Кабинет был просторнее канцелярии внизу, но казался теснее из-за высоких шкафов, набитых папками с завязками, и тяжелого письменного стола, за которым сидел городской голова. Его лицо было все таким же круглым и потным, но теперь на нем не было и следа вчерашнего праздничного румянца — одна серость и усталая злоба. Перед ним стояла пепельница с горкой окурков и стакан остывшего чая с лимонной коркой.

У окна, в глубоком кресле, сидел Горяинов. Он был одет в черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держал в руке маленький латунный циркуль, которым медленно водил по подлокотнику, вычерчивая невидимые дуги. Лицо его было замкнуто, глаза полуприкрыты, как будто он размышлял о чем-то неприятном.

У книжного шкафа, заложив руки за спину, стоял Веретенников. При моем появлении он дернул головой, прищурился, узнал меня и тут же радостно, совсем по-мальчишески улыбнулся, отчего его длинное лицо сделалось еще чудаковатее.

— Ба! Да это же наш давешний летун! — воскликнул он, шагнув мне навстречу. — Аркадий Ильич! Какими судьбами, голубчик?

Я поклонился, не дойдя до стола двух шагов.

— Честь имею явиться по поручению присяжного поверенного Емельянова. Сергей Аполлонович просил передать письмо его высокородию Льву Игнатьевичу лично.

И я достал из внутреннего кармана конверт. Не сводя глаз с Горяинова, я протянул его через стол. Тот медленно поднял взгляд от циркуля, и в его глазах я увидел глухое, плохо скрытое раздражение, будто мое присутствие разбудило в нем зубную боль.

— Письмо? — переспросил он, не спеша брать конверт. — Ну что ж. Оставьте.

Я сделал еще полшага и положил конверт на край стола, поближе к нему. Горяинов не притронулся. Его пальцы сжали циркуль сильнее.

— Благодарю. Можете идти.

Голос его был ровен, но именно в этой ровности звучало нечто оскорбительное — так выпроваживают нежеланного просителя, не удостаивая даже взгляда. Городской голова перевел дыхание, словно радовался, что сцена коротка.

Я не двинулся с места.

— Господин Горяинов, — произнес я спокойно, — я бы хотел также поинтересоваться судьбой того инженера, который был арестован на приеме.

Я рассчитывал, что эти слова заставят Горяинова хотя бы переспросить. Но он дернул головой, как от удара, и резко, почти грубо бросил:

— Я не понимаю, почему меня должна интересовать его судьба, молодой человек. И не вижу нужды вмешиваться в жандармские дела.

Его голос взлетел к концу фразы, и в комнате повисла тишина. Городской голова заерзал на стуле, кашлянул в кулак. Веретенников перестал улыбаться и переводил взгляд с меня на Горяинова с выражением растерянного неодобрения.

Я не опустил глаз. Напротив, выпрямился и произнес:

— Прошу простить, если мои слова показались вам неуместными, ваше высокоблагородие. Письмо доставлено. Разрешите откланяться.

Я посмотрел на Веретенникова и изобразил на лице беспомощность мальчишки, которого незаслуженно оскорбили. Тот отреагировал мгновенно и шагнул вперед.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и его рука легла на мое плечо, — негоже так, Лев Игнатьевич! Я знаю этого юношу. Он сын Ильи Аркадьевича Голенева, превосходнейшего человека! Мальчик не виноват, что вы сегодня не в духе.

Горяинов не обернулся. Только циркуль звякнул о подлокотник.

— Я не знаю его отца, — сказал он сухо, — и не имею причин быть с ним любезным.

Веретенников побагровел, хотел что-то возразить, но я мягко тронул его за рукав.

— Не стоит, Платон Ильич. Я не в обиде. Дела важнее.

Я повернулся к двери. Веретенников на секунду замешкался, потом быстро произнес:

— Прошу прощения, господа. Я вернусь через минуту.

Он последовал за мной в коридор. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от кабинета.

В коридоре было полутемно, пахло все той же пылью, но после напряжения кабинета воздух казался свежее. Веретенников остановил меня и, наклонившись к самому уху, зашептал:

— Вы уж простите его, голубчик. Он вообще человек непростой, а со вчерашнего дня сам не свой. Но вы не принимайте близко. Вы бы зашли ко мне, а? Я вижу, вас тоже задело то… происшествие. Может быть, мы вместе придумаем, что можно сделать для того бедолаги?

— С удовольствием зайду, — сказал я. — Скажем, сегодня вечером подойдет?

— Прекрасно! Прекрасно! — Веретенников сжал мое плечо. — Представлю вас своей семье, а после мы сможем спокойно поговорить!

Веретенников, убедившись, что я не держу зла, еще раз потряс мою руку и вдруг заторопился, оглянувшись на дверь кабинета.

— Вы уж извините, голубчик, я на минуту вернусь. Забыл сказать Льву Игнатьевичу одну важную вещь насчет завтрашнего заседания. А вы ступайте, ступайте. Не задерживайтесь из-за меня.

Он засеменил обратно, приоткрыл дверь и скользнул внутрь, но, видимо, не рассчитал силы. Створка не встала на место, а осталась приоткрытой на ширину ладони. Я сделал вид, что направляюсь к лестнице, но у первой же ступени остановился. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса — сначала приглушенные, потом все отчетливее, потому что говорили, не подозревая, что я еще здесь.

Я замер, вжавшись в стену у косяка, и обратился в слух.

— … не могу, Лев Игнатьевич, поймите же вы меня, — это был голос городского головы, с виноватыми нотками, как говорят люди, вынужденные отказывать родне. — Я бы рад поддержать вас, но город не может ждать. Господин Морозов дал понять, что готов основать здесь контору, перевести капиталы, дать работу сотням людей. Для Заволжска это спасение! А для железной дороги, сами понимаете, нужны земли. И земли Голеневых, что за оврагом, подходят куда лучше, чем ваши, что в пойме. Там и грунт тверже, и уклон меньше. Инженеры уже прикидывали.

Голос Горяинова прозвучал резко, почти с шипением:

— Морозову нет дела до Заволжска, ты же сам понимаешь! Ему нужен только барыш. Он скупит участки за бесценок, пустит ветку, а потом выжмет из города все соки. А мои земли, говоришь, не подходят? Так, может, и не надо пускать дорогу через пойму? Можно ведь обойти через старую мельницу, там и мост дешевле, и выкупать никого не придется. Я тебе сколько раз говорил, что есть иной план!

— Лев Игнатьевич, голубчик, — вступил Веретенников, — но ведь план ваш эксцентричен, простите меня. Вы хотите строить дорогу по дуге, через выгон и церковные земли, а это заденет интересы епархии. Кто ж на это согласится?

— А кто согласится на то, чтобы Морозов запустил щупальца в нашу губернию? — Горяинов почти выкрикнул, и я услышал, как звякнул циркуль, брошенный на стол. — Ты, Платон Ильич, сам же жаловался, что он он ведет себя заносчиво, и даже отказал тебе в приеме! А теперь вы оба готовы отдать ему лучшие земли под предлогом прогресса!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Я слышал, как скрипнуло кресло — видимо, голова поднялся. Потом он заговорил снова, уже тише, но отчетливо:

— Земли Голеневых все равно в опеке. Их, может статься, и не выкупят, а просто отойдут городу. Наследник — мальчишка, без связей и без капитала. Он и знать не будет, что у него под носом решают. А уж если появятся инвесторы, они живо все оформят.

— Это подло, — глухо произнес Горяинов. — И не по-родственному. Ты, Семен, приходишься мне шурином, но ведешь себя как приказчик Морозова. А ведь мы с тобой одной крови.

— Кровь кровью, а город кормить надо, — пробормотал голова. — И потом, Морозов сказал, что поддержит меня на следующих выборах. Если я откажу, он найдет другого голову. Ты этого хочешь?

Горяинов не ответил. Я услышал только его тяжелое дыхание, а затем шаги — кто-то направился к двери. Я отпрянул от косяка, метнулся к лестнице и, перепрыгивая через ступеньку, сбежал вниз.

На крыльце я остановился, перевел дух и собрался с мыслями.

Вот, значит, как. Есть проект железной дороги, которая должна пройти через Заволжск. Сверху посчитали, что земли Голеневых для проекта идеальны, но мой отец уперся. Неважно сейчас уже по каким причинам. Важно, что рядом с ним в этот момент оказался Морозов. Или, правильнее будет сказать «Морозов». Который посчитал государственную субсидию хорошей добычей и затеял свою игру.

И есть Горяинов. Местный, увлеченный прогрессом и наукой, который хочет, чтобы железная дорога пролегла через его земли. Вот только городской голова не спешит поддерживать своего шурина. Потому что Морозов ему кажется перспективнее. Ну как же, он из клана знаменитых владельцев заводов-газет-пароходов! У него же капиталы! И если он приведет эти капиталы в Заволжск, то этот захудалый городок живо обретет серьезную значимость. Городского голову понять можно. Вот только все они, судя по этому разговору, считают, что Морозов настоящий. И что он реально собрался вкладывать свои капиталы вкупе с промышленными мощностями в заволжский уезд.

И еще есть Сергей Аполлонович. Который, как выяснилось, ведет дела и с Морозовым, и с Горяиновым. И при этом уже видит себя городским головой.

Как я могу повлиять на эту ситуацию?

Весь этот узел интриг держится на том, что все считают Морозова настоящим.

Если предоставить доказательства, что «наш» Морозов не имеет никакого отношения к могущественному клану промышленников, то все это дело рассыплется, как карточный домик. Вот только как именно это сделать?

Самым эффектным, конечно, было бы, если бы сюда явился кто-то из настоящих Морозовых. Вот только как это устроить?

Я напряг память, вспоминая, что я знаю про настоящих Морозовых. Вроде бы, большинство их производств где-то в Московской области. Километров семьсот-восемьсот. Сейчас по распутице недели две пути. Обратно возможно быстрее, но это все равно долго. Впрочем… В Сызрани есть железнодорожная станция. До Сызрани от Заволжска дня три, а потом по железной дороге…

Я тряхнул головой. Не самое подходящее место, чтобы прикидывать логистику.

Кроме того, в разговоре прозвучала и еще одна важная тема.

Морозов отказался принять местного предводителя дворянства.

Ну и в принципе живет затворником, в основном действует через Сычева или Дарью.

Вряд ли это случайно. Надо сегодня же уточнить у Веретенникова, в чем была причина отказа. Вдруг этот Веретенников может разоблачить Морозова без отправки курьера к настоящим Морозовым…

Я быстрым шагом направился обратно к конторе. Возникло на секунду нетерпеливое желание свернуть в сторону пристани и проверить, как все прошло в страховом обществе, но я это желание подавил. На операцию и ее исход повлиять я никак не смогу, а результат в любом случае скоро узнаю. А исходя из него и буду планировать свои дальнейшие действия.

Я поднялся на крыльцо и уже практически взялся за ручку двери, как сзади загрохотали шаги.

— Это контора Емельянова⁈ — запыхавшись, выкрикнул мальчишка лет двенадцати с выпученными глазами.

— Верно, — кивнул я.

— Тогда пусти, мне срочно к барину надо! — еще громче выкрикнул он.

Я посторонился и приоткрыл дверь, пропуская его. Тот рванул через порог, споткнулся, с грохотом растянулся под ногами у нескольких сидящих в коридоре посетителей. Вскочил и, не обращая внимания на возмущенные окрики, вломился в контору.

— Сергей Аполлонович Емельянов мне нужен! — заорал он так, что слышно было не только посетителям, но и на другой стороне улицы. — Срочно! Там Дарью Павловну арестовали!

Я вошел следом, протиснувшись мимо парочки приказчиков и пышногрудой мещанки с объемной котомкой. А мальчишка, задыхаясь, продолжал выкрикивать:

— У полицейского пристава она сидит! В участке! Велели передать, чтобы вы немедля шли! Как поверенный!

Сергей Аполлонович поднялся. Сначала медленно, как человек, который ещё не до конца верит в происходящее. Потом кровь отхлынула от его лица. Он ухватился за край стола, и костяшки пальцев его побелели.

— Арестована? — повторил он хрипло. — Дарья Павловна? Как? За что?

— Не могу знать-с! — мальчишка сдернул картуз и прижал его к груди. — Велели передать: пусть господин адвокат бежит. Сейчас же. А то, говорят, хуже будет.

Сергей Аполлонович на мгновение замер, как человек. Потом метнулся к вешалке, схватил пальто, но тут же бросил его на стул, кинулся к столу, начал выхватывать из ящика какие-то бумаги, чернильницу едва не смахнул. Павел Ефимович вскочил, заслоняя опись, которую переписывал, и что-то испуганно бормотал.

Осип сидел неподвижно. Губы его сжались в узкую полоску, а глаза, не мигая, следили за метаниями Сергея Аполлоновича. Я впервые видел его настолько растерянным. Осип явно не знал, что делать. Новость застала его врасплох, и в ней было что-то, чего он не ожидал.

Сергей Аполлонович тем временем уже натягивал пальто, не попадая в рукава. Павел бросился ему помогать.

— Я с вами, Сергей Аполлонович! — воскликнул он. — Надо же к приставу! Это вам не шуточки!

— Сидите! — резко оборвал его Сергей Аполлонович. — Я сам. Это мое дело. И не смейте никуда ходить.

Он схватил портфель, раскрыл, побросал в него бумаги, затем защёлкнул замок. Руки его дрожали, но в глазах уже появилась та холодная профессиональная собранность.

Осип наконец поднялся.

— Я… я вас сопровожду… сопровожу, — проговорил он, и голос его теперь звучал неуверенно и сдавленно. — Помощник при вас должен быть. Мало ли что.

Сергей Аполлонович даже не обернулся.

— Мне безразлично, пойдете вы или нет, — бросил он через плечо, и в голосе его прозвучало такое презрение, что Осип дернулся, как от пощечины.

Я взял свою папку и дорожный письменный прибор со стола Александра Сергеевича. И шагнул следом за Сергеем Аполлоновичем, сохраняя непроницаемое выражение лица. Тот бросил на меня резкий взгляд через плечо, но возражать не стал.

— Павел Ефимович, поработайте с посетителями, — отрывисто сказал Сергей Аполлонович. — Господа, прощу прощения, у меня неотложные дела!

Я деловито следовал за ним, но на пороге оглянулся. Осип стоял посреди конторы, бледный, с трясущимися губами, и смотрел нам вслед. Потом вдруг шагнул к двери, словно передумал, но остановился, с силой выдохнул и вполголоса, с ненавистью прошептал:

— Чтоб тебя, Дарья…

Сергей Аполлонович шагал так быстро, что я едва поспевал за ним. Он не оглядывался и не говорил ни слова, только трость его дробно стучала по булыжнику, и полы пальто разлетались за спиной. Лицо его было каменным, сосредоточенным, и в нём не осталось и следа недавней растерянности.

Мы миновали собор, обогнули базарную площадь, где торговки уже разбирали подводы с речной рыбой, и свернули в узкий переулок. Впереди, за облупленным желтым забором, показалось двухэтажное здание полицейского участка. У входа, переминаясь с ноги на ногу, прохаживался городовой в засаленной шинели.

Сергей Аполлонович остановился лишь у самого крыльца. Он обернулся ко мне, будто только что вспомнил о моем существовании.

— Ты пошёл со мной, — проговорил он негромко. — Значит, стой и молчи. Не путайся под ногами. Скажу ждать — жди. Скажу бежать — беги. И ничего не записывай. Здесь не контора.

Я кивнул.

Сергей Аполлонович поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошел. Я скользнул за ним, держась на шаг позади.

В приемной пахло капустой, сапожной ваксой и сырыми тряпками. За низкой деревянной загородкой сидел дежурный надзиратель с седыми усами и тяжелыми веками. Перед ним стояла высокая конторка с потрепанным журналом, чернильницей и жестяной лампой. За спиной, в полумраке, угадывались двери с номерами, ведущие, надо полагать, в камеры и в кабинет пристава.

Сергей Аполлонович подошёл к загородке и, не снимая шляпы, чётко произнёс:

— Присяжный поверенный Емельянов. Требую немедленного свидания с моей подзащитной, Дарьей Павловной Никифоровой. Она арестована и доставлена сюда по ошибке или по наущению. Прошу доложить господину приставу.

Надзиратель поднял на него мутные глаза.

— Не велено, — ответил он равнодушно. — Арестованная до выяснения. Без особого разрешения свидания не даем. Ходят тут всякие.

Я с любопытством склонил голову, наблюдая этот диалог. Вообще-то, в эти времена в Российской империи адвокатов пропускали к арестованным только на стадии суда. Да и там требовалось формальное разрешение председателя суда, чтобы свидание состоялось без свидетелей. На практике же, ясное дело, все обстояло… по-разному.

— Согласно статье 432 Устава уголовного судопроизводства, задержанный имеет право требовать свидания с поверенным немедленно после задержания. Вам это ведомо? Согласно разъяснениям Правительствующего сената, отказ в свидании без письменного распоряжения следователя является превышением власти и влечет дисциплинарную ответственность. Я не требую свидания наедине. Я требую немедленного доступа к подзащитной в присутствии дежурного чина. И если вы мне откажете, я не уйду отсюда, а вызову сюда прокурора, судебного следователя и, если понадобится, самого полицмейстера. У меня, видите ли, есть все основания полагать, что госпожа Никифорова арестована с процессуальными нарушениями, а ее здоровье под угрозой. Вам нужен скандал, надзиратель?

Он говорил уверенно, без пауз, без запинок. Надзиратель перестал жевать. Усы его дрогнули, веки приподнялись. Он оглянулся на дверь, будто искал поддержки, но из полумрака никто не вышел.

— Я доложу, — пробормотал он, поднимаясь и отряхивая мундир. — Посидите.

Он ушёл вглубь, гремя ключами. Сергей Аполлонович не шелохнулся. Он стоял перед загородкой прямой, как столб. «Ловко», — подумал я. Технически, 432 статья вообще не имела отношения к адвокатам. Она регулировала внесение арестованного в реестр. И можно было воспользоваться этой лазейкой и потребовать свидания в присутствии должностного лица для выяснения обстоятельств. Но долгий путь включал в себя оформление жалобы, а Сергей Аполлонович решил срезать дорогу, надеясь на невежество надзирателя. Или на нежелание связываться со скандальным и образованным присяжным поверенным.

Через несколько минут из глубины участка вышел сам пристав — грузный, с багровым лицом и свистящим дыханием. За ним, на полшага сзади, семенил надзиратель.

— Господин Емельянов? — пристав прищурился, разглядывая Сергея Аполлоновича. — Изволите шуметь?

— Ничуть, — спокойно ответил Сергей Аполлонович. — Я требую свидания с задержанной. Немедленно.

Пристав помолчал, пожевал губу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — В порядке особого распоряжения. Свидание в присутствии надзирателя. Десять минут, не более.

Сергей Аполлонович сдержанно наклонил голову:

— Благодарю. Этого достаточно.

Он обернулся ко мне.

— Ты ждешь здесь. Не двигаешься с места. Понял?

— Понял, Сергей Аполлонович, — ответил я.

Пристав, надзиратель и Сергей Аполлонович скрылись за дверью, и лязг ключей отозвался в полумраке эхом. Я повернулся и вышел обратно на крыльцо. Стоять столбом я точно не собирался. Раз Дарья в камере, значит где-то поблизости должен быть и Герман Петрович, и Митяй. А мне не терпелось узнать у них новости. Мальчишка кричал только про Дарью. А что там с Мазуриным? И как вообще все прошло?

Почти сразу дверь участка распахнулась, и на крыльцо вышел Митяй. Был он бледен, взъерошен, ворот рубахи выбился из-под сюртука, а в глазах плясали бесенята.

— Здорово! — сказал он мне и протянул мне руку. — Увидел вас в окно с Емельяновым.

— Ну, рассказывай, — потребовал я, по-свойски ответив на рукопожатие.