Она вздрогнула, как от удара, и опустила глаза. Молчание затянулось. Я взял ее за руку и сжал пальцы.

— Анна, это важно. Очень важно. Не бойся, что я рассержусь. Говори как на духу.

— Да, — выдохнула она наконец. — Подписывала.

— Много раз?

— Несколько. Раза три или четыре.

По спине пробежал холодок нехорошего предчувствия.

— Когда это было?

— Первый раз… месяца три назад, кажется. Потом еще через месяц. И еще пару раз в последние недели.

Он заставил себя дышать ровно.

— Что это были за бумаги? Ты читала их? Что на них было написано?

Анна подняла на него растерянный взгляд.

— Я не читала, Аркадий. То есть… я пыталась, но там было так много слов, мелким почерком, и он торопил. Говорил, что это формальности, что нужно для опеки, для перевода каких-то сумм, для того чтобы меня не беспокоили кредиторы отца… Он всегда умел говорить так, что я чувствовала себя дурой, если начинала задавать вопросы.

Я медленно выпустил ее руку. В висках стучало.

— Анна, постарайся вспомнить. Эти бумаги были на плотной бумаге? С гербом? Может быть, с цветной печатью в углу?

Она наморщила лоб, силясь вспомнить.

— Да… бумага была плотная, сероватая. И внизу, кажется, стояла круглая печать, но я не разглядела. И еще там были напечатаны какие-то крупные буквы сверху… но я не помню какие.

— А слова «вексель» ты не заметила? Или «обязуюсь уплатить»?

Анна вздрогнула, и в ее глазах мелькнуло узнавание.

— Кажется, да… «Обязуюсь уплатить» — это точно было. Я помню, потому что мне стало не по себе, и я спросила его, зачем я должна обещать кому-то платить, если у меня ничего нет. А он засмеялся и сказал, что это просто оборот речи, что так пишут во всех деловых бумагах, и что мне не о чем беспокоиться.

Я закрыл глаза. Векселя. Не один, а несколько. Подписанные ею, скорее всего, на крупные суммы. И Морозов собирается учесть их в банке, получить наличные под залог ее подписи, а потом исчезнуть, оставив ее должницей перед законом.

— Аркадий, что это значит? — голос Анны дрожал. — Это очень плохо?

— Это значит, Анна, что ты подписала долговые обязательства, — ответил я. — Векселя. По закону ты теперь обязана выплатить суммы, которые в них указаны. А если не выплатишь, тебя могут посадить в долговую тюрьму. И хуже того: если Морозов пустит эти векселя в оборот через подставных лиц, а потом обналичит деньги, ты будешь выглядеть как его сообщница в афере с железной дорогой.

Анна побледнела.

— Господи… я не знала… я думала, что это просто бумаги…

— Ты не знала, — жестко сказал я. — И мы это докажем. Но сначала нам нужно понять, сколько именно векселей, на какие суммы и кому они переданы.

Я встал и прошелся по комнате, лихорадочно соображая.

— Ты помнишь, подписывала ли ты их на чистых листах? Или текст уже был напечатан?

— Текст был… кажется, напечатан. Я ставила подпись внизу, где было пустое место.

— А свидетели? Кто-нибудь присутствовал при этом?

— Один раз был Сычев. Он приносил бумаги. В другой раз — нет, только мы вдвоем.

Я остановился у окна, глядя на ярко освещенную улицу.

— Сколько раз, Анна? Вспомни точно. Это жизненно важно.

Она задумалась, загибая пальцы.

— Первый раз — под Рождество, он сказал, что я должна подписать согласие на временное проживание в его доме. Второй — в феврале, перед какой-то поездкой. Третий — в июле, когда он вернулся из Петербурга злой и сказал, что нужно переоформить какие-то бумаги. И еще один… в марте, когда мы только сюда приехали, но я уже не была уверена, что это вексель, а не что-то другое. Может быть, доверенность.

— Доверенность? На что?

— На право распоряжаться моим имуществом, кажется. Он сказал, что иначе не сможет защитить мои интересы перед банком.

Я тихо выругался сквозь зубы.

— Итого как минимум четыре векселя и одна доверенность. Это хуже, чем я думал.

Я повернулся к сестре и взял ее за плечи, заставляя смотреть мне в глаза.

— Анна, слушай меня внимательно. Морозов — не промышленник. Он аферист, который собирается выманить деньги у инвесторов, обещая построить железнодорожную ветку через наши земли. Он использовал тебя как пешку. Эти векселя, скорее всего его способ обналичить украденные средства. Ты станешь козлом отпущения, если мы не остановим его.

— Хотел бы я прямо сейчас забрать тебя отсюда и спрятать в доме Веретенникова, — вздохнул я. — Но увы…

— Веретенникова? — всхлипывая, переспросила Анна. — Смешного доброго старика? Предводителя уездного дворянства?

— Там я был бы за тебя спокоен, — грустно улыбнулся я. — Жаль, что придется отложить этот план. Если забрать тебя отсюда прямо сейчас, то Морозов поймет, что этот дом больше не является для него надежным убежищем, и тогда добраться до этих бумаг у нас вряд ли получится. Тебе придется остаться здесь и делать вид, что ничего не произошло. А я найду способ выкрасть или уничтожить эти бумаги до того, как он успеет их предъявить. Или мы докажем, что ты подписывала их под давлением и введенная в заблуждение. Но для этого мне нужны детали: имена свидетелей, места, где это происходило, любые мелочи. Он остался один. Прояви сердечность. Сделай вид, что ты на его стороне.

— И что-то у него вызнать про эти бумаги? — спросила Анна.

— Не перестарайся, — я покачал головой. — Просто веди себя естественно, чтобы он не совершил никаких лишних движений раньше времени.

Я вытер ее слезы платком. За окном раздался скрип телеги. Анна тихо охнула и бросилась к окну.

— Они возвращаются! — упавшим голосом пробормотала она.

— Мне пора, — я выскользнул за дверь, тихо закрыл задвижку и спустился по лестнице, уже слыша как внещняя дверь открылась, и в прихожей звучит зычный голос Морозова, указывающий что-то заносить. Половицы заскрипели под тяжелыми шагами как раз в тот момент, когда я прикрыл дверь в чулане, оказавшись в душной темноте подземного хода.

Инстинктивно мне хотелось поскорее добраться до люка и выбраться наружу. Но я притормозил рефлексы и остановился под самой крышкой. Сейчас, при свете дня, сад весь как на ладони. И достаточно будет беглого взгляда, чтобы обнаружить меня, выбирающимся из люка. Даже если я успею убежать, и меня не поймают, ход будет рассекречен. И что тогда предпримет Морозов, даже предсказать сложно. Так что придется дождаться темноты, прежде чем выбираться.

Я присел на угол кирпичной кладки. Что ж, на некоторое время это подземелье объявляется моим рабочим кабинетом. Раз уж мне не нужно никуда бежать, значит надо использовать это время для работы головой.

Итак, сейчас у меня имеется три разрозненных дела Сычева, Никифоровой и лже-Морозова. Последеее пока что крепко связано с Анной. Мне нужно объединить дела в единое целое, чтобы на суде этот процесс рассматривался по статье 924 уложения о наказаниях. А именно — за составление шайки для учинения нескольких преступлений. В мою пользу сейчас работает то, что оба дела — Сычева и Никифоровой — ведет один и тот же следователь, Герман Петрович. Морозов пока что остается на свободе… И это, пожалуй что, хорошо. До тех пор, пока я не придумаю, как можно вызволить векселя и доверенность, подписанные Анной. Даже не имеющие юридической силы, эти бумаги могут очень навредить моей сестре и выставить ее сообщницей.

Что ж… Идти мне следует не от личностей, а от вещей, бумаг и свидетелей. И связать дела Сычева и Никифоровой как две мошеннических схемы, связанные одной аферой. Прежде всего, нужно дать суду понимание, что эти двое были очень близко знакомы. Для этого нужны будут свидетели, которые видели их вместе.

Никиту и Жюля, как самых очевидных, можно сразу не рассматривать как надежных. Нужны отвлеченные лица. Я сам знаю как минимум два места, где Сычева и Никифорову видели вместе. Это «Волжский Парадиз». Его хозяин, грек Ксанф, на моих глазах общался с ними двумя дважды.

И второе — «Волжский берег», где они снимали два номера. Но портье и швейцар могли видеть их вместе.

И чтобы получить свидетельские показания, мне нужно поговорить с Германом Петровичем и заполучить у него фотографии этих двоих…

Снаружи раздались шаги. Кто-то, не скрываясь, шел по саду, судя по походке — дворник. Я услышал скрип двери в сарай, потом какой-то шум, потом дверь сарая захлопнулась, и шаги удалились.

Теперь бумаги… Здесь и проще, и сложнее. Выгодополучаетем по полису Карманова был обозначен Мазурин. Также Мазурин есть в расписке Кузнецова, которую тот получил в игорной комнате клуба приказчиков. И есть попугай Прока, который связывает Сычева с распиской, долгом и этим самым клубом. Проследить путь Проки можно через портного Миллера.

И тогда одна фамилия свяжет оба этих дела в одно, и их отправят на дознание. А Мазурина объявят в розыск. Чтобы запустить эту цепочку улик, мне нужно добиться от Кузнецова, чтобы он заговорил. Либо придется найти другого должника с такой же распиской. Их должно быть немало.

Таким образом, план моих дальнейших действий выглядит так:

Во-первых, нанести визит Герману Петровичу. Узнать, как у него обстоят дела, касаемо Сычева и Никифоровой и запросить фотокарточки.

Во-вторых, зайти в «Волжский Парадиз» и поговорить с Ксанфом.

В-третьих, зайти в гостиницу «Волжский берег» и отыскать сотрудников, которые работали там в тот вечер, когда мы с Никитой туда пробирались и подслушали переговоры с чиновником.

Постепенно свет, пробивавшийся сквозь щели, померк. На Заволжск опустился вечер. Я подобрался, прислушался. Ни шагов, ни постороннего шума. Медленно и осторожно я приподнял крышку люка и выглянул наружу. Сад был пустым и безжизненным. Только из окон дома падали отблески тусклого света. Видать, Пелагея пришла подавать постояльцам ужин. Я выбрался наружу, пригнувшись пробрался через щель между оранжереей и забором. Собака Сытиных глухо заворчала, но лай не подняла. Еще несколько шагов, калитка, и вот я снова на улице. Темнота еще была не кромешной, на площади фонарщик зажег почти все фонари, на крыльце Клуба приказчиков толпились шумные завсегдатаи. Я зашагал к дому, но по дороге вспомнил, что так и не зашел к Александру Сергеевичу, хотя обещал. Час еще был не поздний, но какие-либо действия по делу Анны мне все равно сейчас не предпринять. Это может насторожить Морозова.

Так что, не дойдя до дома, я свернул на Ильинку.

Я поднялся на второй этаж знакомого дома и потянул за ручку звонка у квартиры Александра Сергеевича. За дверью послышались торопливые шаги, легкая возня, и на пороге возникла Анюта.

Я увидел ее впервые и сразу понял, отчего Глафира Никитична так за неё болела. Девушка была худенькая, со строгим, почти иконописным лицом, на котором выделялись большие серые глаза и тонко очерченные, чуть прикушенные губы. Одета она была просто, но опрятно: тёмное платье, белый передник. В руке она держала полотенце, будто ее и вправду оторвали от какого-то хозяйственного дела.

— Здравствуйте, — проговорила она, чуть запинаясь. — Вы, верно, Аркадий Ильич?.. Прошу вас, проходите. Александр Сергеевич вас ждет.

Я шагнул в прихожую. Здесь все осталось по-прежнему. Та же вешалка, те же калоши у двери, та же ромашковая, едва уловимая сухость воздуха. Но появилось и новое. Из кухни пахло свежезаваренным чаем, печеным луком и чем-то сладким, сдобным. В комнате горела лампа под зелёным абажуром.

Александр Сергеевич сидел на диване, закутанный в плед. Не лежал, а именно сидел — прямой, с аккуратной повязкой на голове, сменившей прежние бинты. При виде меня лицо его оживилось, и он сделал движение подняться, но тут же поморщился.

— Сидите, ради бога, сидите, — я поспешно подошел и осторожно пожал его протянутую руку. — Вы, я вижу, уже воюете с болезнью по всем правилам.

— Болезнь сдает позиции, — он усмехнулся и показал на стул напротив. — Доктор аж головой качал. Рана затягивается много скорее, чем он предполагал. Говорит, теперь все дело в покое и регулярных перевязках. А покой у меня, как видите, под надежным командованием.

Анюта, прошедшая за мной, смутилась и принялась поправлять скатерть, хотя та лежала безупречно.

— Полно вам, Александр Сергеич, — тихо проговорила она. — Вы лучше чаю гостю налейте.

— Непременно, — он кивнул. — Анюта, будь добра, организуй нам вазочку того постного варенья из черноплодной рябины, что ты принесла от Глафиры Никитичны. Оно, скажу тебе по секрету, лучше всяких капель.

Девушка улыбнулась краешком губ и выскользнула на кухню. Я проводил ее взглядом и повернулся к Александру Сергеевичу.

— Я не помешал? Вечер, наверное, у вас по расписанию — настой, покой, сон…

— Покой и сон от меня не уйдут, — он отмахнулся. — А вот разговор с живым человеком — лучшее лекарство. Особенно когда есть что обсудить. Вы, говорят, тут таких дел наворотили, что у нас вся улица только о вас и судачит.

Он подался вперёд, и в его глазах блеснул тот самый живой, цепкий интерес, с каким он, бывало, слушал в конторе самых запутанных клиентов.

— Ну-с, рассказывайте. Про дворника Кузьмича, про его «расписку», про то, как вы его на каторгу сослали в воспитательных целях. Глафира Никитична заходила намедни, но она так размахивала руками, что я половину пропустил от смеха.

Я рассмеялся и начал рассказывать. Сначала вполголоса, потом все увлеченнее. О том, как мы с учителем Семёновым разыграли перед Кузьмичем сцену в стиле прокуратуры, как тот бросил топор и ввалился с покаянным видом, как хозяйка едва не задохнулась от сдерживаемого смеха. Александр Сергеевич слушал, не перебивая, только иногда вставлял: «А ловко!», «Ну-ну!», «Ох, шельмец!». Анюта неслышно вошла с чайным подносом, поставила на стол, но сама села на краешек стула и тоже слушала, не сводя с меня огромных, блестящих в полумраке глаз.

— А как вы ему про Сибирь-то живописали — неужели не перепугались сами? — спросил Александр Сергеевич, когда я дошел до самого драматичного места.

— Признаться, поначалу было не по себе, — я усмехнулся. — Но когда я представил, как этот детина вымогает у вдовы рубли, а у сироты — поклоны, весь страх как рукой сняло.

Анюта вдруг тихо, но очень твёрдо произнесла:

— Вы, Аркадий Ильич, за меня заступились, как за родную. Я вас уж и не знаю как благодарить. В церкви за вас молилась. И у Иверской свечку поставила.

Она замолчала, опустив глаза, и её щёки порозовели. Александр Сергеевич мягко кашлянул, пряча улыбку.

— Свечка — это хорошо, — сказал он. — Но вы, Анюта, ему еще варенья положите. Он, поди, с утра по городу носится, как заяц, ни сесть, ни поесть.

Я поблагодарил, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина, легкая, какая бывает только за вечерним чаем, когда люди уже не боятся молчать. Лампа тихо шипела, в печи догорали угли, за окном, в синих сумерках, проступали огни уличных фонарей. Я взял чашку, вдохнул запах чая с душицей, отпил. Анюта положила мне на блюдце горку тёмного варенья, и я, не удержавшись, съел ложку прямо так, без хлеба. По-домашнему, как бывало в детстве.

— А все-таки, — произнес Александр Сергеевич, откидываясь на подушки, — вы, Аркадий Ильич, растете. Из простого письмоводителя прямо-таки в присяжные поверенные на выезде.

— Слишком быстро бегаю для солидного юриста, — усмехнулся я.

— В нашем деле, друг мой, главное — не усидеть, — он вдруг серьезно посмотрел на меня. — Ох, как мне уже не терпится делом заняться! Раз уж я теперь здесь, может занесешь мне бумаги по делу Анны Захаровны?

Я переглянулся с Анютой. Она чуть качнула головой, но я и без этого понял, что рано.

— Александр Сергеевич, — я поставил чашку, — дело никуда не убежит, вы им обязательно займетесь. Но именно через недельку-другую, не раньше.

Он вздохнул, с шутливой досадой коснулся своей забинтованной головы.

— Умеете вы, молодой человек, обращаться с пожилыми юристами. Приходите и вместо сочувствия говорите: сидите, мол, досиживайте. Ну-ну.

Анюта поднялась, подошла к нему и ловко поправила плед.

— Вот и я вам то же говорю, Александр Сергеевич. А вы все спорите. Оттого и доктор сердится.

— Николай Степанович — деспот, — проворчал он, но видно было, что ворчит он любя. — А ты ему потакаешь. Ладно, ладно. Послушался. Но только до следующей среды. В среду я встану и дойду хотя бы до окна.

— До окна — можно, — милостиво согласилась Анюта, и в ее голосе послышалась строгая забота, с какой молоденькие сиделки говорят с капризными пациентами. — Только чтобы кресло рядом стояло, и в теплом пледе.

Я смотрел на них, и на душе у меня было удивительно тепло. В этой квартире, где еще недавно жило застарелое одиночество вдовца, теперь было уютно и по-домашнему. Фикус, который я недавно поливал, стоял посвежевший, с блестящими листьями. На подоконнике появился новый росток герани в горшочке.

Я засиделся до тех пор, пока Александр Сергеевич не начал клевать носом. Тогда я поднялся, поблагодарил за чай и, попрощавшись, вышел на улицу и направился домой.

Утро только еще занималось, когда в дверь флигеля робко постучали. Стук был тихий, неровный, будто человек сомневался, стоит ли тревожить. Но я как раз оделся и раздумывал, приготовила Анфиса уже завтрак, или еще нет.

Я открыл дверь. На пороге, кутаясь в серый шерстяной платок, стояла невысокая женщина лет сорока, с бледным, усталым лицом и темными кругами под глазами. В руках она сжимала узелок с чем-то съестным. А за спиной ее с бдительным видом маячил Игнат.

— Простите ради Христа, барин… Аркадий Ильич, — заговорила она тихо и быстро, кланяясь. — Я мать гришкина, Прасковья Егоровна. Гришутка говорил, вы велели к полудню в контору прийти. А я уж подумала, к полудню мне на поденку, никак не отпроситься. Вот и решилась спозаранку, пока хозяйка не хватилась. Уж не прогневайтесь.

— Полно, — я посторонился, пропуская ее внутрь. Кивнул Игнату, что, мол, все нормально. — Никакого греха в том нет. Проходите, присядьте. Утро, конечно, раннее, но для дела самое время.

Прасковья Егоровна вошла, стараясь ступать неслышно, и присела на самый краешек стула, пряча узелок под ноги. В свете свечи лицо ее казалось еще более измученным, но глаза живые и умные.

— Вы расскажите мне все по порядку, — попросил я, усаживаясь напротив и берясь за перо. — И не бойтесь, что говорите не так. Тут все важно: имена, года, кто что видел и кто что слышал.

Прасковья Егоровна вздохнула, поправила платок и начала — сначала сбивчиво, потом всё увереннее:

— Дом-то наш еще свекор мой покойный, Аким Прохорыч, строил. Своими руками, почитай, и ставил. Он у нас из государственных крестьян был, потом в мещане выписался. Дом тот в слободе, у Пятницкого спуска, о двух оконцах да с огородом. Свекор-то, упокой Господи, помер давно, еще до того, как я за Павла, сына его, вышла. А Павел мой… — голос ее дрогнул, — третий год как пропал. Ушел с артелью на барже до Астрахани, и с концом. Ни весточки, ни слуху.

Я записывал, изредка поднимая глаза.

— А Лукерья когда объявилась?

— По осени, аккурат как дожди пошли, — она поджала губы. — Явилась, как снег на голову. Она Павлу-то сестра двоюродная, дочь дяди Ермила. Только она уже давно в городе не живет, все больше по уезду мыкалась, а то и в губернию уезжала. И вот явилась. И говорит, будто Павел ей перед смертью дом отдал. А откуда про смерть-то узнала, не сказывает. Мол, люди сказали, что Павла нет, а раз он ей дом завещал, так, значит, съезжайте.

— А завещание? — я поднял бровь. — Она его показывала?

— Да какое там! — Прасковья Егоровна всплеснула руками. — Никакой бумаги у нее нет. Она все на словах. Говорит, Павел при свидетелях ей дом обещал. А свидетели то ли умерли, то ли уехали. И все у нее «люди добрые видели, люди сказывали». А сама уже у писаря выправила какую-то подорожную, что она, мол, наследница.

— Так, — я отложил перо и потер переносицу. — А вот скажите, Прасковья Егоровна, кто за дом городской налог платил? Есть ли квитанции?

Женщина оживилась.

— Так я и платила, барин! Как Павел пропал, так я каждый год в управу и ношу. У меня и квитанции в сундуке лежат. Я их берегу пуще глаза. Там, правда, неграмотная я, но мне сосед, дьякон от Пятницкой церкви, помогал читать. В бумагах тех написано: «с вдовы мещанской Прасковьи Егоровны Коноваловой за домовладение»…

— Вот как! — я подался вперёд. — Значит, в городских книгах вы значитесь как владелица?

— Выходит, так, — она неуверенно кивнула. — Только я в этих бумагах не сильна. Мне дьякон-то и говорит: «Ты, Прасковья, не бойся, это тебе за дом квитанция, значит, ты и есть хозяйка».

Я встал, прошелся к окну, за которым небо начинало сереть. Потом обернулся:

— Вот это, Прасковья Егоровна, и есть ваша главная защита. Если вы платили налог, да еще и в документах городской управы указаны как владелица домовладения, то Лукерье придется не просто болтать, а доказывать, что дом не ваш. А доказать это при живых платежных бумагах и без завещания почти невозможно.

— Правда? — в глазах Прасковьи Егоровны вспыхнула надежда. — Так что же мне делать-то?

Я вернулся к столу, подвинул к себе чистый лист и, обмакнув перо, начал писать.

— Я сейчас составлю прошение в городскую управу, — сказал я. — Суть такова: вы, вдова мещанская Прасковья Егоровна Коновалова, просите оградить ваше владение от неправомерных притязаний гражданки Лукерьи… как ее по батюшке?

— Да какая она гражданка, — фыркнула женщина. — Лукерья Ермиловна Томилина.

— Пусть будет Лукерья Ермиловна Томилина, — я продолжал писать. — Вы укажете, что дом принадлежал вашему свекру, затем перешел к вашему супругу, а после его безвестного отсутствия вы продолжаете платить подати и открыто владеть домом. А гражданка Томилина никаких прав на дом не предъявляла и документов не имеет.

Прасковья Егоровна слушала, затаив дыхание, и мелко крестилась.

— А еще вот что, — я поднял палец. — Если она снова явится и начнет вам угрожать, не вступайте с ней в перебранку. Скажите: «Поговорим через управу. Я бумагу подала». И все. А если полезет буянить — сразу к приставу. Поняли?

— Поняла, барин, — выдохнула она. — А сколько я вам должна? У меня, правда, с собой только…

— Уберите, — я мягко, но твердо остановил ее руку, потянувшуюся к узелку. — Ничего не надо. Считайте это благодарностью за то, что вы воспитали такого смышленого сына. Мы с ним в расчете. А бумагу эту я передам сегодня же писцу, чтобы заверил копию. И прошение в управе от вашего имени пусть зарегистрируют. Вот только расписаться вам надо. Крестик поставить. Сумеете?

— Крестик-то сумею, — она слабо улыбнулась. — Слава Богу, с малолетства приучена, где крест, там и я.

Я пододвинул ей лист и указал место. Прасковья Егоровна осторожно взяла перо и с величайшим старанием поставила кривой, но твёрдый крестик.

— Вот и ладно, — Аркадий присыпал чернила песком. — Теперь идите с Богом. И помните: никому, кроме как суду и управе, Лукерья теперь не страшна. А на словах — пусть хоть соловьём поёт.

Прасковья Егоровна поднялась, поклонилась и вдруг, неожиданно для себя самой, всхлипнула.

— Спасибо вам, барин. Век за вас молиться буду. И Гришутка пусть служит верно.

— Хорошо, — Аркадий чуть смутился. — Идите, Прасковья Егоровна. День начинается.

Когда дверь за ней закрылась, он ещё с минуту стоял у окна, глядя, как по размокшей тропинке, торопясь к слободе, удаляется ее худенькая фигурка.

И мысль о завтраке, которая меня занимала до ее прихода, как-то сама собой отошла на задний план. Потом поем. Перехвачу сейчас пару пирожков, которые со вчерашнего ужина припас, а сейчас побегу к Митяю. Глядишь, и успею переговорить с Германом Петровичем до начала рабочего дня, и не придется изобретать поводы, чтобы контору покинуть…

Я торопливо натянул сапоги и припустил к дому исправника. В городе сегодня было как-то слишком оживленно. А рядом с полицейским участком было серым-серо от шинелей городовых. Я замедлил шаг и свернул туда, чтобы узнать, что это у них за мероприятие ни свет, ни заря… В нашем небольшом Заволжске все важные дела так или иначе бывают связаны между собой, так что нужно держать руку на пульсе.

От автора:

Адвокат-решала вернулся в свои 20 лет с багажом опыта из будущего — и теперь ломает дикие 90-е через колено! Жестко, смешно, дерзко!

https://author.today/reader/622289/5947552