В общем-то, ничего сверхъестественного в утреннем сборе городовых не было. Вроде даже их каждый день собирали на перекличку, и исправник проверял опрятность и трезвость личного состава. Просто я раньше так рано близ полицейского участка не бывал, так что мероприятия не видел.

Городовые строились в неровную шеренгу. Вид у них был сонный, шинели — кто во что горазд, у одного ус топорщился в сторону, у другого шашка висела криво, как селедка на веревке. Пахло махоркой, дегтем и казенной бумагой.

Я оказался вовсе не единственным зрителем. Вокруг толпился и еще кое-какой народец. Не то чтобы праздная публика, а так, свои. Будочники, проснувшиеся мастеровые, торговки, пришедшие с Верхнего базара, дворники с бляхами. Я облокотился о фонарный столб.

Вдруг из дверей вышел он, сам Афанасий Никитич, уездный исправник. Толпа притихла, городовые подобрались, заскрипели ремнями. Исправник был грузен, борода лопатой, фуражка сидела низко, над самыми бровями, что придавало ему вид сердитого филина. Он остановился, обвел строй тяжелым взглядом и заговорил.

— Здорово, орлы! — гаркнул он.

— Здравия желаем, вашсокбродь! — нестройно, вразнобой, но усердно ответили городовые.

— Слушайте сюда, — продолжал исправник, закладывая руки за спину и покачиваясь с носка на пятку. — Первое. Ледоход на носу. Нынче он припозднился, но от того не легче. Помните, что в прошлом годе было? Лед пошел ночью, зеваки на берег полезли, мостки снесло, пьяный купец Семибратов в прорубь угодил, еле вытащили. А главное, баржу с рогожей оторвало! Так вот! Бдительность усилить! Чтобы по берегу — ни-ни! Баб с корзинами не пускать, мастеровых с ребятишками гонять, пьяных вязать и в часть! Река — это вам не балаган!

Из толпы послышался тихий, но внятный шепоток:

— Ишь, развоевался… В позапрошлом годе самого-то его с горки на салазках снесли, а он теперь — «бдительность»…

Кто-то прыснул. Исправник резко обернулся, но не понял, кто именно, и только сердито крякнул.

— Второе! — он повысил голос, чтобы перекрыть смешки. — С первым же пароходом сверху, из столицы, прибывает к нам важный чиновник. Особых примет не разглашаю, но скажу прямо, лицо значительное. Жандармы лютуют. Нынче, после всех этих историй, — он многозначительно понизил голос, — сами понимаете… Не хватало нам в Заволжске покушения или прокламации какой!

При слове «покушение» толпа оживилась. Сзади меня мужик с коромыслом, от которого пахло кислой капустой, тихо спросил у соседа:

— Это что ж, опять кого-то взорвали?

— Да нет, — отвечал ему басом дворник, — губернатор, слыхать, только вчера за обедом в супе муху нашел. Теперь по всем уездам ищут злоумышленника.

— Муху? — удивился мужик. — Ну и дела…

— Поэтому, — гремел исправник, — жандармам не мешать! Куда пошлют, туда идти! Что скажут, то и делать! Увидите кого подозрительного — немедля в участок. И чтобы мне тихо было! Как в церкви! А не как в прошлый раз, когда на пристани из-за драки двух крючников чуть самого казначея в воду не столкнули!

Вдруг из строя городовых, с правого фланга, где стоял совсем молоденький, белобрысый, с оттопыренными ушами, раздался нерешительный голос:

— Вашсокбродь, а как же с ледоходом-то? Ежели пароход не пройдет? Лед-то, он, вон, стоит…

Исправник побагровел.

— Ты, Сидоров, совсем белены объелся⁈ Какой пароход при ледоходе? К тому времени лед унесет! Вчера с водокачки докладывали — затор ниже города, но вода прибывает по три вершка в сутки. Значит, к приходу парохода река будет чистая! А ежели нет — погоним тебя самого лед ломом колоть! Вместо ледокола!

Городовые засмеялись, но как-то подобострастно и недружно. Толпа загудела. Афанасий Никитич счел это признаком бодрости духа и подбоченился.

— Все, разойтись! Занимайтесь службой! И помните, у меня на все про все один ответ — высидка! А теперь марш по местам!

Городовые засуетились, закивали, начали расходиться — кто к базару, кто к переправе, кто в обход по переулкам. «Значит до ледохода и прибытия „его высокопревосходительства“ остались считанные дни», — подумал я.

— Ты что в такую рань здесь делаешь? — раздался за спиной голос Митяя. Я обернулся. Вид у приятеля был заспанный и помятый, будто он прилег на полчасика покемарить в чем был, и его только что подняли.

— Вообще к тебе шел, — честно ответил я. — А если точнее, то к твоему начальнику.

— К Герману Петровичу? — криво усмехнулся Митяй. — Не советую. Он со вчерашнего дня не в духе.

— Что так? — удивился я. — Две успешные операции почти разом, и не в духе?

— Так-то оно так… — протянул Митяй. — Только с Никифоровой этой одна сплошная головная боль выходит.

— Ну-ну, продолжай! — напрягся я. — Я же как раз поэтому зайти к нему и хочу. Что там за проблема?

— Да Емельянов твой… — Митяй сплюнул сквозь зубы. — Все так умудрился вывернуть, словно это Герман Петрович напортачил с задержанием. И дал настоящему преступнику улизнуть, а всех собак на Никифорову свесить, овечку невинную, которая ни сном, ни духом… И ходатайство подал, чтобы дело ее в мировом суде рассматривали, в ускоренном порядке.

— И что в суде? Удовлетворили ходатайство? — спросил я.

— То-то и оно, что да, — Митяй скривился. — И выволочку Герману Петровичу устроили за провокацию и профанацию. Мол, да тебя все на смех поднимут, герой нашелся, бабу изловил…

— Сильно, — я покачал головой. — Но суда же еще не было?

— Неа, — мотнул головой Митяй. — Наш мировой судья в Симбирск уехал по личному делу, так что все рассмотрения через три дня только начнутся. Так Емельянов пытался Никифорову из камеры вызволить, чтобы она, дескать, дома суда дожидалась. Мол, она законопослушная мещанка, никуда не сбежит.

— А Герман Петрович? — прищурился я.

— Ну, он уперся, конечно, — хмыкнул Митяй. — Там таки клочья летели, прямо ух! Емельянов слюной брызгал и ядовитые комментарии свои отпускал, мол, лучше бы настоящих преступников так охраняли…

— Значит, она все еще в камере? — уточнил я.

— Да, — кивнул Митяй. — Только толку с того? Герману Петровичу настрого запретили ее допрашивать. И следствие вести тоже. Мол, по правилам ускоренного рассмотрения, никакого судебного дознания быть не должно. А что мировой судья в Симбирск уехал, так это ничего не меняет. Порешили, что пусть будет и нашим, и вашим. Никифорова останется в камере, но Герман Петрович чтобы носа к ней не совал и расследованием не занимался. Эх, чую я, без взяток там не обошлось…

— Герману Петровичу следствие запретили, но нам-то с тобой нет, — усмехнулся я.

— А что мы успеем за пару-то дней? — вздохнул Митяй. — Нас с тобой и на порог-то никуда не пустят.

— Что-то ты приуныл, Митяй, — я похлопал приятеля по плечу. — Не спал что ли ночь? Очень даже многое мы с тобой можем. Например, добыть свидетельские показания, что Сычев и Никифорова работали в паре. Ты мне вот что скажи. Фотокарточки Сычева и Никифоровой делали?

— Делали, — кивнул Митяй.

— А можно их как-то заполучить? — спросил я.

— Ты шутишь? — Митяй хохотнул и хлопнул себя по лбу. — Если ты про это хотя бы заикнешься, Герман Петрович тебя с лестницы спустит! Чтобы он что-то из дела на сторону отдал…

— Тогда зайдем с другой стороны, — сказал я. — Фотограф у вас штатный или Герман Петрович пользовался услугами стороннего специалиста?

— Ты, ей-богу, с крыльца что ли утром упал? — фыркнул Митяй. — Не выспался я, а ересь всякую ты несешь. Фотограф у нас на весь Заволжск один единственный.

В памяти всплыла вывеска «Художественная фотография Г. Б. Штернъ» и нарисованный серебряной краской дагерротипный аппарат на треножнике.

— Штерн? — спросил я, хлопнув себя по лбу.

— Ага, он, — кивнул Митяй. — Слушай, я вообще выскочил на несколько минут, меня Герман Петрович за молоком отправил…

— Думаю, ничего страшного, если ты чуток задержишься, — я подмигнул. — Тем более, что мы с тобой собираемся работать в интересах следствия.

— Наорет, — обреченно сказал Митяй.

— Сначала наорет, потом похвалит, — усмехнулся я. — А молока на обратной дороге купишь.

— А я-то тебе зачем? — хмыкнул Митяй. — Дорогу до Штерна ты и сам найдешь. Только он в этот час, должно быть, спит еще… С лестницы нас спустит, и вся недолга.

— Митяй, пошевели мозгами, — подмигнул я. — Мне нужно убедить его сделать отпечатки фотографий из уголовного дела. А я для него кто? Какой-то неизвестный малолетка. А вот тебя он знает, как помощника следователя. Скажем, что срочно понадобились еще отпечатки. Рыкнешь для острастки, что, мол, если Герман Петрович сам придет, ему же хуже.

— А деньги? — возразил Митяй, но уже без прежнего пыла. — Так-то наше управление Штерну довольно щедро платит…

— Деньги с меня, — быстро сказал я. — Слушай, мы бы уже сбегали, пока спорим тут. Погнали уже, одна нога здесь, другая там. Сам же говоришь, времени у нас до возвращения мирового судьи. Если он сегодня вернется, то Никифорову нашу отпустит на четыре стороны и еще и в обе щеки расцелует.

— Ладно, убедил, — кивнул Митяй.

Фотоателье господина Штерна помещалось на углу Малой Посадской, в двухэтажном доме купца Гикина. Первый этаж занимала аптека провизора Кноблоха, второй — сам фотограф. Час был ранний, и ставни на окнах обывательских домов только начинали открываться. Заспанный дворник лениво скреб мостовую, и звук его метлы эхом отдавался в тишине.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице с выщербленными ступенями. Пахло кислой капустой, кошками и еще чем-то химическим, отдающим эфиром и аммиаком — верный знак, что мастерская рядом.

Я постучал трижды, уверенно, как будто в руках у нас был ордер на обыск. Тишина. Постучал еще. За дверью послышалось ворчание, шарканье, что-то упало и разбилось, раздалось немецкое ругательство, затем другое, уже русское, совсем непечатное. Наконец дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щель выглянуло заспанное лицо с всклокоченной рыжеватой бородой и пенсне, косо сидящим на носу.

— Не работаем! — прохрипел господин Штерн и попытался закрыть дверь.

Митяй ловко вставил ногу в щель.

— Григорий Богданович, дело государственной важности. Извольте впустить.

— Какое еще дело в восемь утра? Я спал! Я имею право спать! У меня творческая натура, мне нужен покой!

— Впустите, — повторил Митяй тоном, каким его дядя-исправник только что распекал городовых. — Или разговор будет в участке.

Цепочка нехотя звякнула, дверь распахнулась. На пороге в неописуемом халате — бывшем стеганом одеяле с прорезями для рук — стоял Григорий Богданович Штерн, единственный фотограф нашего города, человек лет пятидесяти, с лицом, выражавшим одновременно негодование и любопытство. Рыжеватые волосы торчали в разные стороны, ноги были обуты в разные шлепанцы, один кожаный, другой войлочный.

— Проходите, раз уж разбудили, — буркнул он, отступая. — Только ноги вытирайте. У меня проявитель стоит, свет не люблю. Слишком много света для эмульсии…

Комната была погружена в полумрак, но глаза быстро привыкли. Окна занавешены темной тканью, но один угол занавески отогнут, и через него в помещение лился широкий столб утреннего света. В этом луче стоял высокий деревянный треножник с фотокамерой — монументальным аппаратом красного дерева с латунными креплениями и кожаным мехом, сложенным гармошкой.

Вдоль стен тянулись полки, уставленные бутылями с химикатами, некоторые с наклейками на немецком и русском. Медный кювет для проявления, серебряный шар-отражатель, подвешенный на штанге. От душного и чуть сладковатого запаха слегка кружилась голова.

На дальней стене висели образцы работ фотографа: дамы в кринолинах, купцы с окладистыми бородами, дети в матросских костюмчиках, какой-то господин при эполетах. В углу стояла ширма с нарисованным пейзажем — аляповатые Альпы, озеро и лебеди, расписанные от руки, судя по дрожащей линии, самим хозяином. Тут же были декорации: колонна из папье-маше, кресло с резной спинкой, куда усаживали позирующих, бархатная портьера, лавровое дерево в кадке.

Сам господин Штерн опустился в кресло перед камином и закинул ногу на ногу, явив миру полосатую штанину из-под халата.

— Итак, господа, — произнес он, почесывая под бородой. — Что за дело, ради которого порядочному художнику не дают спать? И почему мой шлепанец левый, а не правый? Это вы его надели?

— Это вы сами, Григорий Богданович, — вежливо заметил я.

— Значит, я еще сплю и вижу вас во сне. Очень реалистичный кошмар. Сейчас ущипну себя и проснусь.

Он демонстративно ущипнул себя за руку, поморщился и вздохнул.

— У нас к вам, Григорий Богданович, дело деликатного свойства, — начал я, выждав паузу, пока поток его жалоб не иссяк. — И мы готовы щедро его оплатить.

— Щедро? — Он приподнял бровь. — Это слово я люблю. Но продолжайте. В моей практике «деликатное свойство» обычно означает, что кто-то хочет снять даму без одежды. Или господина без одежды, что хуже. В этом городе все какие-то извращенные.

— Не в этом дело, — возразил я, делая над собой усилие, чтобы не засмеяться. — Речь о фотографических пластинках. Точнее, об отпечатках.

— А, понятно. Порнографическая коллекция. Хотите карточки парижских красоток? Так я их не держу, у меня городское заведение, с меня исправник глаз не спускает!

— У вас есть снимки двух человек, — вмешался Митяй, вспомнив свою роль. — Которых вы снимали по поручению Германа Петровича, судебного следователя.

— Ах, вот отчего мне ваше лицо показалось знакомым! — всплеснул руками фотограф. — Это вы мне в участке кофий приносили, верно?

— Я здесь по поручению Германа Петровича, — стрельнув на меня глазами, быстро сказал Митяй. — Для дела нужно, чтобы вы сделали копии фотокарточек Сычева И Никифоровой.

Митяй сказал это без должной уверенности, за что фотограф тут же уцепился. Он прищурился и ткнул в Митяя пальцем.

— По поручению, говорите? — подозрительно проскрипел он. — А ну-ка покажите мне предписание! Или что там за документ вам выдают эти ваши судейские? Ордер?

— Господин Штерн, вы что, хотите продолжить этот разговор в участке? — Митяй попытался грозно свести брови, но фотограф уже закусился.

— Очень страшно! — он сделал большие глаза и постарался натянуть полу своего «халата» на полосатую штанину. — Если ты и правда явился сюда по поручению Германа Петровича, то в следующий раз ему скажи, чтобы он тебе в сопровождение городовых выдавал, а не этого юного прохвоста…

— Ладно, вы нас раскрыли. Мы не от полиции, — понизив голос, сказал Митяй. — Это просьба лично от меня. И от господина Голенева. Мы ведем частное расследование.

Господин Штерн откинулся в кресле и захохотал. Смеясь, он хлопал себя по коленям, отчего поднялась туча пыли из халата.

— Частное расследование! Ох, уморили! Мальчики начитались Габорио! Два гимназиста, один в отцовском пальто, другой в дядином сюртуке, идут на подвиг! Скажите еще, что вы наследники какого-нибудь состояния, а преступники — злые опекуны!

— Наследство ни при чем, — сказал я, выступая вперед. — Но расследование наше настоящее. И помощь ваша нужна нам по-настоящему.

— И в чем же эта помощь? — поинтересовался фотограф, перестав смеяться, но глаза его блестели злорадно.

— В вашей картотеке, — сказал я, — должны быть фотографии этих людей. Чтобы продолжить расследование, нам нужны отпечатки. Герману Петровичу приказали не заниматься этим делом, но эти люди — преступники. И если ничего не предпринять, то их очень скоро выпустят из тюрьмы.

Воцарилось молчание. Господин Штерн перевел взгляд с меня на Митяя, затем обратно.

— Очень интересно, — произнес он наконец. — А теперь послушайте меня, молодые люди. Если Герман Петрович узнает, что я выдаю его изображения посторонним лицам, без его согласия… — он развел руками, — то моя репутация будет погублена. А у меня, между прочим, жена-актриса в Казани, которая ждет денег! И гимназическая приятельница в Саратове, у которой муж держит трактир! И долги! Долги, господа, у меня тоже есть!

— Никто не узнает, — пообещал Митяй.

— Все так говорят! — взвизгнул фотограф. — «Никто не узнает, Григорий Богданович, всего два отпечатка, ваша судьба не пострадает». А потом оказывается, что карточка губернатора с любовницей расходится по всему городу, как семечки по ярмарке, и спрашивают с меня!

— Здесь другое, — возразил я. — Эти люди — преступники. Но если мы ничего не предпримем, то они могут уйти от наказания. Подумайте о том, что вы можете помочь разоблачить злодеев. И никто, клянусь честью, не узнает, откуда у нас эти снимки.

Фотограф молчал. Он перестал ерзать и шутить.

— Честь, говорите, — пробормотал он. — Честь — это хорошо. Но знаете ли вы, что вы просите? Это, молодой человек, называется нарушением профессиональной этики. И не только этики. Если дойдет до вашего дяди… — он покосился на Митяя, — то меня могут лишить разрешения на работу. А на что я буду жить? Снимать свадьбы задарма?

— Дядя не узнает, — тихо сказал Митяй. — И полиция не узнает. Это останется между нами.

— Ах, «между нами»! — передразнил фотограф. — Сколько раз я это слышал. Знаете, кто еще говорит «между нами»? Шулера в клубе приказчиков, когда заманивают простака играть по маленькой. А потом простак выходит без штанов. Это не аргумент.

— А если не бесплатно? — спросил я. — Мы заплатим.

— Сколько? — деловито поинтересовался фотограф.

— Пять рублей, — сказал я.

Он фыркнул.

— Пять рублей за предательство профессиональной тайны? Вы, юноша, дешево цените мою репутацию. Я вам не уличный дагерротипист, снимающий прохожих за двугривенный на ярмарке. Пять рублей! Смешно. За такую сумму я даже с лежанки не встану. И не встал, если вы заметили, я все еще мечтаю, чтобы вы ушли.

— Десять, — сказал Митяй.

— Торг неуместен, — отрезал фотограф. — Я не продаюсь. Мой архив — мой замок. Я его крепость. Идите вон.

Он встал, запахнул халат и с достоинством проследовал к столу, где стоял остывший самовар. Плеснул в стакан спитого чаю, но пить не стал — просто зачем-то помешал ложечкой, бренча по мутному стеклу.

Я оглядел стену с развешанными на ней фотокарточками. Некоторые были подписаны замысловатым вензелем Штерна. На некоторых значилась другая фамилия — Дортенберг. И с этих работ смотрели высоколобые профессора. Из разговора, манеры общения и всего окружения фотографа я почерпнул информации достаточно, чтобы у меня появилась идея, как можно переломить упрямство Штерна.

— Григорий Богданович, — начал я, не оборачиваясь. — Скажите, как давно вы фотографируете?

— Тридцать два года, — буркнул он. — Начал еще в Казани. Учился у мастера Дортенберга. Потом Москва, потом Нижний, потом это захолустье. А что?

— Тридцать два года, — повторил я задумчиво. — Это огромный срок. Вы, должно быть, знаете о светописи все. Вы не просто фотограф, вы художник. Ваш учитель Дортенберг, если не ошибаюсь, снимал для Казанского университета портреты профессоров. Это была целая эпоха. А вы здесь, в городе, где вас знают как человека, который снимает купцов на пасху и гимназисток с бантами. Это же трагедия, Григорий Богданович.

— Не трагичнее, чем у других, — проворчал он. — Хотя, признаю, иногда ночами я мечтаю о столичных выставках.

— А что если ваши фотографии помогут раскрыть настоящее преступление? — продолжал я, обернувшись. — Что если ваши снимки станут не просто карточками в архиве, а судебным доказательством, вещественной уликой? Представьте: в окружном суде присяжные разглядывают ваши фотографии. Прокурор поднимает их высоко, чтобы зал видел. И все газеты, все репортеры — «Саратовский вестник», «Казанский листок» — напишут: «Снимки, сделанные господином Штерном, помогли раскрыть преступление века». Ваша фамилия прогремит по всему Поволжью!

Он замер, не донеся ложку до рта. В глазах его что-то дрогнуло.

— Прокурор… суд… — пробормотал он. — Это, конечно, лестно. Но вы забываете, что у фотографа в провинции есть еще одна обязанность — молчать. Молчать и снимать.

— Молчать — да, — согласился я. — Но подумайте о другом. Эти двое скоро окажутся на свободе. Они рано или поздно придут к вам. Им тоже нужны документы, паспорта, фотографии. Придут к вам, как к единственному фотографу. Подумайте, что лучше — прислуживать им или помочь нам отправить их на каторгу, где им самое место.

Фотограф поставил стакан. Руки его заметно дрожали.

— Вы умеете убеждать… — произнес он, глядя на меня поверх пенсне. — У вас дар адвоката. Вы бы преуспели в столице. Но вы просите слишком многого. Я не святой, но у меня есть принципы.

— Принцип, который защищает преступников? — тихо спросил я.

Фотограф молчал. Долго молчал, так долго, что я уже думал, что он уснул. Но вот он поднялся, подошел к шкафу в углу, большому, из темного дерева, с множеством ящичков, и выдвинул один из них.

— За последнюю неделю я сделал только две фотографии для Германа Петровича, — сказал он. — Один был худощавый франт с дьявольскими усиками, а вторая — томная дамочка с лицом порочной мадонны…

— Григорий Богданович, вы нам невероятно помогли! — воскликнул Митяй.

— Я еще не согласился, — буркнул фотограф, глядя в открытую коробку. — Отпечатать копии — это уже соучастие в… в чем вы там участвуете? В частном расследовании, которое, между прочим, с юридической точки зрения очень сомнительная штука.

— Григорий Богданович, — начал я, — Нам очень нужны отпечатки. Только с ними мы сможем действовать дальше. И, поверьте, когда это дело будет раскрыто, вы не пожалеете. Вы будете гордиться.

— Гордиться, — повторил он. — Знаете, в молодости я мечтал снимать только то, что красиво. Пейзажи, натюрморты, красивых женщин. А снимаю паспортные карточки для городовых, купеческих вдов и преступников для уголовных дел. И вот теперь вы мне предлагаете гордиться тем, что я помогу отправить кого-то на каторгу.

— Да, — сказал я твердо. — Именно. Потому что справедливость важнее эстетики.

Фотограф посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел взгляд на Митяя. Затем на пластинки в коробке. И вдруг, совершенно неожиданно, расхохотался своим лающим смехом.

— Ох, господи! — воскликнул он, отсмеявшись. — Делать нечего! Так и быть. Будет вам два отпечатка. И денег не возьму. Потому что, если возьму, то это будет уже не помощь правосудию, а уголовщина, платить за нарушение доверия. А так… так это, считайте, я по доброте душевной, в порыве гражданских чувств. Глядишь, на суде зачтут. Или хотя бы в некрологе напишут: «Помог разоблачить преступников, несмотря на профессиональную этику». Только, чур, господа, никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не должен узнать, что эти снимки от меня. Клянитесь!

— Клянусь, — сказал я.

— Клянусь, — сказал Митяй.

— То-то же. Тогда ступайте в приемную, ждите. Только не топчите ковер! У меня ковер персидский, почти что настоящий. И не трогайте ничего руками. Везде химикаты. И закройте дверь плотнее. И не подглядывайте в окна. И вообще…

Он бормотал, уже скрывшись в темной комнате, служившей ему лабораторией. Через минуту оттуда донесся звон стекла, плеск жидкости и ворчание.

Мы с Митяем переглянулись. Он усмехнулся, покачал головой.

— Ловко ты его, Аркадий, — проговорил он. — Я уж думал, что я все дело испортил только.

— Без тебя он бы мне даже дверь не открыл, — усмехнулся я, хлопнув приятеля по плечу.

Через полчаса дверь лаборатории отворилась. Господин Штерн появился на пороге с двумя мокрыми листами фотобумаги в деревянных щипцах. Он торжественно встряхнул ими в воздухе.

— Готово! — объявил он. — Принимайте. Только имейте в виду, бумага еще влажная. Не кладите в карман, пока не высохнет. И не перегибайте. И не смотрите на свет слишком долго, а то выцветет. И…

— Спасибо, Григорий Богданович, — прервал я, принимая отпечатки. — Вы нас очень выручили.

— Вы, конечно, это запомните, — проворчал он. — А теперь уходите. У меня сеанс через два часа, нужно подготовиться. Придет купчиха Голованова с собачкой. Собачку буду снимать. Надеюсь, она не укусит. Меня в прошлый раз уже кусал бульдог, и я имел с ним беседу…

— Подождите, — прервал его я. — Еще только один вопрос очень конфиденциального характера.

— Ну? — нахмурился Штерн.

Надежды на полноценный ответ было мало, но я не мог пропустить мимо ушей его фразу про шулеров в Клубе приказчиков.

— Григорий Богданович, вы сказали одну фразу, которая не дает мне теперь покоя, — сказал я. — Вы упомянули о шулерах в клубе приказчиков… Скажите, это было для красного словца, пересказ слухов, или вы в этой истории лицо, лично заинтересованное?

Фотограф вздрогнул, потом замер и медленно повернулся ко мне.