Он задыхался, голос его нервно дрожал, в нем зазвенели истеричные высокие ноты. На нас начали оборачиваться прохожие. Какая-то барышня с корзинкой фиалок прыснула в кулачок.

— Тише, Никита. — Я мягко высвободил рукав и придержал приятеля за локоть. — Ты сейчас наделаешь шуму на всю Базарную. Я все объясню. Только не здесь.

Никита закусил губу, и я увидел, как мелко дрожит его подбородок. Сейчас я смог его рассмотреть внимательнее. Он выглядел… плохо. Одежда осталась прежней, вот только сейчас она была несвежей, будто он вот прямо так и спал, в сюртуке и в пальто. На шляпе налипла солома и еще какой-то мусор, на манжетах и рубашке — грязные пятна.

— Хорошо, — процедил он. — Идем. Но если ты… если ты задумал какую-то игру за моей спиной, клянусь…

— Ничего подобного, — я покачал головой и свернул, было, в сторону «Волжского Парадиза», но Никита неожиданно уперся и повлек меня совсем в другую сторону. В низкую трактирную забегаловку с вывеской «Квасная». Внутри пахло кислым пивом, пареной репой и дешевым табаком. Народу в этот час было немного. Двое мастеровых у окна да пьяный отставной чиновник в углу, уткнувшийся лицом в тарелку с гороховым киселем. Я выбрал стол у дальней стены, подальше от ушей, и заказал графин кваса и горячих баранок.

Никита сел напротив, сцепив руки на навершии трости, и уставился на меня с видом прокурора, требующего немедленных показаний. Пальцы его подрагивали.

— Я слушаю, — сказал он тихо, и в этом тихо и с угрозой.

Я вздохнул, посмотрел на свои руки, сложенные на столе, потом поднял на него глаза и заговорил:

— Я не стукач, Никита, — сказал я. — И никогда им не был. Ты же знаешь, что я скорее повешусь на воротах опекунского дома, чем пойду к жандармам за подачкой. Но у меня тоже есть дела, которые не всегда выбирают место. И уж извини, что они оказались в таком неприятном соседстве.

— Но что ты там тогда делал? — Никита так резко подался вперед, будто хотел стукнуть меня головой. Я не отпрянул. С ним действительно неладно. Под глазами темные круги, кожа посерела. Он словно стал выглядеть на много лет старше за те несколько дней, которые мы не виделись.

— Общался с их стряпчим, — не моргнув глазом, выдумал я. И поморщился, как будто мне неприятно. — Ты же знаешь, что мой опекун затеял дело о моей эмансипации? Вот я теперь и собираю разнообразные бумаги. Ну вот и… после той истории из гимназии мне понадобилось взять у них справку о благонадежности. Не хочу об этом говорить…

Я чуть дерганным движением налил в глиняный стакан кваса, сначала Никите, потом себе. Никита молчал. Он вглядывался в меня с напряженным вниманием, и постепенно гнев в его глазах сменился облегчением.

— Черт… — выдохнул он наконец и откинулся на спинку стула. — Черт возьми. А я уж, признаться, бог знает что подумал. Прости. Прости, ради бога. Это все нервы. У меня последние недели такие, что я шарахаюсь от собственной тени. — Он нервно рассмеялся и провел ладонью по лицу. — А тут ты выходишь из этой… из этой ямы. И знаешь, в голове сразу: «А вдруг и его?..»

Он не договорил, но я и так понял.

— Забудем, — я подвинул к нему кружку с квасом. — Пей. Ты бледен.

Никита выпил залпом, поморщился — квас оказался резким, с хреном, — и поставил кружку на стол. Затем огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился ко мне:

— Ты даже не представляешь, до чего же все скверно. Он изчез.

— Кто? — спросил я.

— Сычев, — отрывисто бросил Никита и резко схватил меня за руку. — Ты помнишь, о чем шел разговор в «Волжском береге»? Помнишь того гостя? — Никита понизил голос до шепота и наклонился ко мне. — Я тогда не все тебе рассказал. Точнее, не рассказал главного. У меня был… проект. Не мой, не только мой, но я его довел до ума. Один важный господин должен посетить наш город….

Никита сжал мою руку с неожиданной силой.

— Я все просчитал, — продолжил он. — Маршрут, время, расположение караулов, даже где городовые меняются. Идеальный момент — на повороте у старой липы, где экипаж притормаживает. Окно второго этажа аптекарского склада. Пятнадцать шагов. Из хорошего штуцера — верняк.

Я молчал, но взгляда не отвел. И уже был почти уверен, о чем пойдет речь дальше.

— Я это не для себя, — продолжал Никита, выпустив мою руку и откинувшись на спинку стула. — Ты знаешь, для чего. Для дела. Для всех нас. Я собирал сведения, столько ночей не спал, чертил схемы, подкупал лакеев… И вот, когда все было готово, я совершил ошибку. — Он горько усмехнулся. — Я показал план Сычеву.

— Сычеву? — переспросил я, изобразив удивление, хотя прекрасно знал, к чему идет дело. Вот что это были за бумаги в том злополучном конверте, который Сычев подбросил на приеме.

— Да. Ему. — Никита бросил взгляд на дверь, в которую ввалился какой-то подвыпивший горожанин. — Он умеет слушать, черт его дери. Смотрел на меня с таким уважением, задавал вопросы, хвалил за точность. Говорил, что наконец-то видит перед собой настоящего борца, а не болтуна. Что он давно искал человека, который готов довести дело до конца. Он предложил свою помощь — связи, деньги, надежное укрытие. Я, как последний дурак, поверил.

Он замолчал, и тишина длилась долго. Новый гость принялся громко требовать пива.

— А утром, — продолжил Никита сдавленным голосом, — я проснулся с головой как чугунная гиря. Помню, что мы пили за успех. Много пили. А потом — провал. Очнулся у себя в нумере, уже в сумерках. На столе пустой графин, опрокинутая рюмка. И ни бумаг, ни карты, ни записной книжки. А Сычев растворился, как не было.

Он снова отхлебнул кваса, даже не поморщившись.

— Теперь я понимаю, что он сделал. Либо продал мой план жандармам, чтобы выгородить себя, либо… либо оставил себе, чтобы использовать позже, когда я буду не нужен. В любом случае меня ищут. Я это чувствую. Вчера возле моего дома крутился какой-то тип в гороховом пальто. Сегодня у трактира — другой, но взгляд тот же. Я не спал в своей квартире уже пять ночей. Ночевал где придется. У извозчика на сеновале, в ночлежке у реки, один раз в часовне, под лавкой.

Он коротко рассмеялся, и смех этот был похож на всхлип.

— А теперь слушай главное, — Никита снова подался вперед, и глаза его загорелись фанатичным огнем. — Я не отступлю. План остался у меня вот здесь. — Он постучал себя по виску. — Каждая деталь, каждое окно, каждый поворот. Я могу повторить его без бумаг. И я это сделаю. Даже если за мной следят, даже если Сычев предал, даже если жандармы уже знают мое имя. Я должен это сделать. Понимаешь? Должен.

Он схватил меня за плечи и встряхнул, словно пытаясь передать мне свою решимость.

— Мне нужен помощник, — зашептал он прямо мне в лицо. — Не на самом деле, не на выстреле. Просто прикрытие. Кто-то, кто постоит на углу, подаст знак, если что-то пойдет не так. Кто-то, кому я могу доверить… последнее слово. Если меня схватят, чтобы ты знал, где лежит штуцер и кому передать записку. Сможешь? Не сейчас, не говори ничего. Просто подумай.

Он отпустил меня и встал, пошатнувшись.

— Мне пора, — сказал он. — Нельзя оставаться на одном месте больше двух часов. Если решишь, приходи. Скажем, завтра в полдень у старой пристани, у третьего пакгауза. Я буду ждать. Если нет… — он осекся, махнул рукой. — Тогда прощай. И постарайся, чтобы тебя не видели рядом со мной.

Он сделал шаг к двери, но обернулся и облокотился руками на стол.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо произнес он. — Я до сих пор не знаю, кто меня предал. Может, Сычев. А может, кто-то, о ком я и подумать не мог. И от этого хочется то ли выть, то ли стрелять прямо сейчас, в этот дождь, в эту грязь… — Он не договорил, отпрянул и бросился к двери почти бегом.

Я долил себе кваса и разломил в пальцах баранку. Разговор с Никитой оставил у меня странное послевкусие. Я понятия не имел, насколько реальным был его план. И способен ли он привести его в исполнение. Но зато точно знал, где именно находятся сейчас его бумаги. Черту он еще не переступил. Просто вбил себе в голову, что должен это сделать, чтобы доказать… Проклятье! Я сжал пальцы, и баранка рассыпалась в ладони на мелкие крошки. Бывший однокашник Аркаши только что сообщил мне, что планирует убить человека! Но еще я видел в нем юного дурака, который собирается испортить себе жизнь навсегда. Себе и своей семье. И шансов спасти его у меня чертовски мало… Вот если только…

Я покинул «Квасную» и быстрым шагом направился в сторону пристани. Днем здание «Волжского берега» производило чуть менее роскошное впечатление, но это все еще была лучшая гостиница во всей губернии. Отец Никиты был в городе человеком известным и даже влиятельным. А Никита — его единственный сын и наследник. Ему восемнадцать, официально он еще несовершеннолетний. Вот только не для уголовного, а тем более политического суда. За то, что я собирался сейчас сделать, Никита вряд ли меня когда-то простит.

Я сообщил портье, что мне нужно поговорить с хозяином. Маявшийся от безделья портье проводил меня на второй этаж и указал на дверь с табличкой «Николай Карлович Кочкин». Кабинет помещался на втором этаже, окнами во двор, и был обставлен с давящей тяжеловесной роскошью. Темные дубовые панели, персидский ковер, массивный стол с бронзовым чернильным прибором. Над креслом висел портрет покойной жены хозяина, худощавой дамы с темными глазами, в которых угадывалось сходство с Никитой.

Кочкин-старший стоял у окна, заложив руки за спину. Он был высок, сухопар, с седыми висками и холодными серыми глазами, которые редко меняли выражение. Говорили, что он умеет считать деньги быстрее, чем его конторщики.

— Вы тот самый молодой человек, которого мой сын именует своим другом, — произнес он вместо приветствия. — Я вас помню. Вы приходили к нам в гимназии, на рождественские вечера. Кажется, вы тогда запустили хлопушкой в инспектора.

Я остановился посреди кабинета.

— Это был не я, — сказал я спокойно. — Но я взял вину на себя.

— Значит, вы умеете брать на себя чужую вину, — Кочкин-старший обвел меня взглядом с ног до головы. Его серые глаза смотрели на меня с холодным, оценивающим вниманием. — Это качество, которое я в людях ценю. Или опасаюсь. Зависит от обстоятельств. Итак, зачем вы пришли? Уверен, не затем, чтобы вспоминать гимназические шалости.

Я выдержал его взгляд.

— Я пришел поговорить о вашем сыне.

Кочкин едва заметно поморщился, как человек, услышавший предсказуемую фразу.

— О Никите? — Он отвернулся к окну. — Что ж, говорите. Вероятно, он снова ввязался в какую-нибудь историю? Должен денег? Оскорбил чью-то дочь? Вступил в тайное общество? У него богатый репертуар.

— Хуже, — сказал я. — Ему грозит каторга. Или виселица.

Кочкин-старший не шелохнулся. Только пальцы, сцепленные за спиной, сжались сильнее.

— Если вы пришли просить денег, чтобы выкупить его из очередной беды, то это бесполезно. Я уже дважды платил. В третий раз не стану. Мальчик должен наконец отвечать за свои поступки.

— Речь не о деньгах, — я шагнул ближе. — Речь о деле, которое уже у жандармов. О плане покушения. Ваш сын составил его, а люди, которым он имел глупость довериться, этот план забрали. Теперь жандармы знают о готовящемся покушении на важное лицо.

Теперь Кочкин-старший обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то темное.

— Покушение? — произнес он медленно. — Вы понимаете, о чем говорите? Это не кража коврижек с лотка. Это… политическое преступление.

— Именно поэтому я здесь. — я встретил его взгляд прямо. — Ваш сын прячется, ночует где придется. Но главное, он намерен осуществить план. Без бумаг, без сообщников, в одиночку. Он будет ждать меня завтра в полдень, чтобы я помог ему. Я не пойду. Но если его не остановить, он сделает это сам. И тогда уже ничто его не спасет.

Кочкин-старший долго молчал. Затем подошел к столу, тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы перед лицом.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он тихо. — Чтобы я запер его в подвале? Увез за границу? Сдал властям?

— Я хочу, чтобы вы спасли ему жизнь, — сказал я. — Есть способ. Единственный, который может сработать. Объявить его сумасшедшим.

Кочкин-старший поднял бровь.

— Поместить в лечебницу, — продолжал я. — Если жандармы уже завели дело и объявили розыск, это, возможно, бесполезно. Но если ваши связи позволят, если врачи подтвердят невменяемость… то его не отправят на каторгу. Его будут лечить. А это шанс. Тот самый, единственный.

— Вы предлагаете мне упечь сына в сумасшедший дом? — В голосе Кочкина-старшего впервые прорезалась эмоция. Горькая, почти издевательская усмешка. — И вы называете это спасением?

— Он выглядит безумным, — твердо сказал я. — Любой, кто увидит его сейчас, подтвердит. Он заговаривается, шарахается от теней, говорит о слежке, не спит ночами. Его речи лихорадочны и бессвязны. Если его задержат у пакгауза, он начнет рассказывать о плане, о предательстве, о человеке в гороховом пальто. И жандармы не увидят разницы между бредом и признанием. А если вы сумеете представить его как душевнобольного до того, как они его найдут, у него появится шанс.

Кочкин-старший поднялся. Он был бледен, и в его лице впервые проступило сходство с сыном. Та же острота скул, та же лихорадочная складка у рта.

— Вы требуете от меня чудовищного, молодой человек, — он обошел стол и встал напротив меня, возвышаясь надо мной. — У меня один сын. Один. И вы предлагаете отправить его к сумасшедшим? Запереть за решетку, пусть и больничную? Вы знаете, что делают с такими в наших лечебницах? Вы знаете, как там пахнет, как кричат за стенами?

— А вы знаете, как пахнет каторга? — тихо спросил я. — Или веревка?

Кочкин-старший вздрогнул и отступил на шаг. Впервые за весь разговор он отвел взгляд.

— Я не прошу вас любить меня, — продолжал я. — Я не прошу прощения за то, что пришел с этим. Я знаю, что это жестоко. Но ваш сын идет на гибель. Сегодня, завтра, через неделю, но он сделает то, что задумал. И тогда его не спасут ни ваши деньги, ни связи, ни даже губернатор. Единственное, что может остановить его, это стены лечебницы. И единственный, кто может устроить это так, чтобы не было скандала, вы.

Кочкин-старший молчал. Он стоял, опершись рукой о край стола, и смотрел в пол. Я видел, как тяжело он дышит, как на виске бьется жилка.

— Вы же его не знаете, — произнес он наконец глухо. — Вы думаете, я холодный деспот, который держал мальчика в ежовых рукавицах и требовал только успехов. Возможно, так и есть. Но я его люблю. Люблю с того самого дня, как он родился. Я давал ему все: лучших учителей, лучшие книги, свободу… слишком много свободы, как теперь понимаю. И что из этого вышло? Он возненавидел меня. Возненавидел все, что я построил. Он считает меня лавочником, торговцем, который не способен понять его высоких идей. А теперь вы говорите, что я должен смириться и… сдать его.

Он поднял глаза, и теперь в них было только растерянное отчаяние.

— Скажите честно, — голос Кочкина-старшего сорвался, — у него есть хоть какой-нибудь шанс? Хоть один? Если я не сделаю того, что вы предлагаете?

— Если он реализует план — нет, — я покачал головой. — Если его возьмут с планом в голове, но без бумаг, возможно, сошлют на поселение. Но вы знаете, как умирают на каторге. Ваш сын не выдержит и года.

Кочкин-старший закрыл глаза.

— Уходите, — прошептал он.

— Николай Карлович…

— Уходите, — повторил он сдавленно. — Я услышал вас. Идите.

Я помедлил, затем шагнул к двери, но остановился, положив руку на латунную ручку.

— Завтра в полдень, — сказал я негромко. — Если вы решитесь, пошлите людей к третьему пакгаузу. Он будет там. И он будет ждать, что я приду.

Я отворил дверь.

— Постойте, — раздалось за спиной.

Я обернулся. Кочкин-старший стоял все в той же позе, но теперь смотрел прямо на меня, и в его серых глазах была пугающая решимость. Совсем как у его сына меньше часа назад.

— Вы сегодня пришли и сказали мне то, чего я боялся услышать всю жизнь. Мой сын безумец. И, видимо, это я сделал его таким, — он медленно выпрямился. — Я сделаю то, о чем вы просите. Но Богом клянусь, если вы хоть в чем-то солгали, если это ловушка, если вы используете моего сына… я найду вас. И вам не понадобятся жандармы, чтобы исчезнуть.

Я выдержал его взгляд.

— Я не солгал, — сказал я. — И я не предам.

Кочкин-старший кивнул коротко.

— Тогда идите. И молитесь, чтобы вы были правы.

Я посмотрел на Волгу, уже частично освободившуюся от льда, но серые глыбы упрямо сковывали центр реки. Я поежился, поднял воротник и направился обратно в контору.

— Телегу! Живо! — услышал я знакомый голос и отскочил за черный ствол липы. Только сейчас сообразил, что выбрал дорогу мимо дома на Марьином Спуске. Без особой задней мысли, просто шел, куда ноги повели, а опомнился, когда почти повернул за угол. Но голос Морозова меня остановил. Я выглянул из-за дерева.

Морозов, в этот раз с бородой и пузом и в бобровой шубе, стоял на крыльце, нетерпеливо топая носком сапога. Телега выехала со двора. Морозов взобрался на облучок, поправил цилиндр и бросил короткий взгляд на окна второго этажа, где жила Анна.

Дворник щелкнул поводьями, телега скрылась за поворотом, и улица опустела. Я замер. Морозов с дворником только что уехали. Значит в доме осталась только Анна. И это отличный шанс поговорить с ней и узнать, не подписывала ли она каких-нибудь бумаг и спланировать, как ее вызволить.

Дорогу в дом я теперь знал. Правда, в этот раз пробираться придется при свете дня, без маскирующей темноты. Но сначала надо убедиться, что она все еще внутри. А то кто знает… Оставшись один, Морозов мог решить куда-то ее перепрятать.

Я сделал вид, что задумчиво прогуливаюсь, подобрал маленкий камешек и, прицелившись, метнул его в окно Анны. Камешек чиркнул по откосу и стукнулся о стекло с тихим, но ясным звуком: тук-тук.

Тишина. Ещё раз. Тук.

Может, спит? Или…

Но нет, через мгновение тяжелая портьера дрогнула. Я увидел, как белая рука осторожно отодвинула край ткани. Затем показалось бледное лицо.

Ее глаза расширились. Сначала радость, затем, мгновенно сменившая ее, паника. Она быстро отпрянула вглубь комнаты. Через секунду створка окна осторожно, со скрипом приоткрылась. Щель была совсем узкой, и в нее долетел её тихий голос:

— Аркадий? С ума сошёл⁈ Уходи немедленно!

Я подошёл ближе:

— Он уехал, Анна, — сказал я, подняв голову. — Дворник с ним. Я видел, как они свернули к пристани. У нас есть время.

— Какое время? — всхлипнула Анна. — Ты губишь и себя, и меня!

Я видел, как судорожно она сжимает пальцами край подоконника, как побелели костяшки.

— Нам надо поговорить, — тихо, но с нажимом сказал я. — А другого шанса может и не представиться. Прежний ход не раскрыли?

— Нет, — выдохнула Анна.

— Тогда жди, я скоро проберусь к тебе, — сказал я.

Пришлось выждать, пока мимо не пройдет неспешной походкой околоточный надзиратель с портфелем под мышкой. Медленно, стараясь не привлекать внимания, я двинулся вдоль дощатого забора. Свернуть у покосившегося флигеля, где на веревках сушилось чужое белье, пройти мимо колодца…

Днем идти было проще, но и опаснее. Тени стали короче, укрытий меньше. Собака за домом Сытиных, та самая, что глухо брехала в прошлый раз, теперь лежала у будки, настороженно подняв морду. Я замер. Пес, принюхавшись, снова уронил голову на лапы. Кажется, не признал чужака.

Сад днем был виден весь, до последней корявой ветки. Голые яблони, серые, в лишайниках. Под ногами жухлая прошлогодняя трава, местами пробитая острыми ростками. Я старательно наступал на плитки дорожки, чтобы не оставлять следов. Приблизился к оранжерее, которая днем производила еще более гнетущее впечатление. Крышку люка под кустом жасмина я нашел скорее по наитию. Взялся за кольцо, с силой потянул. Изнутри пахнуло запахом погреба и склепа. Не задумываясь, я спустил ноги вниз и спрыгнул, притворив люк за собой. Темнота показалась почти уютной. Днем она была не такой абсолютной, глаза быстро привыкли, и я различил контуры кирпичной кладки, уходящие влево, и тот самый поворот, который в прошлый раз чуть не заставил меня проползти на карачках.

Я двинулся быстрее, но все же осторожно. В конце лаза знакомый тусклый свет. Дверь, обитая жестью. Я толкнул ее плечом. Она приоткрылась вполовину, застряв на рассохшихся половицах, но щели хватило, чтобы протиснуться. Чулан под лестницей. Здесь пахло так же — золой, пылью, старым деревом.

С минуту я прислушивался.

В доме мог быть кто-то из приходящих слуг Сергея Аполлоновича. Или, оставшись один, Морозов мог привлечь кого-то из артели Панкратова.

Но в доме было тихо.

Я проскочил на второй этаж, нашел дверь Анны, открыл засов и шагнул внутрь.

— Аркадий! — сестра порывисто меня обняла, потом резко отпрянула. — Мне так страшно… Что случилось⁈

— Анна, я не знаю, сколько у нас времени, так что подумай и быстро ответь мне на один вопрос, — сказал я, глядя ей в глаза. — Ты подписывала какие-нибудь документы, пока была с Морозовым?

Она покачала головой, но вдруг замерла, прикрыла рот рукой, и глаза ее стали испуганными.