хорошо, — произнес он, глядя куда-то поверх плеча героя. — Слушайте и записывайте. Вы правы, я знаю этих людей. Дарью Павловну знаю года три, она приезжала каждый сезон, останавливалась то у меня, то в «Волжском береге». Сычев появился позже, с год назад. Они были близки. Очень близки. — Он понизил голос. — Ночью у них горел свет, и из номера слышался смех. Моя посудомойка Авдотья говорила, что видела, как он входил к ней в будуар в халате. Пьян, но не настолько, чтобы не заметить. Они любовники. Или притворялись. Для дела. Не знаю.
— Вы видели, как они принимали в номере других людей? — спросил я, записывая.
— Разных. Важных. Чиновников, купцов… — Ксанф замялся. — Но к ним не придерешься, все приличные господа. Только… — Он осекся.
— Только? — поднял бровь я.
— Только деньги у них были из разных рук. И они не раз мне платили, чтобы я закрыл глаза. — Он посмотрел на фотографии. — Но про криминальное не спрашивайте. Я не видел. Слышал, да, но не видел. В суде скажу только то, что видел: жили вместе, вели общее хозяйство, называли друг друга «друзьями».
— Понимаю, — я кивнул. — Большего я от вас и не прошу.
На самом деле, он уже сказал больше, чем я от него хотел. Свидетельство о том, что Сычев с Дарьей любовники может изрядно пошатнуть решимость Сергея Аполлоновича спасать Дарью. Впрочем, чужая душа потемки. Однако для судьи такой факт может значить много больше, чем простое свидетельство о том, что Сычев и Никифрова вместе захаживали попить кофе.
— Как часто они к вам заходили в последнее время? — спросил я.
— Несколько дней я их не видел, — сказал Ксанф. — Теперь я понимаю, почему. А раньше бывали у меня практически ежедневно.
— Всегда вместе? — уточнил я. — Или заходили по раздельности тоже?
— Вместе, — сказал Ксанф. — Иногда входили парой, иногда один приходил раньше, другой позже, а уже здесь встречались.
Я дописал и повернул лист к Ксанфу.
— Распишитесь. И припишите: «Согласен подтвердить сказанное в любом присутственном месте, если буду вызван надлежащим порядком». Этого хватит.
Ксанф взял карандаш, но остановился, прищурившись.
— А если я откажусь?
— Тогда я найду других свидетелей, — сказал я. — Вы точно не единственный, кто видел их вместе. Но не могу вам гарантировать, что они тоже промолчат на допросах. И не расскажут, какую удачную ширму для их афер вы предоставляли.
— Хватит, — хмуро буркнул Ксанф и взялся за карандаш. — Вы и так меня убедили.
Он медленно вывел витиеватую подпись с завитком, написал фразу про присутственные места.
— Вот, — он оттолкнул лист, словно он обжигал пальцы.
— Спасибо, — сказал я, забирая бумагу. — . Обещаю вам приложить все усилия, чтобы вы больше не увидели у себя на пороге этих гостей.
Я положил на стойку две медные монеты и пошел к выходу. У двери обернулся.
— Ксанф.
— Ну? — буркнул тот, не глядя.
— Отличный кофе, — улыбнулся я. И Ксанф немного вымученно, но ответил на мою улыбку.
Первая добыча получена. Хорошая добыча, но недостаточная. Подгоняемый охотничьим азартом, я почти бегом помчался к гостинице «Волжский берег». Убедить персонал показать мне журнал регистрации будет делом непростым, но попытаться стоило. Свидетельских показаний одного Ксанфа все же недостаточно, а вот выписка из официального журнала, как дополнение к его словам, и, при удаче, к словам портье или горничной, будет гораздо более весомым аргументом.
Я вошел через боковую дверь, которой пользовались курьеры и прислуга, и оказался в узком коридоре, ведущем в фойе. Гул голосов донесся до меня раньше, чем я вышел из-за угла.
В фойе разыгрывалась сцена.
Высокая, сухопарая дама в синем дорожном платье стояла посреди вестибюля, сжимая в кулаке ридикюль, и кричала. Кричала она на смеси немецкого и русского, причем русские слова давались ей с трудом и оттого звучали особенно яростно.
— Это есть невозможный! Невозможный! — выкрикивала она, обводя взглядом съежившегося портье, швейцара и какую-то перепуганную горничную, застывшую с подносом в руках. — Я ехал в ваш город, потому что мне говорили, что у вас есть порядок! Порядок! А теперь у меня украсть бриллиант! Брошь! Ожерелье из моего саквояжа! Я требовать полицию! Я требовать допрашивать! Немедленно!
Умер с гитарой под рёв стадиона, но очнулся с ней же в переходе. В груди больное сердце, в кармане ноль. Но моя легенда еще запылает, я покажу настоящий рок-н-ролл!
https://author.today/work/645717