Ранним утром еще почти затемно я отправился в Воробьево. Марье я вечером рассказал о своих планах в его отношении и конечно про несчастье случившееся с отцом. От матери перед сном пришел человек и передал слова отца, чтобы я занимался делом и ни сегодня, ни завтра к нему не приходил.

Такое его решение меня удивило и показалось очень странным, но понять его на самом деле мне трудно и может быть даже невозможно. Великий князь Василий много лет не видит белого света и мыслит совершенно другими категориями, да и он человек пятнадцатого века.

Спорить я не стал и без раздумий утром первого марта поехал в Воробьево. Ледовые переправы еще функционируют во всю, лед на Москве-реке будет стоять еще скорее всего еще целый месяц.

Перед самой рекой обогнали мужика. Он вёл в поводу лошадь, которая тащила волокушу, на которой лежала солома. Я велел остановиться.

— Откуда солома?

Мужик снял шапку.

— С крыши, государь.

— С чьей?

— Со своей. Разобрал над сенями, сделал пожиже.

— А везешь куда?

— В хлев свой, государь. Он у меня в соседней деревне у тещи. Сено уже кончилось.

Солома была лежалой и местами сильно и подопревшей. Но корова все равно будет её есть. В сорок седьмом году, под Вологдой, я видел, как разбирают на корм гнилую солому, и я помнил, чем это кончилось для стада.

— Много ли скотины?

— Корова одна, государь. Да телок при ней, мартовский.

— Жив телок?

— Жив.

Хорошая новость. Телок жив.

— А кто бычок или телочка?

— Телочка, государь.

— Чем крыть станешь?

— Дранью покрою. К Петрову дню (Петров день — двадцать девятое июня).

Я дал ему полтину. Он взял, поклонился и остался стоять, и по лицу его было видно, что он не понял, за что, и что от непонимания ему стало страшнее, чем было.

У ворот хозяйственного двора в Воробьево меня уже ждали Ощера и Руно с Тучко. С ними были все четыреста два отобранных в стрельцы. И весь ваганьковский десяток тоже был здесь, они стояли кучкой в одинаковых кафтанах, перетаптываясь с ноги на ногу.

Мальчонка Андрейка тоже был здесь, он притихший стоял рядом с Ощерой, одетый во всё новое. Заметив мой взгляд Ощера усмехнулся.

— Как ты, государь, велел, я проверил. Мальчонка действительно грамоте и счету обучен, писать умеет. Всё делает бойко. В писари вполне годится.

— Отведи его Иван Васильевич в тепло, холодно еще тут стоять.

Через час все мои будущие стрельцы начали строить две слободы: одну в Семеновском, другую в однодворной деревушке рядом. Между ними большое заснеженное поле, которое используют как сенокос, вернее сказать использовали. На нем скоро будет устроен строевой плац.

Место для размещения моего военного городка почти идеальное. Из хозяйственного оборота выводится только поле которое я решил пустить под плац. А стрелецкие слободы будут построены на землях которые в лучшем случае с натяжкой можно использовать как сенокосы.

Оружейная слобода, кузницы и прочее промышленное я решил разместить на другом берегу Сетуни и выше по течению от Раменок.

Где заканчиваются мои владения, а где начинаются митрополичьи я точно не знаю, но это совершенно не важно. В том, что Иона согласится продать их я не сомневаюсь, особенно теперь когда отец недвижим лежит в своих палатах. Также я не сомневаюсь, что все необходимые земли по Сетуни будут без проблем проданы мне.

Объяснять ни тиуну, ни старостам я ничего не стал, решив, что шансов объяснить что задумал практически нет и лучше всего просто внятно и понятно распорядиться.

Чертеж-карту моей новой вотчины и окрестностей тиун Свиблов сделал вполне приличный, по крайней мере было понятно что где. Расписаны все села, деревни и починки. Сколько дворов, и сколько в каждом душ: мужиков, баб и детей. Расписаны все поля, сенокосы и прочие земли.

Минут через десять внимательного изучения чертежа я выбрал место начала своего сельскохозяйственного эксперимента.

Это было поле между Семеновским и Воробьево. Его общая площадь была Свибловым обозначена примерно в пятьдесят десятин, половина из них под паром. Четверть уже засеяна озимой рожью, а еще четверть предназначена для ярового сева ячменя. Земля господская, то есть моя и никаких проблем с её использованием нет. Рядом митрополичья земля.

День первого марта у меня прошел самым плодотворнейшим образом. Я успел осмотреть всё что хотел не только в Воробьево, но и в соседних селах которые наметил купить и выбрал места для размещения всего, что здесь будет.

К вечеру мне даже самому не верилось, что я за день столько всего успел сделать. В нынешнем 15 веке так интенсивно люди не работают.

Подпортило моё отличное настроение только посещение скотного двора в Воробьево. Ничего страшного я там не увидел, состояние скотины вполне приличное, однозначно что до выгона на выпас сена хватит, но вот невывезенный навоз меня просто потряс.

Скотника звали Первуша. Он мне все рассказал, показал и стал спокойно ждать моей оценки. А у меня не было слов. Я стоял и ошарашенно смотрел на стоящую в навозе скотину, не находя слов.

Наконец я их нашел и спросил:

— Объясни мне, почему у тебя назем не вывезен с самого Рождества?

Скотник начал объяснять, что навоз или назем как его сейчас называют, принято вывозить когда скотина выгоняется на выпас и начал пытаться это как-то обосновывать ссылаясь на стоящие после Рождества морозы. Но я этот бред слушать не стал. Прошедший февраль не был морозным и студеным.

— У тебя всю скотина страдает от копытной гнили. А ты потом будешь мне рассказывать, что корова почему-то легла и встать не может и приходится её на веревках держать. А как она встанет, когда у неё все копыта гниют от сырости в которой она стоит считай всю зиму.

Еще я хотел сказать, что при горении навоза из него уходит именно та вещь, ради которой его на поле и возят, но во время спохватился и говорить этого не стал. Этого здесь еще не знает никто, и слова для этого еще нет.

Ночевать в Воробьево моим новобранцам еще негде и когда завечерело, я велел построить их в две колонны по пять на будущем плацу, так чтобы в каждой оказалось ровно по половине, то есть по двести шесть человек.

Во главе каждой из колонн по сорок человек я поставил одного из моего первого десятка, которых я тут же назначил командирами этих сорока человек. Один оказался лишним. Им оказался небольшого роста, но судя по всему очень шустрый на ногу мужичок из холопов Ощеры по имени Онисим. Иван Васильевич сразу же предложил его сделать посыльным, уж очень он был скор на ногу.

Построение в колонны по пять заняло почти полчаса. Дело это было новое и не понятное. После того как все-таки новобранцам удалось выполнить этот мудреный прием и кое-как встать строем как требовалось, я подошел к выстроившимся колоннам.

Когда я поднял вверх руку наступила тишина, было понятно, что Великий Князь будет говорить.

— С этой минуты вы будите назваться стрельцами. Только что каждые сорок человек встали в затылок друг другу. Это построение называется колонной, а общее в колонну по пять.

Я оглядел два строя пытаясь понять доходят ли мои слова до них, понятно ли то, что говорю. Но честно говоря как раз это мне было не понятно. Подождав пару минут, я продолжил.

— Во главе каждой колонны стоит её командир, это те кто начал служить на дворе в Ваганьково в январе месяце. Сейчас они пройдутся каждый вдоль своей колонны, чтобы запомнить каждого из вас. После этого я дам команду разойдись. Вы быстро расходитесь в стороны. Я считаю до десяти и командую: стрельцы. Это знак того, что вам сейчас что-то надо будет делать. И после этого я командую: стрельцы, в две колонны по пять становись. И вы должны опять встать так, как стоите сейчас.

Команду «разойдись» выполнили быстро и сразу же, а вот потом начался форменный цирк. Первое повторное построение заняло минут десять, примерно половина метались не туда-сюда не понимая, что надо делать. Десяток моих новоиспеченных командиров правда оказался на высоте и в конце концов построили свои колонны как положено.

Лучше всех и быстрее это получилось у Тимофея Кожуха, его Тимошкой уже никто не называет, и в учебе он один из лучших. Я давно приметил, что у него великолепная память и сейчас это проявилось во всей красе.

Он оказался правофланговым в колонне будущих преображенцев. Своих сорок человек похоже сразу же запомнил и быстрее всех построил в колонну. А потом, пока это делали остальные, перестроил своих по росту. По его жестикуляции я понял, что он говорит чтобы каждый запомнил своё место.

Более-менее прилично построились с пятого раза. И каждый раз правый фланг будущих преображенцев делал это быстрее и лучше всех, последние два раза можно сказать вообще идеально.

Когда мои новоиспеченные стрельцы наконец-то построились пятый раз, наступил вечер. Небо было безоблачное, полная луна все хорошо освещала и температура воздуха была наверное около нуля. Размещаться четырем сотням человек в Воробьево еще негде и двумя колоннами мои стрельцы двинулись на ночлег в Москву.

Завтра утром они должны будут собраться у выхода из Москвы и уже строем прийти в Воробьево. Первый день создаваемого стрелецкого войска прошел успешно.

Первая неделя весны прошла очень плодотворно. Шестого марта стрельцы остались ночевать в своих построенных слободах. Конечно говорить что их строительство закончено нельзя, до этого еще далеко, но первые избы в которых они все временно разместились, возведены.

Будущий плац очень хорошо утоптали и каждый день на нем проходят двухчасовые строевые занятия. Сейчас нигде в мире строевой подготовки примерно близкой к тому что знаю я нет. Её элементы были в античности в Македонии и Древнем Риме, когда от слаженности действий фаланги напрямую зависел успех сражения. Но мне сейчас требуется другое и возможно, что мои требования даже избыточны.

Мне удалось через пень-колоду научить своих стрельцов быстро строиться в колонны по три, пять и десять, понимать и выполнять команды «становись», «стройся», «равняйсь», «смирно», «вольно» и «разойдись». Мне, надеюсь конечно на это, удалось объяснить что такое строевой шаг, как им ходить и когда, и что такое идти в ногу. И начать усваивать премудрость право-лево, кругом.

Каждое строевое занятие для меня было испытанием и такой физической и прочей нагрузкой, что я его концу сам падал с ног. Моя первая десятка меня каждый день радовала своим умом и сообразительностью. Они на лету схватывали то, что я требую и самое главное выполняли это лучше всех.

Лучшим из них во всем каждый раз оказывался Тимофей Кожух. Вне всякого сомнения из него получится образцовый солдат и командир. За эту неделю каждые сорок человек пополнились еще десятком человек и стали настоящими полусотнями, которые я так и стал называть: по порядку первая, вторая и так до десяти. Первая кожуховская полусотня за неделю была первой во всем: в строевой подготовке и в строительстве слободы.

Ближе к вечеру седьмого марта я провел итоговый строевой смотр первой недели. Стрельцы первый раз прошли мимо меня не двумя общими колоннами, а десятью полусотенными, построенные в колонны по пять. Правофланговыми шли командиры будущих десятков, сейчас они правда пятерки. Я сильно сомневался что из этой затеи получится что-то путнее, но неожиданно все срослось и со стороны выглядело очень неплохо.

Во главе будущих семеновцев шел их командир, новоиспеченный полковник Иван Дмитриевич Руно. Он утром четвертого марта сам попросил определить его служить в моем новом войске. И в этот же день в полном объеме начал тянуть стрелецкую лямку и это у него сразу начало получаться. Кандидатуры второго полковника у меня пока нет, также как и командующего войском, поэтому временно общее командование я возложил на Руно.

Вечером шестого у стрельцов начался еще один вид службы, при том самой настоящей и вообщем-то знакомой им: караульной. Здесь мне ничего изобретать практически не пришлось, как нести караул и с какой целью на Руси понятно всем.

Кроме организации стрелецкого войска за неделю я фактически организовал все необходимое мне в Воробьево хозяйство.

Как я предполагал проблем с расширением воробьевской вотчины не оказалось. Митрополит с полуслова понял Федора Михайловича и сразу же согласился продать воробьевскую землю, тем более что цена была ему предложена очень хорошая. А хозяева других земель согласились еще быстрее.

В итоге на левом берегу Сетуни напротив Голенищево и выше разместились оружейная слобода и мастерские, которые я для себя назвал город мастеров. Сейчас пока это исключительно то, что имеет отношение к оружейному делу, только самой верхней будет бумажная мастерская.

Я не совсем понимаю некоторые требования Богдана, особенно к качеству воды, но спорить с ним конечно не буду. Он своими руками бумагу делал, а я только читал.

Всю неделю оружейная изба и все её, говоря привычным мне языком, смежники, всю неделю не работали, переезжали на новое место и осваиваясь там. Я опасался что многие мастера не пожелают съезжать с насиженных мест в Москве, но мои опасения оказались беспочвенными. Кандидатуры желательных смежников называл Митрей и ни один не отказался от его предложений. Все таки в этом подлунном мире многие вещи незыблемы наверное с момента его появления и самым надежным и постоянным деловым партнером во все времена и у всех народов являлось и является государство. А государство сейчас здесь я.

Восьмого возобновиться работа оружейной избы. И в Давыдовское приедет Богдан Бумажник. Так он теперь пишется во всех бумагах. Через две недели после освобождения Сетуни ото льда он должен мне предъявить первую русскую бумагу.

Берестой мы больше не пользуемся. Ховрин через Новгород заказал очень большую партию самой лучшей сейчас европейской бумаги: это без сомнения французская. По нынешним нашим потребностям этого заказа хватит года на два. Вернее сказать так считает великокняжеский казначей Владимир Григорьевич Ховрин. Но он еще не знает какой уже будущей осенью будет объем всяческой писанины только у меня.

С архитекторами и хорошими строителями на Руси дела сейчас обстоят достаточно плохо, но опять же на полную катушку был запущен административный ресурс и в Воробьево начал работать наверное самый опытный русский архитектор и строитель: Василий Дмитриевич Ермолин. Он к осени должен возвести первую очередь Воробьевского дворца и княжеского двора и абсолютно всё в моей вотчине.

И первое что должно появиться уже к первому апреля, это две большие писарские избы: одна будет дьячьей, там расположиться канцелярия моей вотчины, а другая будет учительской. В ней я открою школу, где начнется подготовка нужного мне количества грамотных людей, если конечно наберу необходимое количество учителей. И расход бумаги у меня подлетит до небес.

Мальчонка Андрей действительно оказался на редкость грамотным и вместе с Антипом стал первыми великокняжескими служащими воробьевской дьячьей избы. Его записали как Андрей сын Гаврилов с Ваганькова. Антипа сыном Ивановым Тверским.

А бывший холоп Ощеры Онисим, которому на первом построении в строю не оказалось места, оказался действительно быстрым на ногу и служить ему рядовым стрельцом похоже не судьба. По крайней мере быть княжеским посыльным у него получается отлично и я велел записать его Анисимом сыном Васильевым Быстровым.

После смотра я решил поднять дух своего будущего воинства и произвести первое награждение отличившихся. Ими естественно оказался мой первый десяток. Каждый перед строем получил по серебряному рублю, а Тимофей Кожух два.

После смотра, когда стрельцы удалились в свои построенные слободки, ко мне подошел Руно. Я сразу же понял что он сейчас заговорит о чем-то неожиданном и не очень приятном. Это было видно невооруженным взглядом.

— Ты, Иван Дмитриевич, я вижу о чем-то не очень хорошем хочешь говорить, — решил я сам начать разговор.

— Да, государь, — коротко ответил Руно.

— Тогда не тяни, говори.

— У меня, государь, вчера состоялся разговор с Тимофеем.

И он мне рассказал как тот в холопах оказался. Отец его, Микита Кожух, был сын боярский Серпуховско-Боровского удела и служил князю Василию Ярославичу. У них было три двора, но за долги их отписали. Когда князя Василия взяли в железа, Микита остался не у дел, в Литву с княжичем не пошел и как-то странно исчез. Тимофею сказали что он умер.

Тимофей от безысходности заложился за боярина. А потом прошлой весной подписал грамоту о продаже себя в полное холопство. Осенью был на Оке, нескольких татар одолел, лично взял богатый трофей, который весь ушел боярину.

Я слушал Руно, а перед глазами поднимался боярин Григорий Ондреевич Мамон продавший мне своего холопа дороже всех.

— И это всё тебе Тимофей рассказал? — уточнил я.

— Нет, государь. Тимофея я спросил правда ли это, про отца, как он в холопах оказался и про Оку. А всё это мне рассказал Анисим Быстров. Он ходил на Москву и на постоялом дворе услышал как пьяный подъячий Терентий кому-то рассказывал историю Тимофея.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, что рассказал. У Кожуха же есть кто-то?

— Да, государь, мать и сестра живут на Кулишках, на чужом дворе у купца торгующего кожами. Сестре Олёне шестнадцать, девка на выданье, да кто её без приданого возьмет. Думаю свои два наградных рубля он на мать и сестру потратит.

— Дай Тимофею трех людей, пусть забирает мать и сестру и привозит в Воробьево. Если за ними долг у купца заплати за мой счет. Они думаю свободные, пристроишь в женской части будущего княжеского двора в Воробьево.

Руно молча кивнул и отошел, рассказанное им основательно подпортило мне хорошее настроение бывшее у меня весь день. Но это оказались не все неприятности этого дня.

По возвращении в Кремль меня встретил Челяднин с двумя докладами: посольство в Италию готово, осталось только выдать им серебро и меха, и хоть завтра в путь. Это была хорошая новость. Но несколько часов назад отцу резко стало плохо: усилились боли, он стал иногда терять сознание.

Я сразу же поспешил к отцу и практически сразу же понял в чем дело. За несколько дней у него образовались пролежни, которые инфицировались. Я был профессиональным историком и к медицине особого отношения не имел, но за четыре фронтовых года повидал в госпиталях многое.

Сейчас в Москве практически нет тех, кого можно назвать лекарями. На Москве есть только те, кого можно называть народными целителями или знахарями. Насколько они умели лечить пролежни я не знал.

По моему приказу двое слуг осторожно повернули Великого Князя на бок и на спине у него я увидел просто огромный инфицировавшийся пролежень.

Тут же по моему приказу принесли то, что называли хлебным вином. Это по сути дела качественный самогон, который уже появился на Руси, но самое главное что его можно использовать для дезинфекции.

Я им аккуратно обработал рану, а затем отварами трав, которые сейчас применяют для заживления ран.

Больше суток я не отходил от отца, еще и еще обрабатывая рану. Через сутки, вечером восьмого марта, началось улучшение: рана стала очищаться и отец пришел в себя. Я полностью обессиливший за сутки просто упал на постель и до следующего полудня беспробудно спал. А когда проснулся то узнал, что отец призвал дьяка Бородатого и митрополита: Великий Князь Московский Василий Васильевич решил срочно составить духовную грамоту, фактически завещание. Когда я пришел к отцу, духовная грамота была составлена и заверена митрополитом Ионой.

Мне отлично был известен этот исторический документ, но с существенными поправками. Духовная грамота которую я читал сейчас, датирована мартом 1458 года, а не 1461-го. И заверена она митрополитом Ионой, а не архиепископом Феодосием.

А в тексте были существенные различия. Мои братья получали намного меньше: Юрий Дмитров и Можайск, Андрей Большой Звенигород, Андрей Меньшой Вологду, а самому маленькому Борису удел должен буду выделить я когда ему исполниться шестнадцать. Юрий естественно получит все села отписанные ему бабкой Софьей.

Нашей матери Великой Княгине кроме нескольких подмосковных деревень в числе которых Коломенское, отписан её наследственный удел Серпухов. Это намного меньше известного мне по исторической духовной грамоте 1461–1462 годов.

Но это были не все отличия. На первый взгляд Великий Князь своей духовной восстанавливал деление Московского княжества на уделы, что однозначно шаг назад. Но это только на первый взгляд. Удел Великой Княгине однозначно после её смерти должен перейти ко мне. Братья не будут иметь права по своему усмотрению завещать уделы кому-либо, сначала Великий Князь. Законы принятые Великим Князем действуют во всех уделах, а вот распоряжаться землей, должностями и налогами уделов Великий Князь права иметь не будет. В случае войны с кем-либо удельные князья, обязаны выступить в поход под командованием брата. И не было фразы Великого Князя о поручении своей семьи покровительству Казимира, польского короля и великого литовского князя.

Великим Князем естественно становлюсь я, соправитель отца уже много лет. В отличии от известной мне грамоты 1461 года все доходы с самой Москвы и всех важнейших торговых путей принадлежат мне.

Отдельно отец выделил положение о моей ответственности за сохранение мира и братской любви в семье Великого Князя.

Когда митрополит и дьяков ушли, отец очень слабым голосом попросил меня рассказать. что я сделал за дни его болезни. Я подробно поведал о сделанном в Воробьево и очень подробно о подготовленном посольстве в Италию.

Отец одобрил всё, что я делаю и сказал, что завтра утром он хочет видеть Ховрина и даст ему распоряжение выполнять все мои указания. О том чтобы мне советоваться с боярами не было сказано ни слова.

Болезнь отца прибавила мне забот. Совершенно неожиданно я стал не соправителем, а единственным правителем Великого Княжества Московского. И больше всего меня начали беспокоить отношения с Ордой. Я начал серьёзно опасаться, чтобы ханы не объединились для проведения большого похода на Русь.

15 марта из Москвы отправилось первое большое посольство в Европу. Возглавляет его известный мне исторический персонаж Семен Иванович Толбузин. Он сейчас еще молод, ему тридцать. Но я почему-то уверен, что ему удастся выполнить поставленные мною задачи. Первая: привести на Русь итальянского архитектора, строителя и инженера Аристотеля Фиораванти. А кроме этого максимально возможное количество других специалистов: различных мастеров, оружейников, часовщиков, и тех кого несколько веков позднее назовут учеными. Эта самая сложная часть стоящей перед Толбузиным. Ему надо разобраться и отделить проходимцев и кондовых алхимиков от тех кто занимается тем, что позднее назовут науками химией, физикой и математикой.

Я знаю, что Иоганн Гутенберг уже совершил своё гениальное открытие и посольство поставлена и эта задача: привести на Русь эту технологию.

Главная проблема в том, что у посольство катастрофический недостаток переводчиков или толмачей. Их всего четверо: двоих предоставил Ховрин из тех кого он посылает торговаться в Каффу. Они прилично болтают на итальянском, один знающий немного немецкий из отъехавших на Москву лет двадцать из Литвы, и четвертый новгородец, который посредник в торговле с Ганзой.

Кроме них в посольстве несколько человек, которые в совершенстве владеют двумя языками литовским и татарским. Я надеюсь что навык в освоении этих языков позволит им быстро освоить во время поездки и другие: польский, немецкий и итальянский.

С собой посольство везет много мехов, а вот денег мало, если они им потребуются, то воспользуются услугами двух сопровождающих уроженцев Каффы из числа торговых партнеров Ховрина. И они скорее всего являются даже родственниками. Ховрины приехали на Русь лет пятьдесят назад как раз из Каффы и всё их финансовое благополучие зиждется на этих сохраняющихся родственных отношениях. Они надо сказать молодцы и верно служат московским князьям.

Я очень надеюсь на успех этого посольства. Будет очень здорово если европейский импульс развития Московская Русь получит на двадцать пять раньше известной мне даты. И на первое место я сейчас ставлю конечно военное дело. Нам надо быстро не на голову, а на две опередить татар и наших западных соседей, чтобы домоклов меч постоянных вражеских набегов и вторжений не висел над Русью, чтобы страна перестала истекать кровью.