— Да пустите же! — кричала толстая баба, потрясая пустой корзиной. — Мне только к барину, только одну минуточку! Я ему, может, сметану принесла!

— Каку сметану, дура! — орал мужик в картузе, отпихивая ее локтем. — Тут дело государственное! Сказано, будут раздавать деньги под расписку! Всем поровну!

— Врешь ты все! — влезал мастеровой, размахивая ведром с известью, от которой во все стороны летели белые брызги. — Не деньги, а часы золотые! У его высокоблагородия будто бы клад нашли, в погребе! Сто штук часов! Он их и раздаривает с утра!

— Да что вы мелете! — визжала бабенка в драном тулупе. — Никаких часов! Он лебедя завел! Механического! Который яйца несет серебряные! Я сама слышала от кухарки его, Марфы!

— Лебедь! — захохотал кто-то. — Скажешь тоже! Яйца! Это ж не курица, а лебедь!

— А хоть бы и лебедь! Он у него в кабинете сидит, крыльями бьет и несет по яйцу в день! А как снесешь — так и кажи всем! Барин, говорят, обещал нынче показать!

Я слушал и не верил ушам. Какой лебедь? Какие сто часов? Кто пустил этот бред? Вчера на приеме Веретенников и впрямь говорил что-то о механизмах, о том, что его дед ловил осетров, но чтобы дойти до такой околесицы…

Толпа между тем росла. К воротам подходили все новые люди: дворник с метлой, какие-то две гимназистки с книжками, прижатыми к груди, лавочник с озабоченным лицом. Кто-то уже тряс калитку, и та ходила ходуном, но изнутри ее держал, судя по всему, садовник или кучер, потому что из-за забора слышались сдавленные ругательства.

— Господа! Побойтесь Бога! — раздался вдруг над толпой высокий голос. — Что за базар вы устроили у моего дома?

Все разом обернулись. На крыльце, кутаясь в старый халат с кистями, стоял сам Веретенников. Волосы его были всклокочены, на носу сидели очки, съехавшие набок, а в руке он держал недоеденный бутерброд с колбасой.

Толпа ахнула и подалась назад, но не разбежалась. Напротив, все загалдели еще громче:

— Барин! Барин! А правда, что вы лебедя завели?

— Покажите часы!

— А деньги будут?

— Мне бы яйцо серебряное! Хоть одно! У меня семеро по лавкам!

Веретенников побагровел, пожевал бутерброд, потом вдруг замахал им, как жезлом, и закричал:

— Да что вы, ополоумели все разом⁈ Какие часы⁈ Какой лебедь⁈ Это все кухарка моя, дура старая, разболтала! Она вчера слышала, как я гостям рассказывал про кукушку в часах моего покойного батюшки, а переврала — теперь выходит, будто у меня в доме кукушка серебряные яйца несет! Стыд и срам! Разойдитесь, пока я городового не кликнул!

Толпа загудела разочарованно, но расходиться не спешила. Кто-то уже начал ворчать, что барин, мол, сам виноват — нечего было про кукушек говорить. Другой крикнул, что все равно хочет посмотреть, хоть на чучело. Веретенников только сплюнул и, заметив меня, отчаянно замахал рукой:

— Аркадий Ильич! Голубчик! Сюда, сюда! Скорее! Вот ведь напасть! Никогда не думал, что моя кукушка соберет под окнами полгорода!

Я протиснулся сквозь толпу, чувствуя, как чья-то корзина врезается мне в бок, и наконец добрался до калитки. Веретенников, бросив бутерброд прямо в толпу — и тот был немедленно пойман каким-то мальчишкой, — втащил меня внутрь и захлопнул калитку, навалившись на нее плечом.

— Уф! — выдохнул он, стирая пот со лба. — Вот уж никогда не думал, что доживу до того, что мой дом осаждают, как крепость! Из-за кукушки, подумать только!

Он был так растерян и одновременно комичен, что я не выдержал и расхохотался. Веретенников посмотрел на меня, поправил очки и вдруг тоже захихикал, а потом и захохотал, держась за перила.

— Ну, Аркаша, — проговорил он, отсмеявшись и утирая глаза, — добро пожаловать в мой сумасшедший дом. Ты, я вижу, единственный человек, который пришел не за лебедиными яйцами.

— И я очень рад, Платон Ильич, — ответил я, все еще улыбаясь. — Потому что мне нужен не лебедь, а ваш здравый смысл и ваша память.

Он кивнул, взял меня под локоть и повел к дому, мимо клумбы с прошлогодними стеблями и облезлого каменного льва, на морде которого сидела наглая ворона.

— Ну, раз так, пойдем, голубчик. Чай уже простыл, но мы прикажем новый. А заодно посмотрим, что там у тебя за дело.

Дом Веретенникова встретил меня запахом старого дерева и сушеных трав. Из прихожей, заставленной дубовыми сундуками и лосиными рогами, хозяин провел меня в гостиную, и я невольно замедлил шаг, стараясь ничего не задеть.

Это была комната-музей. Стены ее, оклеенные темно-зелеными обоями, почти не просматривались из-за гравюр, карт, полок и витрин. На каминной полке стояли африканские маски из черного дерева, рядом модель парусника под стеклянным колпаком, дальше чучело совы, чучело ежа, а между ними — десятки книг, сваленных вперемешку. Толстые фолианты по минералогии, атласы звездного неба, французские романы с пожелтевшими обложками.

На стене, у окна, висели фотографии в овальных рамках. Я подошел ближе, пока Веретенников гремел чем-то в буфете. Вот Веретенников, совсем еще молодой, с пышными бакенбардами, стоит рядом с каким-то важным господином в цилиндре и с тростью. Я прищурился. Неужели это Тургенев? Рядом другая фотография: Веретенников на палубе парохода, а позади горы, похожие на Кавказ. Еще одна. Он же в белом костюме, с тропическим шлемом в руке, на фоне пальм и какого-то каменного храма.

— Это вы, Платон Ильич? — спросил я, не удержавшись.

Он обернулся, держа в руках коробку с чаем, и улыбнулся смущенно, почти виновато.

— Я, голубчик, я. Было время, когда ноги носили меня по свету, как перышко по ветру. Вот это, изволь видеть, я в Баден-Бадене с самим Иваном Сергеевичем. Мы тогда спорили о спиритизме, он меня едва не поколотил зонтиком.

Все-таки Тургенев. А ведь это было, дай бог, лет двадцать назад, если не больше. Фотографии все были выцветшие, с рыжими подпалинами по краям, и лица на них смотрели из другого времени, как из-под толщи воды.

— А здесь я на острове Цейлон, — продолжал Веретенников, водя пальцем по стеклу. — Там у меня была история с обезьяной, которая стащила у меня сапог. Потом расскажу. А вот это Севастополь, до осады. Мы с приятелем снимали маяк на мысу.

Он рассказывал охотно, но без хвастовства. В его голосе слышалась теплая ностальгия и мечтательность.

— Платоша! Ты опять гостю голову морочишь своими пальмами? — раздался вдруг резкий, но не злой голос из глубины дома.

В гостиную вплыла, стуча тростью, небольшая сухонькая старушка в темно-синем платье с кружевным воротником. Лицо у нее было острое, как у любопытной птицы, глаза маленькие, цепкие, с веселой искоркой. Голова ее слегка тряслась, но это, кажется, не мешало ей двигаться с удивительной для ее лет прытью.

— Дарья Спиридоновна, супруга моя, — представил ее Веретенников, слегка приседая, как перед императрицей.

— Да уж, супруга, — проворчала она, оглядывая меня с ног до головы. — И супруга твоя, Платоша, уж сорок лет как терпит твои африканские маски и чучела. А это, стало быть, и есть тот самый Аркадий Голенев? Ну-ка, ну-ка, подойди к свету.

Я поклонился и подошел. Она прищурилась, поправила очки и вдруг цокнула языком:

— Вылитый отец. Только у Ильи Аркадьевича лоб был шире и усы гуще. А у этот еще мальчишка, молоко на губах не обсохло. Впрочем, для юриста это даже к лучшему, лицо невинное, клиенты доверяют.

Она говорила громко, отчетливо, не стесняясь в выражениях, и я не знал, обижаться мне или смеяться.

— Дарьюшка, ты бы хоть поздоровалась сначала, — вставил Веретенников, но жена отмахнулась.

— Здоровалась я, здоровалась. Ты лучше скажи, есть ли у нас что-нибудь к чаю, кроме вчерашних баранок? Я с утра просила Марфу сходить за сушками, а она вместо этого разнесла по всему городу про твоего лебедя. Вот дура! Из-за нее теперь весь Заволжск под нашими окнами, как в театре.

Она подошла к столу, сдернула с блюда салфетку и недовольно осмотрела угощение.

— Ну, что у нас тут? Варенье крыжовенное, да печенье с тмином, да мед засахарился так, что его топором колоть надо. Этого мало! Аркадий Ильич, вы, я надеюсь, не из тех гостей, что ждут осетров и рябчиков?

— Я вообще не привередлив, Дарья Спиридоновна, — ответил я, едва сдерживая улыбку.

— Вот и славно. Платоша, неси-ка ты наш походный самовар и тот сервиз, что с павлином. Да не тот, что с трещиной, а целый, что мы из Парижа везли. И не спорь.

Веретенников, как послушный мальчик, засеменил в соседнюю комнату. Дарья Спиридоновна, не дожидаясь его, уселась в кресло у окна и жестом указала мне на стул напротив.

— Садитесь, Аркадий Ильич. И не смотрите на моего мужа как на сумасшедшего. Он, конечно, с приветом, но в голове у него еще остались извилины, которые работают лучше, чем у иных молодых. Просто ему скучно в этом городе, вот он и выдумывает себе то лебедей, то кукушек, то поездки в Африку.

— Но фотографии-то настоящие? — спросил я.

— Настоящие, — кивнула она, и в ее голосе на миг прорезалась теплая нотка. — Только все это было давно. Очень давно. Он тогда был другим. И я была другой. А теперь мы, как два старых самовара, стоим на полке и блестим только по праздникам.

В комнату вернулся Веретенников с подносом, на котором громоздились расписной самовар, синие чашки с золотым павлином и вазочка с карамельками, слипшимися в один ком. Он водрузил все это на стол, отдышался и произнес торжественно:

— Вот теперь, господа, можно и о деле. Но сначала — чай. Потому что, как говаривал мой батюшка, на пустой желудок даже мысли скрипят.

Я не стал спорить. Чай у Веретенниковых оказался крепким, с дымком, а крыжовенное варенье неожиданно душистым. Мы сидели у окна, за которым все еще гудела, но уже тише, разочарованная толпа.

Некоторое время я только слушал и поддерживал разговор, приглядываясь к хозяевам дома и не спеша вываливать на них разом все свои дела. Соблазн такой, определенно был. Платон Ильич был, конечно, себе на уме, фигура на политическом небосклоне Заволжска скорее курьезная, чем могущественная, несмотря на громкий титул. Но повлиять на мою судьбу он определенно мог. Но прежде мне хотелось увидеть его реакцию на судьбу невинно пострадавшего на приеме инженера. Когда я заикнулся об этом, Платон Ильич удивленно приподнял брови.

— Признаться, я не очень понимаю вашей обеспокоенности этим человеком, — прохладно сказал он. — Он же планировал покушение! Его документы ясно на это указали!

Тогда я вкратце поведал то, чему оказался свидетелем. Не уточняя, правда, что согласно плану Сычева это именно меня должны были взять с компрометирующими бумагами в руках.

Я закончил рассказ и замолчал, глядя в свою опустевшую чашку. В гостиной стало тихо, только за окном все еще ворчала, расходясь, толпа да поскрипывали половицы под ногами Веретенникова, который в волнении мерил комнату шагами. Дарья Спиридоновна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на меня с тем особым, цепким вниманием, от которого становилось не по себе.

— Так вы, стало быть, видели, как этот ваш Сычев подменил конверт? — переспросила она, и в ее голосе не было ни тени насмешки. — Своими глазами?

— Своими, — подтвердил я. — Он вытащил у Горяинова из кармана серо-голубой конверт, который перед тем передал ему инженер, а взамен, надо полагать, подсунул другой. Или просто подбросил его на пол. Точно не знаю. Но тот человек, которого забрали жандармы, не виновен. Я готов поклясться.

Веретенников остановился посреди комнаты, взъерошил и без того торчащие в стороны бакенбарды и уставился на меня с недоумением.

— Но позвольте, Аркадий Ильич! Если вы видели это, почему же не подняли крик сразу? Почему не бросились к жандармскому офицеру? Ведь человека схватили, уволокли, а вы молчали!

В его голосе звучала не злость, а растерянность. Он искренне не понимал, как можно было промолчать.

— А что бы я сказал? — я поднял на него глаза. — Что я, незваный гость, пришедший с мошенником, видел, как мошенник что-то вытащил из кармана? Меня бы самого взяли в тот же час. И потом, я не был уверен, что это важно. Я думал, Сычев просто украл конверт. Зачем, непонятно, но не убийство же. А когда жандарм поднял конверт с пола и в нем оказались планы покушения, я понял, что это подстава. Но было уже поздно.

Дарья Спиридоновна медленно покачала головой.

— Мальчик прав, Платоша. Если бы он открыл рот, его бы сгребли в одну телегу с тем инженером. А то и раньше. И кто бы тогда искал настоящего мошенника?

Веретенников потер переносицу, прошелся еще раз и сел наконец на стул.

— Да, да… — пробормотал он. — Вы правы, Дарьюшка. И все-таки, какая подлость! Какая дьявольская интрига! Взять и погубить невинного человека ради… ради чего? Неужто из-за железной дороги?

Он посмотрел на меня, ожидая ответа, но я не спешил. Мне нужно было понять, как много он сам знает. Поэтому я сделал вид, что задумался, а затем спросил:

— Платон Ильич, вы давеча на стене показывали фотографии. И столько стран, столько встреч… Скажите, а с Морозовыми вы знакомы? Я имею в виду не того, что в наших краях заправляет, а саму фамилию? Купцов-староверов?

Веретенников встрепенулся.

— С Морозовыми? — разулыбался он. — Знаком, голубчик, и не понаслышке! Я в молодости, еще до женитьбы, целое лето гостил на их мануфактуре в Орехове. То есть не у самого Саввы Тимофеевича, а у его дяди, Трифона Захаровича, кажется. Да, точно, Трифон Захарович. Тот был страшный человек, умнейший, но тяжелый. Я тогда увлекался красителями и хотел понять, как они добиваются такого алого цвета на ситцах. И что вы думаете? Они меня пустили! Я жил в их доме, ел за одним столом, ходил в их моленную. Представляете? Меня, православного дворянина, пустили в староверскую моленную! Это дорогого стоило.

Он оживился, глаза его загорелись, щеки порозовели. Видно было, что воспоминания эти ему дороги.

— А потом, — продолжал он, — я встречался с ними еще раз, в Москве, на каком-то промышленном съезде. Мы даже спорили о путях сообщения. Они, знаете ли, железные дороги не жаловали, считали, что от них один разврат и разорение крестьян. А я им доказывал, что без дорог никакая мануфактура не выживет. Слово за слово, и разругались. Не то чтобы насмерть, но отношения охладели.

Так вот почему Веретенников скорее обижен отказом нашего «Морозова» с ним общаться, но не удивлен. Что ж, значит разоблачение нашего «Морозова» гораздо ближе, чем за восемьсот верст. Но продолжать прямо сейчас этот разговор я не стал. Всему свое время.

— Так вот, — продолжал я, возвращаясь к инженеру, — что я думаю… Если Сычев не один, если за ним стоят люди, которым выгодно убрать инженера, то нам нужно действовать очень осторожно. Иначе мы спугнем их, и тогда уже не спасем ни инженера, ни себя.

О том, что Сычев арестован, я промолчал вполне сознательно. Чем дольше это останется тайной для заволжских обывателей, тем лучше.

Дарья Спиридоновна кивнула, но в ее глазах уже загорелся тот же азартный огонек, что и у Веретенникова, когда он говорил о своих путешествиях.

— Значит, надо придумать план, — сказала она, постукивая сухонькими пальцами по подлокотнику. — Платоша, не сиди, как сыч. У тебя же связи во всех канцеляриях. Узнай, куда девали того инженера. И что с ним. А я, может, с Марфой переговорю. Она, конечно, дура, но сплетни собирает быстрее, чем иные газетчики.

Веретенников поднял голову, и в его выцветших глазах вспыхнула решимость.

— А ты, Аркаша, — проговорил он, — держись нас. И не смей больше в одиночку бегать по городу, как заяц от лисицы. У нас дом, может, и сумасшедший, но стены толстые, а чай всегда найдется.

Я встал, поклонился Дарье Спиридоновне, пожал руку Веретенникову.

— Спасибо, — сказал я, и слово это вышло глуховатым, но искренним. — Завтра я наведаюсь в жандармское управление. Не как обвинитель, а как любопытствующий. А там поглядим.

Хозяева переглянулись, и Дарья Спиридоновна, поднявшись, неожиданно перекрестила меня мелким, быстрым крестом.

Утро выдалось хлопотливое. Ещё затемно я слышал, как во дворе скрипели колеса. А когда я вышел из флигеля, двор уже гудел. У сарая разгружали телегу, где-то пофыркивала лошадь, Полкан носился кругами, захлебываясь лаем.

В столовой Анны Захаровны меня ждала необычная картина. Стол, обычно накрытый скромно и чинно, сегодня буквально ломился от постных яств: Анфиса расстаралась, будто к архиерейскому приему. Пшенная каша с луком и грибами, тушеная капуста с клюквой, печеная свекла, пироги с визигой, гора постных блинов, моченые яблоки. И посреди всего этого кипящий самовар, вокруг которого уже суетились незнакомые мне мужики.

Анна Захаровна, раскрасневшаяся, помолодевшая, хлопотала у стола, покрикивая на Анфису.

— Проходите, батюшка, проходите! — замахала она мне, едва я показался в дверях. — Сегодня у нас не завтрак, а военный совет! А вот и наши защитники.

Из-за стола поднялись двое. Первый кряжистый, с выправкой, седоватый, с усами и спокойным взглядом бывалого человека. Второй моложе, сухощавый, с цепкими, чуть насмешливыми глазами.

— Степан и Игнат, — представил Фёдор, улыбаясь в бороду. — Братаны мои.

Степан поклонился мне с достоинством, но без подобострастия. Игнат кивнул коротко, с легкой ухмылкой, и снова опустился на лавку, не сводя глаз с блинов.

— Ну, раз все в сборе, — Анна Захаровна решительно села во главе стола, — то вот вам мое слово. У нас, господа, не мирное время, а, можно сказать, осадное положение. И потому все мои привычки и всякие сословные церемонии в сторону. Сегодня мы с вами — одна крепость. Все за одним столом. Я так велю.

Первые минуты за столом прошли в забавной настороженности. Мужики мялись, не зная, как себя вести, я не знал, с какой стороны подступиться к постному пирогу с визигой, а Анфиса, которая обычно за стол не садилась, теперь сидела с краешку, прямая, как аршин, и смотрела в свою тарелку, будто ждала, что ее вот-вот прогонят. Но Анна Захаровна быстро сломала лед, подкладывая всем подряд и приговаривая:

— Ешьте, ешьте! Оборона без каши — не оборона. А вы, Игнат, гляжу, на блины загляделись? Так берите, не стесняйтесь. Вы нам из лесу волков гонять, а без сытости какой из вас воин?

Игнат, ухмыльнувшись, взял блин, свернул трубочкой и с нарочитой церемонностью обмакнул в миску с грибной подливой.

— С таким кормом, матушка, мы и медведя одолеем, не токмо супостата, — прогудел он.

— Только уж вы там особо-то не геройствуйте, — ответила Анна Захаровна, поджав губы, но глаза ее смеялись. — Нам нужно, чтобы по уму. Степан, ты старший — присмотри за младшим.

— Есть, матушка, — по-военному коротко отозвался Степан.

Мало-помалу застолье ожило. Дворник наш рассказывал, как привез братьев, как Игнат на станции чуть не подрался с извозчиком из-за цены, а Степан всю дорогу спал с такой грозной физиономией, что встречные крестьяне крестились. Игнат отшучивался, бросал быстрые взгляды на Анфису, та краснела и утыкалась в кашу.

И вдруг Анна Захаровна, долив себе чаю, произнесла:

— Ах да, совсем забыла с этим переполохом! Радость-то какая! Александра Сергеича из больницы отпустили!

Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Уже? А как же его голова? — спросил я.

— Умом наш Александр Сергеич не тронулся, — она вздохнула, но тут же просветлела лицом, — да доктор говорит, что дома быстрее пойдёт, дома-то, как говорят, и стены помогают. Ему теперь покой нужен, уход, пища легкая, но сытная. И знаете, кто за ним ходить будет?

— Неужели Анюта? — спросил я, вспомнив имя девушки, в чьей судьбе я поучаствовал.

— Анюта, батюшка, Анюта! — она всплеснула руками. — Доктор ей вчера целый вечер наставления давал: как перевязку делать, чем кормить, когда капли давать. Говорит, у девушки ум ясный и рука верная. Она все записала, до последнего словечка. Сегодня уж перебралась к Александру Сергеевичу.

Она помолчала, потом улыбнулась как-то по-особому, по-матерински:

— Александр Сергеич-то поначалу отнекивался: «Зачем мне сиделка, я и сам…» А как увидел Аню с каплями и расписанием, так и сдался. Она ему в два счета порядок наведет. А то лежал бы один со своим фикусом, и никого рядом.

Игнат крякнул и многозначительно глянул на Степана, а Анфиса вдруг тихо, но отчетливо произнесла:

— Анюта святая душа. Она и за раненым, и за старым уходит. Так и будет век в чужих заботах.

Анна Захаровна с благодарностью посмотрела на нее.

— Вот и я говорю, дай Бог ей здоровья. А вам, Аркадий Ильич, наверное, надобно Александра Сергеича навестить. Он ведь первым про вас спросил, как только порог переступил.

— Непременно зайду, — я кивнул. — Сегодня же, после службы. Заодно посмотрю, как Анюта управляется.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — Анна Захаровна перекрестилась. — А пока еще чаю, и чтобы все ели. Защитники вы мои, негоже вставать из-за стола с пустым брюхом.

Я как раз потянулся за вторым пирогом, когда Игнат вдруг замер с ложкой у рта и уставился в окно. Его цепкий охотничий взгляд стал жестким.

— Глянь-ка, Степан, — негромко проговорил он, — у калитки кто-то трется.

Степан неторопливо повернул голову. Лицо его не изменилось, но рука сама собой опустилась на край стола, словно поближе к поясу.

— Мальчишка какой-то, — процедил он. — Вон, у анисовки. Выглядывает. А ну как соглядатай от Хворостинина?

За столом сразу стало тихо. Анфиса прижала к груди полотенце, Анна Захаровна вытянула шею, Степан привстал. Полкан под окном заворчал, но не залаял.

Я вгляделся поверх голов. У забора стоял Гришка. Переминался с ноги на ногу, то и дело вытягивал шею, стараясь заглянуть во двор. Сказал ведь ему, нос пока что не высовывать! Но вид у Гришки был встревоженный.

— Свои, — сказал я спокойно, откладывая пирог. — Это Гришка, выполняет мои поручения.

Игнат недоверчиво прищурился:

— А чего ж он, барин, как тать, у забора хоронится? Шел бы прямо, калитка открыта.

— Да потому что Фёдор намедни Федьку, его товарища, чуть не вздернул, — я усмехнулся. — Вот мальчишки теперь и боятся сюда соваться без дозволения. Знают, что у вас тут свой гарнизон.

Федор крякнул смущенно, а Степан позволил себе скупую улыбку.

— Ну раз свой, так и разговор с ним пусть будет мирный, — сказала Анна Захаровна. — Идите уж, Аркадий Ильич, а то мальчик, видать, неспроста прибежал. Вон как с ноги на ногу скачет.

Я поднялся, извинился и, выйдя из-за стола, накинул сюртук. Вслед мне понеслось хозяйское:

— Только пирог-то возьмите! И Гришке своему дайте, чай, с утра не евши!

Анфиса проворно завернула в чистый платок два пирога и сунула мне. Я принял сверток и вышел на крыльцо.