— Взяли, Аркадий, как миленькую взяли, — выдохнул он, привалившись к перилам. — Только сдаётся мне, это не та рыба, какую мы ждали. Явилась в контору не сам главарь, а Дарья Павловна Никифорова. Баба — кремень, но с актерским даром. Приехала как раз в полдень, в дорожном платье, при саквояже. Тяжелый, я тебе скажу, саквояж. И с доверенностью на получение страховой выплаты. Все по форме.

Я нахмурился.

— Доверенность-то хоть подлинная? И что в саквояже?

Митяй хмыкнул, вытащил из кармана папиросу, но не закурил, а только помял ее в пальцах.

— Доверенность сделана грамотно. Написана от имени господина Мазурина, которому сам господин Карманов, будто бы на смертном одре доверил получить деньги. Но мы-то знаем, что он жив-здоров и сидит где-то в Сызрани, телеграммами швыряется. А в саквояже вещи. Женские тряпки, пара платьев, смена белья, шкатулка с украшениями. Она, видно, собралась в дорогу. Как только получила бы деньги, только ее и видели.

— А как вела себя при задержании? — спросил я.

Митяй расхохотался, но смех вышел нервный.

— Ох, Аркадий Ильич, это был театр! Едва Герман Петрович вышел из задней комнаты и назвал себя, как она ахнула, схватилась за сердце и давай кричать: «Караул! Грабят! Обман! Помогите, люди добрые!» Потом упала на колени перед Проводовым и давай его умолять: «Господин хороший, вы же видите, я женщина беззащитная, меня ввели в заблуждение! Я знать не знаю, что это за полис, просили передать — я и привезла!» А сама глазами по сторонам так и зыркает, видно, думала, как бы юркнуть к двери. Но у дверей уже стояли городовые, и она, поняв, что бежать некуда, разом переменилась. Из жалкой вдовы в разъяренную фурию. Давай кричать, что все мы сволочь продажная, что она будет жаловаться губернатору, прокурору, самому царю-батюшке!

— И что же ее успокоило? — поинтересовался я.

— А ничего, — Митяй пожал плечами. — Пришлось брать под руки и вести в камеру. Она брыкалась, саквояжем размахивала, но против трех мужиков не очень-то. Потом, когда уже в участок привезли, снова сменила пластинку. Сидит теперь тихо, как мышь, только плачет иногда и причитает, что, мол, она вовсе не преступница, а жертва обмана, и что ее заставили. Но у следователя на этот счет мнение сложилось твердое.

— А что этот Мазурин? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

Митяй помрачнел.

— Не было больше никого, — сказал он. — Видно, почуял неладное либо решил подстраховаться и послал ее вперед. Она-то, может, и не знала, что это ловушка. Или знала, но решила рискнуть. Теперь сидит, как кур в ощипе.

— Или решила получить деньги и сбежать, не сообщив своему подельнику, — задумчиво добавил я.

— Может и так, — кивнул Митяй.

— А доктор где? — спросил я.

— Николай Степанович тоже был в конторе, как мы и договаривались, но не на виду. Сидел в задней комнате, ждал. Когда ее взяли, он вышел, посмотрел на нее, но она его, кажется, не узнала. Или сделала вид.

— Ах да, вот еще что! — вспомнил я, взявшись за ручку двери в участок. — Ее взяли сразу же, как только она предъявила полис и доверенность? Или успела подписать документы?

— Обижаешь! — расплылся в улыбке Митяй. — Герман Петрович — тертый калач. Конечно же, он дождался, когда она распишется. За Проводова переживал еще, как бы тот не занервничал и не выдал себя. Очень уж дерганый он был, графин опрокинул. Но Дарья наша Павловна так торопилась, что не обратила внимания даже.

— Это хорошо, — кивнул я. — Все, разбегаемся!

— Постой! — Митяй придержал меня за рукав. — А что это Емельянов к ней явился? Он не вытащит ее сейчас, часом?

— Если в протоколе все чисто, то нет, — покачал головой я. — А дальше я прослежу, чтобы дело не обернули так, что она была слепым орудием или жертвой любви.

Я вернулся обратно в участок и встал на то же самое место, где меня оставил Сергей Аполлонович. Десять минут разрешенного свидания растянулись как минимум на полчаса. Надзиратель вернулся на свое место раньше и бросал на меня неодобрительные взгляды. Не любят полицейские защиту, что уж. Не растолковывать же ему, что в этот раз я играю на их стороне.

Снова лязгнул замок, и Сергей Аполлонович стремительно вышел в прихожую. На лице ни тени растерянности, только сухая собранность.

— За мной, — бросил он мне, не оборачиваясь. Распахнул дверь и зашагал вниз по ступеням.

Я поспешил следом. Сергей Аполлонович шел быстро, почти бежал. Он не выбирал дороги, не обходил лужи, не замечал ни ветра, ни прохожих, и взгляд его был устремлен куда-то вперед.

На углу, у бакалейной лавки, его окликнул какой-то господин в поношенном картузе — из тех, что вечно толкутся возле суда с прошениями.

— Сергей Аполлонович! А я вас ищу! Дело-то мое как? О взыскании с мещанина Крутова? Помилуйте, третью неделю…

— После! — отрезал Сергей Аполлонович, не замедляя шага. — Завтра в контору. Сказал — после.

Господин отстал, что-то бормоча, но тут же, у перекрестка, путь ему заступила барыня под вуалью, с бумажным свертком в руках.

— Сергей Аполлонович, голубчик, умоляю! Вы прошлый раз обещали взглянуть на завещание покойного брата! Я уж и так, и эдак…

— Не до вас, сударыня! — гаркнул он так, что барыня отшатнулась и прижала сверток к груди. — Обратитесь к Павлу Ефимовичу! Или подождите до четверга!

Он почти перешел на бег. Я едва поспевал за ним. Казалось, что весь город сговорился не пускать нас в контору. То извозчик с дрожками преграждал дорогу, то торговка с лотком рыбы, то мальчишка-газетчик совал под нос «Губернские ведомости», выкрикивая что-то о кражах на пристани.

— Сергей Аполлонович! — крикнул кто-то из окна. — А что там с арестом-то? Говорят, вы в участок пошли! Уж не за вас ли взялись?

— Передайте тому, кто говорит, — зло ответил он на ходу, что он дурак. А если еще раз спросите, пеняйте на себя.

Таким я Сергея Аполлоновича еще не видел. Тот словно забыл все приличия, манеры и профессиональную выдержку. Шляпа его съехала набок, галстук выбился из-под жилета, но он не замечал и этого.

Наконец, миновав собор и свернув в переулок, мы добрались до дверей конторы. Сергей Аполлонович рванул дверь так, что колокольчик над нею жалобно звякнул и захлебнулся.

В конторе было тихо и сумеречно. Павел Ефимович сидел за своим столом, не поднимая головы, и перо его нервно скрипело по бумаге. Увидев ворвавшегося хозяина, он вскочил, опрокинув чернильницу.

— Сергей Аполлонович! — воскликнул он, ловя чернильницу и заливая пальцы. — Слава богу, вы вернулись! А я уж не знал, что и думать…

— Где Осип? — перебил его Сергей Аполлонович, сбрасывая пальто прямо на стул.

Павел замер. На его лице отразилась растерянность, смешанная со страхом.

— Осип Григорьевич? — переспросил он, будто не веря, что хозяина интересует именно это. — Так ведь он… он ушёл.

— Куда? — Сергей Аполлонович застыл посреди комнаты, и только желваки на скулах заходили под кожей. — Куда ушел? Когда? Почему вы его отпустили?

Павел беспомощно развел руками, и чернильные капли сорвались с пальцев на пол.

— Я не отпускал, Сергей Аполлонович! Он сам. Почти сразу за вами и ушел. Как только вы с Аркадием за дверь вышли, он постоял-постоял у окна, выругался, схватил шинель — и вон. Я ему говорю: «Вы куда? Сергей Аполлонович не велели без него отлучаться». А он только зубы показал: «Молчи, грамотей, а то и тебя в участок упекут». И ушел. И не сказал, куда и когда вернется.

Павел перевел дух и опасливо покосился на дверь, словно Осип мог стоять за нею и слушать.

Сергей Аполлонович медленно опустился на стул. Лицо его снова побледнело. Он провел ладонью по лбу, и я увидел, как дрожат его пальцы.

— Значит, ушел, — повторил он глухо. — Сразу следом. И не сказал куда.

— Не сказал, — подтвердил Павел и, собравшись с духом, добавил: — Может, он за вами следил? Может, у него там сообщники?

Сергей Аполлонович поднял на него тяжелый взгляд.

— Молчите, Павел Ефимович, — сказал он тихо. — Если он ушел, значит, ему что-то понадобилось. Или кто-то позвал.

Из приемной кто-то вежливо покашлял. Сергей Аполлонович бросил на дверь раздраженный взгляд.

— Меня ни для кого нет, — зло проговорил он. — Ни для кого, ясно⁈ Даже если в контору сам государь-император явится. А вы займитесь делами, не видите, что очередь уже скопилась!

Он скрылся на лестнице, и было слышно, как на втором этаже грохнула дверь его кабинета.

— А что там случилось-то? — громким шепотом спросил Павел, остервенело оттирая чернила с пальцев. — Что еще за Дарья Павловна такая?

— Так он мне и рассказал, Павел Ефимович, — усмехнулся я. — Проторчал рядом с надзирателем все время, вот тебе и все приключение. Давайте-ка лучше работать, а то у нас посетители скоро дверь штурмовать начнут.

Первым ввалился купец в длиннополом сюртуке и бобровой шапке, несмотря на апрель. Лицо его лоснилось, а из-под полы торчала бутыль с чем-то, завернутая в серую бумагу.

— Мне бы до господина Емельянова, — прогудел он с порога, озираясь. — Дело у меня верное, срочное. Насчет поджога амбаров моих. Требую, чтоб тотчас!

Павел Ефимович вскочил, поправил жилет, кашлянул.

— Сергей Аполлонович заняты. Извольте подождать. Или обратитесь ко мне, если дело не терпит…

— Не терпит! — рявкнул купец, обдавая контору запахом лука и вина. — Вторую неделю не терпит! А вы мне все «подождите»! Я, может, с самого утра не евши!

За его спиной уже толпились другие. Какая-то мещанка в тёмном платке, прижимавшая к груди пакет с документами, нервно перебирала пальцами край бумаги. Рядом вырос отставной военный с седыми усами и деревянной ногой, которая гулко стучала по полу при каждом шаге. За ним тощий чиновник с портфелем и двое крестьян в полушубках, пахнущих овчиной и дымом. У двери, переминаясь, топтался юноша в поношенной студенческой тужурке, а за ним, шурша юбками, заглядывала пожилая дама в трауре.

Контора наполнилась гулом, как рыночная площадь.

Павел Ефимович заметался. Он то хватал один лист, то другой, то ронял очки, то вскрикивал:

— Господа! Господа! По одному! Не все сразу! Сергей Аполлонович не принимают!.. Сударыня, уберите пакет!.. Ваше благородие, тут не кабак!

Но его никто не слушал. Купец стучал кулаком по стойке, требуя выйти «по-человечески». Мещанка, уронив пакет, ловила его у самого пола и причитала. Отставной военный, цепляясь деревянной ногой за стулья, пробирался к окну, бормоча о каком-то «бесчестье». Юноша-студент в углу зачем-то разложил на коленях толстую книгу и теперь пытался писать прошение прямо на ней.

Я сел на свое место и раскрыл регистрационный журнал. Потом взял со стола колокольчик и принялся долго и размеренно звенеть, добавляя к общему шуму еще один пронзительный звон.

— Извольте ваше имя, господин купец, — сказал я, когда шум немного стих, а взгляды посетителей скрестились на мне.

Потянулась рабочая рутина. Я регистрировал посетителей, оформлял жалобы и прошения, заносил в журнал полученную оплату. Чьи-то дела были простыми и решались одной бумагой, чьи-то требовали продолжения и повторного визита. Кого-то сразу забирал к себе Павел.

Но главное, что все эти рутинные задачи не мешали мне обдумывать свои дальнейшие действия.

Сергей Аполлонович заперся и не дал мне возможности заглянуть через его плечо, чтобы узнать, на чем он собирается строить защиту. И собирается ли…

Ну ладно, допустим, он собирается.

Если бы этим делом занимался я, то разрабатывал бы стратегию «слепого орудия». И собирал доказательства, что действия Дарьи Павловны не содержали преступного умысла. Она всего лишь пришла в страховую контору по поручению главного выгодополучателя — Мазурина.

Сергей Аполлонович — опытный присяжный поверенный, так что скорее всего, будет придерживаться этой версии. Превратить ее из сообщницы и подельницы в жертву обмана коварного мошенника Мазурина.

Значит моя задача — собрать свидетельства, подтверждающие, что она знала, что участвует именно в мошенничестве.

Но первым делом нужно убедиться, что Герман Петрович, разочарованный тем, что ему попался не сам Мазурин, а какая-то дамочка, попросту не пустит это дело на самотек, сосредоточившись на розыске этого мифического Мазурина.

Сейчас в руках у Германа Петровича двое из «кукловодов» — Сычев и Никифорова. Их обоих взяли по совсем разным делам, совершенно на первый взгляд друг с другом не связанных. И моей задачей будет достать доказательства, что эти двое — часть единой преступной группы.

Но сначала… Сначала нужно сделать так, чтобы Никифорову на первом же слушании не объявили невиновной.

— Следующий! — сказал я, поднимая голову от регистрационного журнала. Но стул передо мной был пуст.

— Оооох! — простонал Павел Ефимович, закрывая дверь на задвижку. — Вот невовремя Сергей Аполлонович заперся! Как специально день выбирал, чтобы всю работу на нас спихнуть…

— Вам бы, Павел Ефимович, порадоваться, — усмехнулся я. — Вы же собираетесь свою контору открывать.

— И что с того? — поморщился Павел.

— Ну вот подумайте сами, — сказал я. — Когда кому-то из множества сегодняшних посетителей понадобится прошение оформить или бумаги к суду подготовить, они что вспомнят?

— Что? — нахмурился Павел.

— Что когда они в контору Емельянова пришли, им Павел Ефимович помог, — подмигнул я. — А Емельянов в кабинете своем отсиживался. Значит в следующий раз они сразу к Павлу Ефимовичу и пойдут.

— Хм… — на бесхитростном лице Павла отразилась работа мысли. — А ведь и то верно!

Павел повеселел и направился к буфету. Часы прозвенели без четверти шесть. Наш писарь принялся собираться домой.

— Слушай, Аркадий, а может мы с тобой сходим поужинать? — звеня посудой в буфете, громко проговорил Павел. — У меня что-то с прошением в коллегию все немного застопорилось, может что посоветовать сможешь…

— Не сегодня, Павел Ефимович, — изобразив разочарованный вид, развел руками я. — Сегодня у меня еще дел до самой ночи…

Я вышел из конторы и направился к центру. Вечер еще был ранний, так что по дороге к Веретенникову я как раз успею заглянуть к Миллеру. Сегодня была назначена уже вторая примерка, совсем скоро мой парадный костюм будет готов.

Колокольчик над дверью в мастерскую звякнул уже привычно. Миллер, склонившийся над разложенным на столе сюртуком, поднял голову и сразу же отложил в сторону мел и наперсток.

— А, Аркадий Ильич! Легок на помине, — он вытер руки о передник и сделал приглашающий жест. — Проходи, проходи. Вещь уже почти готова, осталась самая малость. Скидывай верхнее, становись на место.

Я снял свой зеленый сюртук, и Миллер подал мне новое, еще не отглаженное до конца, но уже вполне обретшее форму.

Сюртук лег на плечи с удивительной легкостью. Миллер обошел меня кругом, оглаживая борта, поддергивая рукава, проверяя линию спины. Затем заставил поднять руки, наклониться, повернуться вправо и влево. Я чувствовал, как сукно обнимает фигуру, но не стесняет движений. Плечи сидели идеально, ни одной морщины, талия была подхвачена ровно настолько, чтобы подчеркнуть стан, но не создать впечатления франтовства. Шлица сзади лежала безупречно.

Миллер хмыкнул, отступил на шаг и прищурился.

— Ну, что я тебе скажу, — произнес он с профессиональной гордостью, — сидит так, будто ты в нем родился. Немного подобрать вот здесь, у правой проймы, на полвершка, да разгладить борта, и можно в люди. Англичане говорят, хороший портной — это тот, которого не замечаешь за его работой. Вот и у тебя никто не заметит, что костюм сшит, все будут видеть только тебя.

Я повернулся к зеркалу, висевшему на стене, и не узнал себя. Из зеркала смотрел молодой человек с достоинством в осанке, с прямой спиной и развернутыми плечами. Практически ничего не осталось от недавнего оборванца, каким я вошел сюда впервые.

— Это ваша заслуга, господин Миллер, — сказал я искренне. — Работа превосходная. Я даже не ожидал, что будет настолько хорошо.

Портной только рукой махнул, но было видно, что похвала ему приятна.

— Присаживайся, Аркадий, попей чаю, — предложил он, наливая мне кружку. — Пока Остап тут кое-что подправит, расскажи, как твои дела. Я вижу, тебе удалось обновить гардероб.

Я присел на табурет у окна, отпил обжигающего чая и вкратце поведал о своих похождениях: о лавке Герасимова, о Шапиро, о сюртуке с любовной запиской из лавки Шмулевича. Портной слушал с явным интересом, кивал, поддакивал и даже посмеивался.

— Знаю Шмулевича, — сказал он, покачав головой. — Прохиндей, но не злой. И товар у него иной раз попадается стоящий. А записка — это, считай, тебе знак. Вещь с историей удачливей новой.

Он замолчал, отхлебнул чаю, и вдруг я заметил, как его лицо омрачилось. Морщины на лбу прорезались глубже, улыбка исчезла.

— Вас что-то тревожит, господин Миллер? — тут же спросил я.

Он поставил кружку на стол, подошел к конторке и взял оттуда какую-то бумагу, сложенную вчетверо. Повертел в руках, словно раздумывая, стоит ли соваться с этим к заказчику, но затем все-таки решился.

— Аркадий, — начал он негромко, — ты, я вижу, человек толковый, грамотный. А у меня вот какая напасть, уж не знаю, и говорить ли…

Он развернул бумагу. Я увидел казенный бланк с печатью, судя по всему, из городской управы.

— Видишь ли, — продолжил портной, присаживаясь напротив, — я ведь держу мастерскую по купеческому свидетельству, а по ремесленному цеху приписан к здешней мещанской управе. И вот, третьего дня приходит бумага, — он постучал пальцем по документу, — требуют с меня уплаты дополнительного налога, дескать, я расширил дело и взял второго подмастерья. А какой второй? Остап у меня и в учениках-то наполовину. И плачу я все, что положено, в срок, без недоимок. А тут, вишь, пишут: «Принимая во внимание, что у вас работают два подмастерья, предписывается внести сбор согласно статье сорок восьмой…» и так далее. Я и так, и эдак прикидывал — выходит рублей одиннадцать с лишним. Для меня это почти месячный доход с мастерской. А главное, несправедливо это. Двоих подмастерьев у меня отродясь не было.

Он вздохнул и потер переносицу, словно отгоняя головную боль.

— Я ведь в этих крючкотворских хитросплетениях ни бельмеса не смыслю. К стряпчему идти, так он с меня за визит да за бумагу возьмет не меньше пяти рублей, а толку не даст. А ты, я помню, с бумагами, вроде знаком… Ты уж прости, если озадачил. Но если бы ты мог помочь, глядишь, я бы тебе за это остался в большом долгу.

Я взял бумагу в руки, быстро пробежал глазами казенные строки. Язык был тягучий, нарочито туманный, каким пишут, когда хотят запутать человека. Но кое-что мне бросилось в глаза сразу: в бумаге было указано неверное имя — «Петр Альбертов сын Мюллер», тогда как его фамилия все-таки Миллер. В мещанской управе переврали и фамилию, и статус, да еще и сослались на статью, которая, если я верно помнил, относилась к фабричным заведениям, а не к одиночной ремесленной мастерской.

— Господин Миллер, — сказал я, откладывая бумагу, — да вы не волнуйтесь. Тут и крючкотворства-то никакого нет. В управе просто напутали. Во-первых, фамилия у вас в бумаге написана неверно — вы Миллер, а здесь Мюллер. Это уже повод признать требование недействительным. Во-вторых, статья, на которую они ссылаются, о заведениях с наемными рабочими, а вы ремесленник-одиночка. И, наконец, в-третьих, никакого второго подмастерья у вас нет, и это может подтвердить хоть Остап, хоть соседи.

Портной ударил себя ладонью по колену и засмеялся.

— Ну, я же говорил! — воскликнул он. — Толковый ты, сразу видно. Господь тебя ко мне не случайно привел.

— Сейчас я составлю от вашего имени прошение с разъяснением, — сказал я. — А вы завтра с утра отнесете его в управу. И пусть в мещанской книге сверят ваши записи. Думаю, через день-другой вопрос будет закрыт.

Когда я закончил писать, он поднялся, подошел ко мне и крепко пожал руку.

— Вот спасибо, Аркадий Ильич, — сказал он. — Ты меня выручил. А я, уж будь покоен, отблагодарю. Сюртук твой доведу так, что сам губернатор обзавидуется. И, может, еще что пригодится, приходи в любое время, для тебя у меня двери открыты.

Дворянская встретила меня тихим шелестом голых еще лип и блеском луж под серым небом. Но уже за два квартала до дома с медным шаром на воротах я услышал гул. Сначала подумал ветер, но потом различил возбужденные голоса, собачий лай и какой-то общий, захлебывающийся галдеж.

Я прибавил шагу и, завернув за угол, остановился.

Перед воротами Веретенникова творилось столпотворение. У калитки, сбившейся с петель, толпилось человек тридцать, если не больше. Какие-то бабы в платках, два мастеровых с ведрами извести, мальчишки с булками под мышками, отставной солдат с костылем, даже приказчик из мучной лавки в фартуке, перемазанном мукой. Все галдели, толкались, лезли друг на друга, пытаясь заглянуть поверх забора.