Митяй схватил меня за рукав.

— Стой! — прошептал он. — Свет. Видишь? Слабый, но есть. Черт, я знал, что не надо было сюда соваться без Германа Петровича. Если там кто-то есть — мы покойники. Или того хуже — свидетели.

Я прищурился. Действительно, в щели между ставнями сочилось какое-то мерцание. Но цвет его был странный, бледно-зеленоватый, дрожащий, как гнилушка в лесу.

— Спокойно, Паша, — тихо ответил он. — Смотри внимательно. Это не лампа и не лучина. Это фосфор.

Митяй перекрестился.

— Тьфу ты! Какая разница, фосфор, не фосфор! Может, там сам нечистый свои чертежи чертит!

— Нечистый, — усмехнулся я, — обычно не арендует дом в Рыбацкой слободе. И не платит за фосфор. А вот Сычев платит. Помнишь, Мейер рассказывал про его «туманные картины» и светящиеся краски? Это его почерк. Театральный. Пойдем, глянем.

— Аркадий, побойся бога! Ну куда глянем? А если он там?

— Сычев сидит в тюрьме. Ты же сам его видел в камере. Не мог он сбежать. А если там кто-то из его людей, не беда. Мы только посмотрим и уйдем. Я обещал, ничего не трогаем.

Митяй поколебался, но любопытство, смешанное с профессиональным азартом, взяло верх. Мы подкрались к окну и по очереди заглянули в щель.

Внутри было полутемно. Лишь в дальнем углу, на столе, светилась банка, от которой и исходил этот зеленоватый свет. И в этом свете, чуть поодаль, покачивалась белая фигура. Она стояла неподвижно, но от сквозняка, гулявшего по дому, ее длинные одежды слегка шевелились.

Митяй отшатнулся так резко, что чуть не упал.

— Видал⁈ — выдохнул он, хватаясь за фонарь. — Это покойница! Не иначе, как утопленница! Говорят, тут в прошлом годе баба себя порешила! Сычев не просто мошенник, он еще и некромант! Уходим, Аркадий! Немедля уходим!

Я снова заглянул в щель и покачал головой.

— Митяй, вспомни, с кем мы имеем дело! Это же Сычев! Ты забыл «Явление Анны во плоти»? Забыл тросы, воск, парики? Никакая это не утопленница, а манекен. Или, в крайнем случае, наволочка на палке. Уверяю тебя, наш Сычев даже из острога продолжает играть для тех, кто слишком впечатлителен.

Митяй снова перекрестился, но уже не так поспешно. Потом плюнул с досады.

— Ладно. Смотри. Но ежели эта твоя наволочка начнет ходить, я первым делаю отсюда ноги.

Мы обошли дом и подошли к двери, выходящей во двор, к лодочному сараю. Дверь была новая, добротная, с недавно врезанным замком. Я осветил ее фонарем, провёл пальцем по металлической пластине.

— Видишь? Замок-то не старый. Значит, здесь не просто брошенное жилье. Кто-то запирает.

Митяй вздохнул, достал из-за пазухи небольшой кожаный сверток, развернул его. Внутри тускло блеснули отмычки. Он опустился на корточки и принялся за работу. Пальцы его двигались быстро и ловко. Я стоял настороже, вслушиваясь в ночные шорохи.

— Ну и как ты это делаешь? — шёпотом спросил я, чтобы снять напряжение. — Я думал, помощникам следователя положено бороться с такими умениями, а не применять их.

— Работа наша такая, — буркнул Митяй, не оборачиваясь. — Иногда приходится входить туда, куда не пускают. А закон не всегда поспевает за нуждой. Дядя говорит: «Сначала в дом, потом в бумагу». Вот и входим. — Он сделал едва уловимое движение, и замок щелкнул. — Готово. Открывай.

Я потянул дверь. Она отворилась с протяжным скрипом. Изнутри пахнуло сыростью, пылью и чем-то сладковатым, как ладан, смешанный с аптечной настойкой. Фонарь задрожал в руке, выхватывая из темноты контуры. Дощатый пол, стены с осыпавшейся известкой, ряды полок, заваленных какими-то банками, склянками, мотками проволоки.

Мы шагнули внутрь. Дверь за ними снова скрипнула и сама собой затворилась. Митяй вздрогнул, но промолчал. Я поднял фонарь выше.

— Ну и логово, — пробормотал Митяй, брезгливо переступая через охапку сломанных тростей. — Тут только привидения и не хватает. Впрочем, — он покосился на белую фигуру в углу, — оно уже есть.

Я подошел ближе и поднял фонарь. Белая фигура действительно оказалась манекеном. Грубо слепленным, но выразительным, в длинном балахоне, покрытом фосфоресцирующим составом. Он был подвешен на простом крюке, и от сквозняка слегка покачивался. Внутри пустого черепа, закатанного в марлю, поблескивали осколки стекла.

— Видишь? — тихо сказал я. — Обычная театральная кукла.

Мы двинулись дальше. Комната, служившая, видимо, главной мастерской, была завалена обрезками холста, мотками проволоки, деревянными рамами. На длинном столе у стены стояла спиртовая горелка, рядом — тигли с застывшим воском, кисти, баночки с красками. Тут же валялся наполовину собранный аппарат. Медная трубка, стеклянный шар, рупор на шарнире.

— Оборудование для спиритических сеансов, — догадался я, осматривая конструкцию. — Трубка, судя по всему, встраивалась в стену или в стол. Через неё «духи» шептали голоса. А шар нужен для световых бликов. Сычев, кажется, собирался что-то такое устроить, но не успел…

В этот момент мне вспомнился Горяинов и разговор с его возницей на постоялом дворе.

— Или он просто переезжал, — хмыкнул Митяй, кивая в угол.

Там, за старой лоскутной занавеской, стоял вместительный дорожный чемодан из плотной бычьей кожи. Крышка приоткрыта, внутри виднелись аккуратно сложенные костюмы, несколько книг с золочеными корешками, пачка иностранных газет.

— Готовил побег, — тихо сказал Митяй, проводя рукой по ремню. — И, гляди, карта пароходных линий. Румыния, Констанца. Значит, не врал Лизе. Или просто и себе, и ей одну сказку пел.

Мы уже хотели уходить. Поверхностный осмотр не дал ничего, что можно было бы приобщить к делу как прямую улику. Все здесь лишь косвенное: куклы, краски, постановочный реквизит. Сычев был осторожен. Он не держал в доме ни краденого, ни писем, ни записок с угрозами. Ничего, что подтвердило бы его преступную натуру в глазах суда. Не привидение же в суд тащить… Да и не стояло на нем подписи мастера, чтобы можно было доказать, что это именно Сычев делал.

Но у самой двери я вдруг остановился. Луч фонаря уперся в стену, заваленную рулонами холстов. За одним из рулонов, в самом углу, угадывался контур узкой двери.

— Погоди, — пробормотал я, отодвигая холсты. — Здесь чулан.

Митяй подошел, забрал у меня фонарь, посветил. Дверь была не заперта, лишь прикрыта. За ней открылась крошечная каморка без окна, шагов пять на четыре. Вдоль одной стены — грубый верстак, вдоль другой — полка с пустыми жестянками. На верстаке, в свете фонаря, блеснуло стекло.

— Ну и зачем мы туда полезем? — негромко спросил Митяй. — Места мало, а пыли как в склепе.

— Именно поэтому и полезем, — ответил я, протискиваясь внутрь.

В каморке пахло по-другому. Не химией и воском, а фотографическим проявителем, уксусной эссенцией и бумажной пылью. На верстаке лежали фотографические карточки. Вроде бы, разбросанные как попало.

Сначала я увидел стену. На ней, пришпиленная булавкой, висела карточка Лизы. Снимок был сделан, видимо, недавно. Лиза в сценическом платье Сусанны, с полуоткрытым ртом, глаза подведены, взгляд измученный и одновременно вызывающий. От карточки вниз, к верстаку, тянулась тонкая нить с бусиной.

А на верстаке, в круг света, легли десять фотографий. Митяй, заглянув через плечо, тихо присвистнул и осенил себя крестным знамением.

— Вот они! — почему-то шепотом проговорил я, и сердце заколотилось быстрее.

На всех снимках были мужчины, купцы, судя по окладистым бородам, глухим сюртукам и массивным перстням. Все они сидели в одном и том же хорошо знакомом мне кресле. Позы одинаковые: понурая голова, руки бессильно на коленях, в одной руке — бокал с темным вином. Выражения лиц похоронные. Глаза у всех открыты, но смотрят в пустоту, мимо объектива.

— А вот и Кузнецов, — прошептал Митяй. Сначала протянул руку к карточке, но потом отдернул. — Смотри, они как будто в порядке разложены… Вот этого я тоже знаю, это Сыромятников, по осени еще уехал, лавка так и стоит заколоченная. И этого… Так что же получается? Эй, не трогай! Ты же сказал, что мы оставим все, как есть!

— Подожди, Митяй, — я покачал головой. — Я думаю.

— Нечего тут думать, — отрезал Митяй. — Надо доложить Герману Петровичу, чтобы он пришел сюда с понятыми. Мы вряд ли все нашли, где-то тут явно что-то еще попрятано. И фотокарточки эти…

— Думаю, их надо забрать, — сказал я.

— Я так и знал, что ты… — зарычал Митяй.

— Погоди, выслушай меня, — я положил руку ему на плечо. — Ты где-нибудь здесь видел хоть что-то, что связало бы эту берлогу с Сычевым? Ну хоть что-нибудь, а? Письмо, документ, хотя бы завалящая записка, а?

— Не, — Митяй мотнул головой. — Но тут ведь много еще чего можно…

— Да ладно, признайся уже себе, ты же видел то же самое, что и я, — усмехнулся я. — Ничего здесь Герман Петрович не найдет. Ни бумаг, ни компромата, ни писем, ни планов мошеннических. Только эти фотокарточки.

— Так это и есть главная улика! — воскликнул Митяй.

— Улика чего? — хмыкнул я.

Митяй открыл рот. Потом сразу его закрыл и насупился.

— Вот, — усмехнулся я. — Этот Штерн мне рассказал про коллекцию. Да и то туманно и обтекаемо. А больше никому может и не сказать ничего, он тот еще жук. А что если, когда мы выйдем, сюда явится какой-нибудь сообщник и фотокарточки эти в печи сожжет?

— Какой еще сообщник? — насупился Митяй.

— Гипотетический, — фыркнул я. — Я это все к тому, что совершенно неважно, как именно попадут эти карточки к Герману Петровичу — с этого стола или из наших с тобой рук. Они что так, что эдак не доказывают напрямую причастность к чему-то Сычева.

— Ты хочешь их забрать, — утвердительно, без всяких вопросительных интонаций, сказал Митяй.

— Да, — кивнул я.

— Зачем? — прищурился Митяй.

— Мы с тобой опознаем всех, кого сможем, — сказал я. — По-нормальному, на свету. И поговорим с каждым, до кого дотянемся. Ладно, я поговорю. И постараюсь убедить их свидетельствовать против Сычева.

— Но Герман Петрович… — начал Митяй.

— Герман Петрович будет говорить как следователь, — перебил его я. — А они, если что, в глазах закона такие же преступники, как и Сычев.

— То есть, у него не получится их разговорить, а у тебя, значит, получится? — Митяй криво усмехнулся.

— Я в любом случае должен постараться, — сказал я. — И у меня больше шансов, согласись?

— Даже не знаю… — покачал головой Митяй. — Но ты точно собираешься отдать карточки?

— Точно, — уверенно кивнул я. — Ты же помнишь, что мы на одной стороне играем.

Митяй с минуту молчал, разглядывая понурые лица на фотокарточках. Потом посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Ладно, будем считать, что ты меня убедил, — сказал он. — Вот только…

— После суда Никифоровой отдадим, — сказал я. — Расскажем про это место и скажем, что забрали фотокарточки, потому что боялись, что их может сообщник забрать. Если что, вали все на меня, мол, это я тебя своим крючкотворством убедил.

Митяй коротко хохотнул. Я собрал карточки в той последовательности, в которой они лежали и сунул во внутренний карман. Фотографию Лизы трогать не стал. После этого мы тихонько покинули дом Сычева, заперев за собой дверь.

В это утро Сергей Аполлонович был в конторе, а не заперся в кабинете. Расхаживал между столами, заложив за спину руки. Он казался выше, злее, и даже пенсне сидело на носу как-то воинственно. Павел Ефимович навис над столом, у него даже волосы взмокли с самого утра.

— Это называется «оформлено»? — бросил Сергей Аполлонович, хватая со стола лист и поднося его к свету. — Вы, батенька, не в богадельне! У вас тут дата не проставлена, подпись размазана, а в третьем пункте и вовсе перескок с буквой. Кто вас учил так писать? Или вы за ночь разучились?

Павел Ефимович, бледный, с прилипшими ко лбу волосами, пытался вяло оправдываться.

— Сергей Аполлонович, помилуйте, я стараюсь… Но тут, знаете ли, одного помощника мало. Александр Сергеевич в больнице, Осип Григорьевич запропал куда-то… Некому даже чернила развести.

— Осип больше не придет, — отрезал Сергей Аполлонович.

Павел поднял голову, и на лице его отразилось сложное чувство, нечто среднее между облегчением и испугом.

— То есть как… не придет? — переспросил он шепотом. — А где же он?

— Вам это знать ни к чему, — сухо ответил Сергей Аполлонович. — И без него справлялись. И без него справимся. Извольте работать.

Я тихонько прошел на свое место и сел. Сергей Аполлонович и Павел Ефимович не обратили на меня внимания. Сергей Аполлонович снова взял какую-то бумагу, пробежал глазами и швырнул обратно на стол с таким видом, будто это была не жалоба, а дохлая крыса.

— Это переписать. Немедленно. И вот это переделать. Если через час не будет готово, пойдете в суд сами и объясните, почему у присяжного поверенного Емельянова помощники не умеют держать перо.

Павел суетливо закивал, хватаясь за листы. Пальцы его дрожали, и одна бумага, выскользнув, спланировала на пол. Он нырнул за ней, стукнувшись лбом о край стола, и тихо, сдавленно охнул.

И тут входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридоре послышался топот. В контору влетел мальчишка, тот самый посыльный, что приносил весть об аресте Дарьи Павловны. Он был без картуза, потный, с выпученными глазами.

— Сергей Аполлонович! — выкрикнул он с порога. — Мировой судья заседание объявил! Нынче! Сейчас! Меня послали доложить! Вы просили, чтобы сразу, как только! Вот я и примчался!

Он хватал ртом воздух, держась за косяк.

Сергей Аполлонович замер. Лицо его в одно мгновение побелело, потом на скулах выступили багровые пятна.

— Нынче? Мировой судья? — медленно переспросил он. — Но должно быть завтра. Или послезавтра…

— А вот сегодня-с! — мальчишка закивал, как болванчик. — Вчерась в ночи уже приехал из губернии, велел всех собрать, мол, дел накопилось, откладывать уже некуда!

Сергей Аполлонович метнулся к своей конторке, схватил портфель, раскрыл его, начал лихорадочно складывать бумаги.

— Павел… — он посмотрел на Павла Ефимовича и заскрипел зубами.

— Я сейчас же все соберу! — тут же вскочил я. — Письменный прибор, печать!

— Да сиди уже… — попытался отмахнуться Сергей Аполлонович, но я уже развил бурную деятельность, подхватил все нужные вещи и замер по стойке смирно рядом с дверью. По лицу Сергея Аполлоновича было понятно, что он не горит желанием принимать мою помощь.

— Сергей Аполлонович, а как же я? Мне тоже идти?.. — нервно дернулся Павел, почти с надеждой откладывая перо.

— Вы остаетесь! — резко бросил Сергей Аполлонович. — И попробуйте мне только не закончить то, что я велел. Если хоть одна клякса, пеняйте на себя. Аркадий…

— Я все приготовил! — с показным энтузиазмом заявил я.

— Ладно, — нехотя кивнул Сергей Аполлонович и сорвал с вешалки пальто. Мы выскочили на улицу, и Сергей Аполлонович торопливо закрутил головой, выглядывая извозчика. Но увы, на горизонте не было ни одного, так что он чертыхнулся сквозь зубы и помчался по улице практически бегом. С таким решительным и грозным лицом, что прохожие на всякий случай уворачивались. Я спешил следом, едва успевая.

Не доходя до Базарной, мы свернули в проулок, спугнув пару греющихся на пригревшем сегодня солнце кошек. Сергей Аполлонович, перескакивая через три ступеньки, влетел на крыльцо Народного дома. У самой двери приостановился, приосанился, натянул на лицо маску серьезной сосредоточенности. Шумно выдохнул и только после этого взялся за ручку.

Залом суда, или вернее будет сказать, камерой мирового судьи сегодня выступал большой зал народного дома. И было понятно почему, даже в этом просторном помещении было тесно. Лавки были забиты под завязку, а в дальней части зала толпились те, кому не хватило сидячих мест. Здесь были и любопытные мещане, и купцы с окладистыми бородами, и мужики в армяках, смиренно жующие краюху хлеба у дверей, и даже несколько дам в шляпках, оживленно шептавшихся меж собой. Запах дегтя, кислой шерсти и дешевого табака перебивался запахом сырых полов и мыла от недавней уборки. Суды в Заволжске любили, вон сколько народу сбежалось, несмотря на раннее утро…

Гул голосов, шарканье ног и тяжелые вздохи смешивались в один нестройный хор. Судья, Семен Парфенович Рыков, восседал за высоким, покрытым зеленым сукном столом, на массивном дубовом стуле с высокой спинкой. Он был грузен, краснолиц, с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами. Он был одет в форменный мундир с золотыми пуговицами. Цепь на его шее тускло поблескивала в свете лампы, хотя она была и не нужна при таком солнце.

Секретарь, сухой, как жердь, в поношенном сюртуке, с пером за ухом, монотонно выкликал по списку имена. Проверяли явку.

— Тимохин!.. Апраксина!.. Явка налицо?

Слева, у самого барьера стояли двое конвойных с саблями наголо, с ленивым равнодушием на лицах. А между ними — Дарья Павловна. На ней было темное дорожное платье, но помятое. Черные волосы, обычно ухоженные и блестящие, нынче были кое-как собраны в узел, из которого выбились неровные пряди. Лицо ее было бледным, а темные круги под глазами сразу же сделали лицо старше.

Сергей Аполлонович уже отвернулся, склонившись к Дарье Павловне, и до меня ему не было дела.

Я внимательно оглядел зал. Все переговаривались, обмахивались платками, кто-то лузгал семечки, пряча шелуху в кулак. Пробежав взглядом по лицам, я выбрал ту компанию, что казалась самой шумной и разбитной. Несколько приказчиков, пара молодых мещан в поддёвках и не в меру улыбчивый мастеровой с гармошкой на ремне. Они сидели плотной кучкой, пересмеивались, толкая друг друга локтями, и явно ждали не столько правосудия, сколько зрелища. Как поведет себя Сергей Аполлонович, я понятия не имел, раньше мне как-то не случалось видеть его «в деле». Митяй упомянул еще и про взятку, но для судьи репутация — дело важное, так что если я как-то и мог повлиять на исход дела Дарьи, так это спровоцировав шумиху.

Я пристроился с краю, почти вплотную к выбранной компашке, прижав письменный прибор к груди. От них пахло потом, махоркой и луком, и именно это было мне на руку. В такой толпе человек в сюртуке с канцелярским портфелем выглядит случайностью, а если и заметят, то решат, что подсел из-за тесноты.

— Ну что, господа, делаем ставки, кого первого? — громко, с хрипотцой спросил один из приказчиков и подмигнул соседу. — Уж не дамочку ли нашу, что под конвоем привели?

— Тише ты, Ванька, а то выгонят опять! — толкнул его второй, но глаза у самого горели азартом.

— А что сотворила-то хоть? Муженька на тот свет отправила, — поддержал мужик с гармошкой.

— Да будет тебе, когда это убивиц в мировом судье судили? — одернул его мастеровой. — Может, она и невиноватая совсем. На вид-то — чистая дама.

— На вид все они чистые, покуда платком не прикроются! — снова встрял первый приказчик. — А глаз-то какой! Ты видал? Как у волчицы. Даже сейчас, из-под конвоя, — ш-ш-ш, — он понизил голос, но не сдержал ухмылки, — так и жжёт. С таким глазом хоть в Сибирь, хоть на эшафот!

Компания загоготала. Я мысленно улыбнулся и и принял заинтересованный вид. Если дело примет ненужный оборот, эта публика способна поднять шум. То, что надо.

Тем временем судья Рыков пошелестел бумагами, строго глянул на публику и, подняв колокольчик, тряхнул им с видом человека, уставшего от балагана.

Я покосился на Емельянова. Он всё ещё был спокоен, даже поправил воротничок с элегантной неторопливостью.

Судья Рыков, пожевав губами и поправив пенсне, взял в руки толстую пачку дел, перетянутую бечевкой, и поднял ее над столом, взвешивая.

— Слушаются дела первой очереди, — объявил он. — По коим ответчики не явились. Решения будут вынесены без прений.

Публика недовольно зашевелилась. Кто-то из приказчиков рядом со мной разочарованно выдохнул и откинулся на спинку скамьи.

— Ишь ты, грошовые дела-то вперед сует, — буркнул усатый приказчик, — чтоб до обеда отстреляться.

Но тут поднялся Сергей Аполлонович.

— Ваше высокоблагородие, — произнес он негромко, — осмелюсь просить суд начать с дела моей доверительницы, госпожи Никифоровой. Караулу и конвою, полагаю, будет спокойнее, коли мы их долго не задержим.