— Ты что здесь делаешь? — тихо спросил я — Я же велел сидеть у матери, не высовываться. Хочешь, чтобы тебя снова сцапали?

— Барин… Аркадий Ильич, — заговорил Гришка быстро, словно боялся, что его выгонят, не дослушав, — я все понимаю, только дело такое… важное. Я потому и ослушался. Я еще вчера приходил вечером, но только вас дома не было…

Лицо Гришки было бледным, а глаза лихорадочно блестели. Я открыл дверь своего флигеля и пропустил его внутрь. Запер задвижку. Гришка нетерпеливо потоптался, будто его распирало от того, что он хочет рассказать.

— Рассказывай, что там у тебя, — кивнул я.

— Я его видел! — выпалил Гришка. — Вчера еще днем. Только одет чисто, будто барин какой. Сюртук добротный, тросточка, сапоги начищены. Волосы, гляжу, прилизаны, бороденка подбрита.

— Кого его? — уточнил я.

— Ну, Штыря! — Гришка вытаращил глаза. — Того, что меня допрашивал ночью.

— Не спутал? — спросил я.

— Не спутал, барин, — Гришка решительно покачал головой. — Я его теперь до скончания века не перепутаю. И шёл он ходко, торопился, по сторонам не смотрел. Я и подумал, что-то тут неладно. Чего это разбойник щеголем вырядился?

— Следил за ним? — прищурился я.

— А как не пойти? — Гришка шмыгнул носом. — Поначалу боязно было, но злость взяла. Он меня за шкирку таскал, а теперь, думаю, узнаю, куда путь держит. И пошел. Он через слободу прошёл, потом мимо базарных рядов, и свернул с Мещанской в узкий проулок. Там дома-то все с высокими заборами, с улицы и не видать ничего. Я за угол прятался, потом к забору приник.

Гришка перевёл дух, и я жестом указал ему на табурет. Мальчишка присел, но говорил всё так же торопливо, глотая слова:

— Дошел он до дома нотариуса Кутяпова. Пошарпанный такой дом, не скажешь сразу, что там нотариус квартирует. Только если с проулка к нему подойти, то меня сразу бы заметили, так я через соседний проход пробрался, а там как раз окно приоткрыто. Я и заглянул.

Я слушал, подавшись вперед. Отругать бы Гришку за такую опасную самодеятельность, но ведь и впрямь важное что-то ухватил…

— И что ты услышал? — спросил он.

— Кутяпов, как только он зашел, из конторы своей всех выставил, — продолжил Гришка и покосился на сверток в моих руках. — Голос у него тихий, но мне все слыхать было. Штырь с порога говорит: «Дарью арестовали. Выполнять ее поручения сейчас опасно». Кутяпов сперва вроде не поверил: «Как арестовали? Кто? Недоразумение какое-то». А Штырь ему: «Нет, никакой ошибки. Своими ушами слышал. Емельянов к ней в участок помчался, защитничек…». И тут Кутяпов… — Гришка запнулся, прищурившись, словно силясь вспомнить в точности, — Кутяпов не расстроился, а наоборот. Он так это… с облегчением выдохнул. И говорит: «Что ж, туда ей и дорога. Значит, пора…». А потом как будто спохватился и добавил: «Ты вот что, голубчик, ступай к Морозову. Скажи ему эту новость».

Я положил пироги на стол, не отрывая взгляда от Гришки. С одной стороны мне хотелось оплеуху ему выдать, шпиону малолетнему, с другой — накормить и выдать премию за безошибочное чутье.

— А Штырь ему на это, — продолжил Гришка, — с кровожадностью такой, что аж страшно стало: «Припугнуть? Чтоб не мудрил?» А Кутяпов его осадил: «Никаких угроз. Будь сладким, как сироп. Понял? Не пугай. Нам с тобой не ссоры нужны, если хотим этого петушка ощипать. Ступай к нему и расскажи расскажи про Дарью. Только тихо».

— И что дальше?

— Штырь говорит: «Понял, сделаю». И зашагал к двери. Я уж думал, всё, конец подслушке, ан тут Кутяпов его окликает: «Не пугай, понял? Сычева наши люди отыскать не смогли, сгинул где-то. А если теперь и Дашка его пропала, то к кому, думаешь, он на поклон пойдет, а?» А Штырь тогда и говорит: «Голова ты, Кутяпа!» И вышел. Я еле успел от окна отползти, за бочкой схоронился. А Кутяпов ещё какое-то время по комнате ходил, насвистывал. Ей-богу, насвистывал, будто у него праздник.

— Да не смотри ты так на пироги, лопай давай, — сказал я.

— Так это же ваши, барин… — смутился Гришка.

— Я только что из-за стола, — усмехнулся я. — Сейчас еще компота тебе налью. Холодный уже, да все едино вкусный.

Гришка сцапал один из пирогов и вцепился в него зубами.

— Ты кому-нибудь ещё об этом рассказывал? — спросил я, когда он прикончил первый пирог и схватился за второй.

— Нет, — тот замотал головой. — Сразу к вам.

— Правильно, — кивнул я. — И никому не говори. И вот еще что… Ты бы по улицам не слонялся зря. Оставайся у меня, мамка тебя не потеряет?

— Не, — мотнул головой Гришка, и на лицо его словно тень набежала.

— Ну? — я скрестил руки на груди и прислонился к краю стола. — Что ещё?

Гришка вздрогнул и смутился.

— Да ничего, барин. Все я уж сказал.

— Врешь, — ровно ответил я, не повышая голоса. — У тебя еще до того, как ты про Кутяпова заговорил, лицо было такое, будто тебя что-то гложет. Случилось что?

Мальчишка заерзал, закусил губу.

— Да ну… Дело-то не барское. Пустое.

— Ничего не пустое, раз ты тревожишься, — я чуть смягчился, но не отвел взгляда. — Ты чуть головы не лишился, и боишься про семейное сказать?

— Мамка у нас одна. Батя два года как сгинул, — начал он глухо. — На барже ходил до Астрахани, да не вернулся. Так что мы втроем: мамка, я и Нюрка. Нюрке пять годков. Мамка белье стирает на постоялом дворе, я вот… — он мотнул головой, — подрабатываю где придется. Жили ничего, пока тетка Лукерья, сестра батина, не объявилась.

Я слушал внимательно, не перебивая.

— А тут вдруг на прошлой неделе является. Говорит, мол, батя ей перед смертью весточку передал, будто наш домишко ей отходит. Мол, за долги. А какие долги? Врет она все. Просто хочет нас выжить, дом ей приглянулся. И теперь, слышно, бумагу какую-то составила, через писаря у управы. И грозит, что нас с мамкой на улицу вышвырнет.

Гришка замолчал, стиснув картуз так, что костяшки побелели.

— А дом ваш? — спросил я. — На чье имя записан? Крепость есть?

— Дом-то еще дедов, — Гришка пожал плечами. — А бумаги… Да кто ж в слободе бумаги хранит? Все на честном слове. Дед при царе Горохе строил, ему, сказывали, и бумага была, да сгорела в пожар. А нынче поди докажи.

— Значит, и у тетки твоей бумаги нет, — подытожил Аркадий. — Если только она не подделала.

— Вот и я говорю! А она, змея, уже к приставу ходила, плакалась. И писарь ей за полтину какую-то выписку сделал. Теперь мамка ночами ревёт, боится, что и впрямь выгонят.

Я задумался. Дело, на первый взгляд, было простое, но, как всякое дело о собственности без бумаг, на деле могло обернуться затяжной тяжбой. Если дом строил дед Гришки, и семья жила в нем открыто, не скрываясь, более двадцати лет, то можно говорить о давности владения. А тетка, явившаяся ниоткуда с липовой весточкой от «бати», могла претендовать лишь на то, что сумеет доказать.

— Скажи своей матери, пусть завтра ранним утром ко мне придет, — произнес я. — Только пусть не боится. Никаких денег за это я с нее не возьму. Но пусть захватит все, что у нее есть: старые письма, квитанции, может, свидетелей вспомнит, кто знал ее свекра и отца.

Гришка часто заморгал, будто не верил своим ушам.

— Так вы поможете, барин?

— Помогу, — кивнул я и, чуть помолчав, добавил с легкой усмешкой. — Но с одним условием, впредь не лазить по ночам к разбойникам без моего ведома. Идет?

Гришка вскочил, едва не уронив табурет.

— Идет! — выпалил он, и его лицо расплылось в радостной улыбке. — Вот те крест, барин, все исполню!

В конторе меня встретила тишина. На вешалке одиноко висело пальто Павла Ефимовича. Осипа не было. В воздухе пахло сургучом, бумажной пылью и почему-то аптекой — не то ромашкой, не то валерьяновыми каплями.

Павел сидел за своим столом, согнувшись над толстым делом, и, кажется даже не заметил, как я вошёл. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, волосы стояли дыбом, а перо в пальцах дрожало. Перед ним высилась стопка бумаг с печатями, переплетенных бечевкой, а рядом лежала распечатанная казенная обложка с надписью: «По отношению губернского присутствия. Секретно. В собственные руки».

Я остановился на пороге.

— Павел Ефимович? — тихо позвал я.

Тот вздрогнул и поднял глаза.

— А, это ты, — выдохнул он, и перо выпало из его пальцев, оставив на бумаге длинную чернильную кляксу. — Слава богу. Я уж думал, опять посетители. Или того хуже Осип.

— Что у нас? — сказал я, проходя на свое место. — Случилось что?

Павел нервно оглянулся в сторону лестницы.

— Случилось, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Сергей Аполлонович с утра сам не свой. Прислал за мной Федьку ни свет, ни заря, дал вот это… — он с отчаянием указал на бумаги. — Велел к полудню составить опись и выписку по всем входящим. А я, Аркадий, я не могу! Тут же не простые прошения! Это, брат, не вексель и не наследство. Это отношение из губернского присутствия. По делу о казенных подрядах! О поставках для земской управы! Тут такие цифры, такие статьи, что у меня голова кругом идет.

Я посмотрел на бумаги. Они были испещрены казенными штампами, номерами, подписями. На полях краснели пометы начальников. В глаза бросились слова: «недостача», «казенный интерес», «подлог», «револьверные счета».

Я придвинул стул и сел рядом.

— Давайте вместе, Павел Ефимович, — сказал я спокойно. — Вдвоем быстрее. Что именно нужно?

Павел поднял на него полные слёз глаза.

— Да я и сам не пойму толком! Тут, видишь ли, надобно сверить реестры входящих и исходящих за прошлый год, выписать все места, где упоминаются суммы, проставленные по казенным счетам, и свести в одну ведомость. Вот, гляди: статья третья — поставка дров для уездного училища. Цифры сходятся? Сходятся. А вот тут, в примечании, добавочные расходы на перевоз. И по бумаге выходит одно, а по справке из управы другое. Где истина? А Сергей Аполлонович говорит: «Думай, Павел Ефимович, голова для того и дана».

Я взял один из листов, пробежал глазами. Почерк был казенный, убористый, но разборчивый.

— А если взять не по месяцам, а по числительным? — предложил я. — Свести все к копейкам и поглядеть, где образуется разница. В таком деле ошибки любят прятаться в мелочах.

Павел закивал, хотя по глазам видно, что не очень-то он и понял, что именно я предложил.

— Да, да! Именно! — торопливо сказал он. — Я так и думал, только боялся начать. Ты садись, Аркаша, садись. Вот тебе реестр. Вот тебе ведомость. Сверяй третью графу с девятой. Только ради бога, внимательнее! Это тебе не письма купчихам.

И мы погрузились в работу. Я водил пальцем по строкам, выписывал цифры, сверял с ведомостью, вычеркивал, снова сверял. Павел Ефимович, несмотря на дрожащие руки, постепенно оживал. Глаза его загорелись, он бормотал себе под нос, то хватался за счеты, то тыкал пером в бумагу.

Работа с цифрами хоть и требовала от меня внимательности, но не мешала думать.

Значит про арест Дарьи Морозов уже знает, если Осип-Штырь выполнил указание Кутяпова. Теперь осталось взять самого Морозова.

Вот только на чем?

Был, конечно, тот конезаводчик, у которого рыжеусый Морозов купил тройку орловских рысаков за поддельные бумаги. Если устроить им очную ставку, то…

Нет, ненадежно.

Выставят перед этим бесхитростным мужиком трех человек с наклеенными рыжими усами, сможет он верно указать на того самого?

Нет, тут надо хитрее. Разоблачение должно быть громким и стопроцентным.

И есть еще одна проблема — Анна. Сейчас она в руках у Морозова. И если его возьмут громко и с фанфарами, то она тоже может попасть «под раздачу», как сообщница. И чтобы вывести ее из-под удара, нужно сначала убедиться, что если устроить ее банальный побег и до времени спрятать у того же Веретенникова, то на суде не всплывет, что она подписала какие-то бумаги, и…

— Тут, ей-богу, пять копеек лишку! — воскликнул Павел.

— Где? А, это на переплет. Пометь, — кивнул я.

— Пометил. Дальше. Поставка овса для полицейской команды. У меня выходит сорок три рубля семнадцать копеек.

— А у меня сорок три ровно. Не сходится, — продолжил я.

По мере заполнения ведомости, до меня начинал доходить ее смысл. По началу показалось, что Сергей Аполлонович подсунул эти казенные бумаги Павлу, чтобы надолго от него отделаться, чтобы он грел голову и не лез в его дела. Но вообще подобными бумагами любили подкреплять крупные проекты. Вроде того же строительства железнодорожной ветки. Мол, смотрите, какие расходы несет казна из-за распутицы, непредсказуемости погоды и прочих неурядиц.

Документы были из управы.

Значит работу эту Сергей Аполлонович проводит вовсе не для Морозова, у которого никак не может быть к ним доступа. В отличие от городского головы.

Павел Ефимович откинулся на спинку стула и перекрестился:

— Готово, кажется. Ведомость сведена. Теперь только начисто переписать.

— Я перепишу, — предложил я.

Павел шумно и с облегчением выдохнул.

Я взял чистый лист, старательно расправил его и начал переписывать ведомость. Перо его скользило ровно, без клякс.

Похоже, Сергей Аполлонович пытается усидеть на двух стульях разом. Либо оказался последней крысой, сбежавшей с корабля Морозова.

Я дописал последнюю цифру, промокнул лист и подал его Павлу. Тот долго, с испугом и надеждой, всматривался в каждую строчку, шевелил губами, затем перекрестился еще раз.

— Ну, с богом, — прошептал он, направился к лестнице. Меня он не позвал, но пропустить такое я не мог и последовал за ним. У двери кабинета он остановился, еще раз посмотрел на меня и постучал.

За дверью послышался короткий, злой голос:

— Ну?

— Готово, Сергей Аполлонович. Сводная ведомость, — дрогнувшим голосом доложил Павел.

Дверь приоткрылась. В щели показалось бледное лицо хозяина. Он взял бумагу, скользнул по ней взглядом, потом перевел глаза на меня.

— Кто писал? — спросил он.

— Я, — ответил я.

Сергей Аполлонович помолчал. Потом кивнул.

— Пойдет, — сухо сказал он. — Просохнет, отнесешь все в управу. Все папки и эту ведомость. Лично в руки городскому голове. Скажешь, что от Емельянова.

И дверь снова закрылась. Щелкнул ключ.

Павел Ефимович, не веря своему счастью, опустился на стул и вытер лоб платком.

— Пронесло, — выдохнул он. — Слава тебе, господи.

Я усмехнулся. Бесхитростный Павел увидел в этой бумаге только сложный экзамен, не больше.

В управе в этот раз никаких сложностей не возникло. Здоровенная пачка казенных документов служила самым что ни на есть надежным пропуском, так что в кабинет меня пропустили без второго слова. И на улицу я вышел, когда время едва перевалило за полдень. Значит я вполне успеваю нанести визит в жандармское управление.

По большому счету, этот бедолага-инженер мне никто. Я даже имени его не знаю.

Но он в какой-то мере пострадал из-за меня, из-за всей этой интриги, частью которой я невольно стал. Фактически, он сейчас оказался на том месте, которое для меня подготовил Сычев. Понятно, что я не горел желанием с ним поменяться, но я не мог не попытаться вытащить его из этой передряги.

Жандармское управление помещалось в двухэтажном каменном доме на углу Соборной площади. Над входом висел выцветший герб, а у двери, вытянувшись, стоял часовой с эталонно-неподвижным лицом. Я подошел, стараясь ступать не слишком быстро и не слишком медленно, и поднялся на крыльцо.

Внутри пахло карболкой, сургучом, сапожной ваксой и чем-то кисловатым, как от мокрого сукна. Пол был натерт до зеркального блеска. В коридоре ни души, только за одной из дверей монотонно гудел чей-то голос, да из-за другой слышался скрип пера.

Я подошел к окошку дежурного. За ним сидел унтер-офицер с ровно подстриженными рыжими усами, Он поднял на меня глаза, и я заметил, как зрачки его сузились.

— Вам кого, господин? — спросил он, и голос его был подчеркнуто ровен.

— Я бы хотел навести справку об одном арестованном, — начал я, положив на стойку визитную карточку Веретенникова, которую тот предусмотрительно дал мне накануне. — Меня направил предводитель дворянства. Дело касается происшествия на приеме в городской управе.

Унтер мельком глянул на карточку, но не взял. Вместо этого он поднялся и, не сводя с меня глаз, вышел из-за своей конторки.

— Пройдемте, — сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приказ.

Он провел меня в небольшую комнату с высоким окном, забранным решеткой. У стены стоял стол, за ним стул. На столе графин с водой, стакан и толстая книга в темном переплете, похожая на журнал регистрации.

— Присядьте, — коротко сказал унтер и скрылся за дверью.

Через несколько минут в комнату вошел офицер. Тот самый, что был на приеме. Молодой, с бледным лицом и тонкими усиками. Только теперь он был без шинели, в мундире с иголочки, и от этого казался еще более официальным, как сошедший с плаката «Жандарм Его Императорского Величества».

— Ротмистр Селиванов, — представился он, сухо, но с легким наклоном головы, который должен был означать вежливость. — Вы по делу задержанного? Позвольте узнать ваше имя и род занятий.

— Аркадий Ильич Голенев, — ответил я. — Служу письмоводителем у присяжного поверенного Емельянова. Помогаю также предводителю дворянства по части бумаг.

Я отвечал спокойно, но чувствовал, как его взгляд, холодный и внимательный, скользит по моему лицу, рукам, по тому, как я сижу. Будто он не слушает, а и записывает в протокол.

— Вот как, — протянул он, усаживаясь напротив. — И что же вас интересует?

— Я хотел бы узнать, в каком положении находится задержанный господин, которого увели с приема, — недрогнувшим голосом проговорил я. — Мне поручено выяснить, предъявлены ли ему обвинения, и может ли его семья рассчитывать на свидание или передачу вещей.

Я говорил ровно, но внутренне напрягся. Слишком вежлив. Слишком внимателен. Обычно жандармы не тратят столько любезности на случайного просителя.

— Это похвально, — кивнул ротмистр, — но позвольте, откуда такое участие? Вы знакомы с задержанным?

— Нет, не знаком, — ответил я, не отводя взгляда. — Но предводитель дворянства, как лицо, отвечающее за порядок в уезде, считает, что всякое задержание должно быть обоснованным. Тем более что задержанный, насколько мне известно, не здешний, и у него могут быть покровители в Риге, где расположен его торговый дом.

Селиванов чуть склонил голову, будто обдумывая мои слова. Затем улыбнулся едва заметно, одними уголками губ.

— Вы, я вижу, человек осведомленный, — медленно проговорил он. — Не по годам. А скажите, вы были на приеме? Я что-то не припомню вас в списке приглашенных.

— Да, был, — ответил я. — Но не как гость, а по поручению присяжного поверенного Емельянова. Доставлял письмо господину Горяинову. Увы, я не имел чести попасть в список, потому что вошел уже после начала приема.

— И при этом упали, опрокинув поднос с глинтвейном, — добавил ротмистр, и улыбка его стала шире, но глаза остались холодными.

Взгляда я не опустил, но сердце все равно забилось быстрее.

— Верно, — сказал я. — Ковры в управе старые, а моя нога, видимо, слишком тороплива. Если это считается преступлением, прошу занести в протокол.

Я произнес это с легкой иронией, но так, чтобы не перейти грань. Селиванов хмыкнул.

— Преступлением не считается, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Но согласитесь, господин Голенев, странное совпадение. Вы приходите без приглашения, падаете, начинается суматоха, а затем оказывается, что у одного из гостей пропал конверт, который позже находят с содержанием, интересующим нас. И вот вы приходите сюда справляться об арестованном. Это, знаете ли, наводит на размышления.

Я понял, что наступил тот самый момент, когда одна ошибка — и я не выйду отсюда. Но я также знал законы и умел ими пользоваться.

— Господин ротмистр, — произнес я, слегка наклонившись вперед, — я понимаю вашу службу и ваше усердие. Но я пришел сюда добровольно, как законопослушный человек, чтобы узнать о судьбе задержанного. Если бы я имел злой умысел, разве я стал бы являться сюда собственной персоной? И разве я стал бы оставлять вам визитную карточку предводителя дворянства? Я мог бы написать анонимку, как это сделал тот, кто направил вас на ложный след.

Селиванов внимательно посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло.

— А вы полагаете, что след ложный? — холодно спросил он.

— Я полагаю только то, что мне поручено, — ответил я. — А поручено мне выяснить, есть ли против задержанного иные улики, кроме того злополучного конверта. Если есть, то я доложу Платону Ильичу, что дело серьезно, и он не станет вмешиваться. Если нет, то, возможно, стоит поискать того, кто этот конверт подбросил.

Я замолчал. Селиванов побарабанил пальцами по столу. Потом, не отводя от меня взгляда, произнес:

— Улик, кроме конверта, нет, — словно нехотя сказал он. — Но конверт — это уже много. План покушения, чертежи, указание мест. Достаточно, чтобы отправить человека в Сибирь.

— Или чтобы погубить невиновного, — тихо добавил я.

Он резко встал. Я тоже поднялся. Мы стояли друг напротив друга, и в комнате было так тихо, что я слышал, как в стекло бьется первая весенняя муха.

— Благодарю вас, господин Голенев, — сказал он ледяным тоном, — за проявленную гражданскую сознательность. Можете идти. Но советую вам впредь не водить знакомства с людьми, которые интересуют жандармское управление. И не появляться без приглашения там, где вам не рады.

Я поклонился сухо, но с достоинством.

— Благодарю за совет, господин ротмистр. Но я всегда появляюсь только там, где считаю нужным. И ухожу тогда, когда нахожу это уместным.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел из комнаты. Спиной я чувствовал его взгляд. Но я не ускорил шаг.

Только оказавшись на улице я позволил себе выдохнуть. Руки подрагивали, все-таки жандармское управление было местом даже более опасным в каком-то смысле, чем дом Шапошникова, в котором засели артельщики Панкратова. Но я узнал то, что хотел. Улик против инженера нет. И этот злополучный конверт единственное, что его связывает с выдуманным покушением. А это значит, его можно спасти.

Я постоял на крыльце, поправляя сюртук и давая глазам привыкнуть к свету, затем спустился по ступенькам и неторопливо пошел в сторону конторы.

Но не прошел и двух кварталов, как услышал за спиной быстрые шаги.

— Стой! Стой же ты, черт тебя!

Голос Никиты невозможно было спутать ни с чьим. Высокий, с истеричной ноткой, срывающейся на петуха, когда он волновался. Я остановился и обернулся. Ко мне, едва не сбив старуху с корзиной, спешил Никита. Вид у него был взъерошенный, сюртук расстегнут, галстук сбился набок, шляпа съехала на затылок, а глаза горели смесью страха и праведного гнева.

— Ты… ты откуда? — выпалил он, хватая меня за рукав и указывая тростью в сторону жандармского управления. — Я видел! Я все видел! Ты вышел оттуда! Из этого… из этого змеиного гнезда!