На следующий день 25 февраля великокняжеский поезд ранним утром отправился в Коломенское. Вернувшись из Углича, я напомнил Челяднину о моем распоряжении семян клевера, присовокупив еще и репу, подкрепив своё распоряжение обещанием заплатить за собранные семена. Он просто распорядился сделать это коломенскому тиуну.

Как не удивительно, но с клевером всё намного проще. Его семена есть у многих женщин, особенно много у тех кто занимается знахарством. И их я покупал.

Вторым источником семян был их сбор осенью в полях по отаве. Этим занималась преимущественно сельская ребятня и за за эту работу я тоже заплатил.

Результат меня потряс: почти пять пудов семян было собрано для Великого Князя и обошлось мне это в двадцать рублей. Этими семенами я засею десять десятин парового клина.

Еще тридцать рублей ушло на сбор семян репы. С ними с одной стороны с ней проще, а с другой сложнее. Норма высева на одну десятину максимум килограмма полтора. И идея использовать её для корма скотине это из числа изобретений велосипеда. Естественно крестьяне давно заметили, что остатки урожая, мелкие или повреждённые корнеплоды, а также ботва отлично идут на корм животным. И стали скармливать. Но ни где на Руси её для этого целенаправленно не выращивают, а только для еды на огородах. Но как бы-то ни было два пуда семян репы коломенский тиун меня обеспечил.

Обошлось мне обеспечение семенами клевера и репы в пятьдесят рублей. Деньги для нынешнего века очень даже не маленькие, но совершенно незначительные если понимать их предназначение. И это возможно все финансовые вложения в начало в намеченную мною аграрную революцию на Руси.

Коломенский тиун сразу без долгих разговоров выдал мне мешки с семенами и поклонился в пояс до земли, принимая от меня обещанные за работу пятьдесят серебряных рублей. А я, очень довольный собой, из Коломенского отправился в Воробьево. Моей вотчиной стало не только оно, но еще сельцо Семеновское, деревня Раменки и еще три деревеньки, одна двудворная на пустоши и две по сути однодворные починки. Всего здесь двадцать девять дворов, четырнадцать в самом Воробьево, пять в Раменках и шесть в Семеновском, остальные в безымянных трех деревеньках. Земли всего около трех тысяч десятин, пашни около тысячи.

Бабка Софья Витовтовна большую часть своих владений оставила Юрию. Мне намного меньше: три села под Владимиром и некоторые владения в самой Москве, самым большим из них было Крылатское, и в Коломенской земле.

Владимирские села далеко, да и дохода от них крайне мало, а вот с московскими и коломенскими все очень интересно.

Реально соправителем отца я стал в 1455 году, когда подписал первую жалованную грамоту. Отец мне сразу же дал мне удел: Переяславль-Залесский с округой. А все дарованное бабкой забрал себе. Но через два года, прошедшим летом, он вернул данное мне под свою непосредственную власть и у соправителя и наследника не стало собственного удела.

Теперь это немного странное положение изменено и у меня есть полноценный городской удел с окрестностями и подмосковская вотчина, в которой смело можно создавать свою резиденцию.

Воробьево я хорошо знаю по обеим своим жизням. В 1957 году уже были Ленинские горы, новый комплекс зданий МГУ на них и смотровая площадка как раз на исторической территории села.

НЫнешнее Воробьево я тоже знаю. Это знание молодого княжича, которые бывал здесь до моего попадания в него.

В знакомой мне истории здесь будет одна из резиденций Великого Князя Московского. Её начало положено еще бабкой Софьей Витовтовной, которая распорядилась построить новую деревянную церковь Живоначальной Троицы. Я этот храм знаю уже в варианте 19 века. Знаменитого дворца еще нет, он у князя Юрия был в планах. И сейчас Воробьево с окрестностями рядовое подмосковное село.

После покупки Воробьево Софья Витовтовна княжеским тиуном поставила Якова Ивановича Свиблова, младшего сына одного из своих бояр, который продолжал им быть всё время до жалования его мне.

В Воробьево я приехал к полудню. Бюрократическая процедура перехода его в моё владение уже была к этому времени завершена.

Еще затемно, до того как я поехал в Коломенское, сюда выехал Федор Михайлович Челяднин с государевым дьяком и они уже все сделали: объявили об изменении статуса села и окрестностей тиуну Свиблову, который тут же начал призывать к себе сельских старост.

Федор Михайлович со вчерашнего дня полностью перешел на службу и введение меня во владение новой вотчиной его первейшее поручение.

Рядом с моей воробьевской вотчиной, в месте впадения Раменки в Сетунь недалеко от Семеновского и Раменок находится митрополичье село Голенищево, в нем митрополичий двор, который служит летней резиденцией митрополитов со времен митрополита Киприана. В нем когда-то любил бывать нынешний владыка Иона и лично посадил несколько дубов пятнадцать дворов, самый большой из которых так и зовут Иониным. В селе естественно есть небольшая и уже достаточно ветхая деревянная церковь апостола Иоанна Богослова.

От дворец Киприана сейчас мало что осталось. Он был расположен на левом берегу Раменки которую часто называют Каменной Плотиной, так как там от Киприана остался еще и пруд.

Еще одну часть Голенищево зовут Селятиным. Так её назвали по имени какого-то знаменитого митрополичьего скотника, который работал на коровнике. Сейчас в селе пятнадцать дров в которых сейчас проживает девяноста семь человек. Земли у этой митрополичьей вотчины достаточно много, почти две тысячи десятин, из которых пашня составляет почти семьсот. Очень ценно, что в её составе весь правый берег Сетуни от впадения Раменки до её устья. Это изумительные заливные луга, особенно если их рассматривать как единое целое с левым берегом, который тоже частично уже принадлежит митрополиту.

Земли вдоль Сетуни частично сейчас находятся в запустении. Они сильно пострадали за годы борьбы между двоюродными братьями князьями: Василием Васильевичем, моим отцом и Дмитрием Юрьевичем Шемякой.

На левом берегу Сетуни было село Воишевское, которое сожгли какие-то разбойники, и теперь там только в её устье мельница принадлежащая боярину Петру Константиновичу Добрянском, который в немилости у Великого Князя Василия Васильевича за его поддержку неправильной стороны во время борьбы двух братьев за великое княжение.

Ваше Голенищево на берегах Сетуни два села принадлежащие потомкам князя Дмитрия Боброка-Волынского. На левом берегу Давыдково, на правом Волынское. Они за последние лет двадцать пришли в запустение и обезлюдили.

Челяднину, как моему дворецкому, я сегодня же поставлю задачу просто купить все эти земли, а первую очередь митрополичью вотчину Голенищево. Отец Великий Князь Московский вчера сразу же спросил устроит ли меня боярин Федор Михайлович Челяднин в качестве дворецкого моей новой вотчины. Я не кривя душой ответил, что это будет почти идеальный вариант. И мы с ним уже некоторые вопросы быстро обсудили, в том числе и приобретение этих земель.

С приобретением Устья Сетуни и Давыдково с Волынским по его мнению проблем не будет, достаточно просто предложить нормальную сумму. А вот с Голенищево будет сложнее. Но я знаю, что это будет совершенно не так.

Окская победа изменила в Великом Княжестве Московском очень и очень многое. В частности я теперь реальнейший соправитель. В великокняжеской позиции и решении большого количества вопросов моё мнение решающее. В частности в главнейшем — военном.

Я отлично знаю, что скоро поддержка Великих Князей митрополиту Ионе будет нужна как воздух. Он отлично знает к чему очень быстро идет дело в Риме и захваченном османами Константинополе. А мне тем более доподлинно известно, что осенью текущего 1458 года сторонник унии Григорий Болгарин сменит митрополита Исидора на Киевской митрополичьей кафедре. И Иона будет вынужден собрать собор епископов Северо-Восточной Руси для подтверждения верности Ионе. Они должны будут отвергнуть Григория и установить новый порядок поставления митрополита в будущем, четко указав, что кроме церковных канонов и правил, обязательно будет учитываться повеление их господина Великого Князя, русского самодержца. А кто им скоро станет, Иона и все они, отлично знают.

Так что митрополит Иона в моей просьбе не откажет, тем более, что он за Голенищево получит очень даже неплохие деньги, а самым главным будет благосклонность великокняжеской власти в разрешении многочисленных земельных и финансовых тяжб многих монастырей с соседями.

Когда я приехал в Воробьево вся бюрократическая процедура была закончена. Новопоставленный великокняжеский тиун Яков Свиблов успел собрать всех трех сельских старост, которые наверняка с трепетом в душе ожидали первой встречи со мной.

Воробьево было центром местного стана и здесь становой двор в котором была изба тиуна. В ней есть горница где он исполнял обязанности представителя княжеской власти и хозяйственный двор, где были в том числе и клети для хранения собранного для князя.

В этой горнице меня и ожидали Челяднин с государевым дьяком, Свиблов и три степенных мужика, выборные местными мужиками старосты.

Когда я зашел в горницу все встали из-за длинного стола за которым сидели и степенно поклонились, каждый соответственно своему чину.

Челяднин и дьяк сделали это молча, мы с утра виделись, а Свиблов и старосты дружно, почти хором сказали:

— Здрав буде государь, Великий Князь Иоанн Васильевич.

Я оглядел их с ног до головы и ответил вопросом:

— Здоровы ли вы?

— Здоровы, государь, — первым ответил тиун, а мужики немного помедлили и ответил за всех один, самый пожилой, высокого роста и еще очень крепкий с совершенно седой бородой и редкими остатками черных волос в седой голове:

— Милостью Божьей, государь, здоровы.

Я почему-то сразу же подумал, что он скорее всего воробьевский староста.

Тиуну Якову Свиблову было лет сорок. Его боярское происхождение было видно сразу же. Поклонился он как положено, но без подобострастия. И одет был соответственно своему чину. Смотрел прямо и открыто.

Мне он сразу же понравился и я решил, что если в хозяйстве все будет исправно, то и дальше будет воробьевским тиуном.

Ответивший за всех староста тоже держался свободно и спокойно. В нем чувствовалось какое-то внутреннее достоинство.

Я, принимая ответы, кивнул и спросил Челяднина:

— Федор Михайлович, ты тут всё закончил?

— Да, государь, — ответил он с легким поклоном.

— Тогда не мешкая езжай в Коломну, и как можно быстрее возвращайся. Ты мне будешь очень нужен здесь на Москве. Многие дела уже не терпят.

— Хорошо, государь, — Челяднин еще раз поклонился и быстро вышел вместе с дьяком.

Я прошел вперед и сел за стол.

— Садитесь, только сначала Яков Иванович расскажи кто есть кто.

Свиблов показал на ответившего мне старосту и представил:

— Демид, Сын Андреев, староста Воробьево уже десять лет, — Демид поклонился, а Свиблов продолжил, — Поликарп Петухов, семеновский староста, зовется Петуховым так как у них на дворе испокон веку самые голосистые во всей округе петухи, и Серафим Попович из Раменок. Кличется так потому что отец и дед в храме на клиросе пели. А Серафима по молодости разбойники изувечили, на ноги-то он встал, а вот голос потерял.

Я, вполне удовлетворенный исчерпывающими характеристиками старост, махнул рукой чтобы садились.

— Кто из вас грамоте обучен?

— Я, государь, — ответил Свиблов.

— Я тоже, государь, — тут же ответил и Демид, а следом и Серафим Попович:

— И я, государь.

— Хорошо. Времени у меня мало, а дел невпроворот. Поэтому сразу же говорю, повинности увеличиваться не будут, тягло и оброк остаются без изменений. Уходить теперь можно будет только две недели, одну перед Юрьевым днем, и одну после с выплатой пожилого в половину рубля с двора. О всех желающих уйти и прийти к нам докладывать сразу же.

За последние три месяца Ощера наконец-то успокоился и мои многочисленные разъезды теперь сопровождаются очень скромным поездом.

Он с моей тройкой ставших ближними: Кошкиным, Руно и Тучко, последнее время заняты делами по горло. Во-первых, надо окончательно решить с пополнением моей личной сотни. Все раненые, кто конечно смог, вернулись в строй. Но нужно восполнить безвозвратные потери в Окской битве. Во-вторых, подходит время начала окончательного набора а Государеву Тысячу.

Моя личная сотня это одно дело. Они все уже в строю и своё дело знают отлично. Когда очередь дойдет до пистолетов, они конечно будут ими оснащены и безусловно обучены обращению с новым оружием.

А окончательный набор первой очереди Государевой Тысячи это совсем другое дело. Поэтому обычно со мной кто-то один из тройки ближних, Антип, и несколько человек из сотни. И всегда Ортемий Голова с флагом. Иногда, когда бывает Гридя, сегодня его нет: только Кошкин и шестеро из сотни.

Берестой я больше не пользуюсь. Из Новгорода специально для меня привезли хорошего качества европейскую бумагу.

В горницу со мной зашел только Антип. Я молча показал ему на стол, он безмолвно подошел, сел и начал доставать чистые листы бумаги.

— Сегодня двадцать пятое февраля. Первого марта начинается новый год. За эти дни вы должны мне переписать все дворы по головам, где сколько мужиков, баб и ребятни с указанием имен и возраста. Что есть в каждом дворе, какая есть скотина и как она зимует, какие есть орудия и снаряды, какой живот, пожитки, различная потреба и рухлядь есть на каждом дворе. Кто бедствует и почему. Еще мне нужна роспись земель особенно пашни, пустошей и лугов. Еще мне нужен подробный чертеж межи и всей вотчины и обязательно сделать как можно скорее обмер пашни, огородов и пустошей. Ежели кто хочет уйти указать почему.

Я придвинул к Свиблову два десятка листов, пузырек чернил и пучок перьев. Всё это на стол уже выложил Антип.

— Всё понятно? — спросил я пристально глядя на тиуна.

Свиблов скорее всего всё уже понял. От правильности выполнения моего первого поручения зависит останется он великокняжеским тиуном в Воробьево или нет.

— Да, государь, — последовал быстрый и твердый ответ немного побледневшего тиуна.

— Если с грамотой будешь не справляться, сразу же, не мешкая, человека на двор мне присылай. Подмогу пришлю. А сейчас если всё понятно за дело. А мне срочно надо на Москву.

Возвращаться действительно надо было срочно. Царевич Якуб каждую минуту ждал выполнения моего обещания и когда узнал что ему надо быть в княжеских палатах на окончании пиршества, он сразу же понял почему и зачем и приказал своим людям срочно готовиться уходить из Москвы.

Вместе с ним идет Федор Басенок с сотней. Его задача не только решить все вопросы Якуба. Это как бы попутно. Главное окончательно подчинить всё рязанское войско Москве. Больше не будет никакого разделения бере́га, он будет под единым командованием. Рязань может по максимуму выставить силу немалую, по бумагам пять тысяч конных хорошо вооруженных и экипированных. Басенок должен проверить так ли это и расписать их на пять полков по тысяче человек. Найти и поставить во главе их людей которые будут верно служить Москве. И попробовать оценить куда и как выдвигать бере́г. С ним едет Гридя у которого в вопросах оценки местности глаз-алмаз.

Я планирую, что завтра утром Басенок со своей сотней и Якуб со своим табором уйдут выполнять им положенное. И поэтому сегодня надо успеть всё уточнить и еще раз проверить.

Кроме реформирования рязанских полков Басенку предстоит начать строительство новой укрепленной оборонительной линии. Сейчас основным рубежом для Московского княжества является окский бере́г. Но он оставлял беззащитным рязанские пределы и при значительном татарском набеге они огребали по полной.

Басенок, Якуб и Гридя уже ожидали меня. Какого-либо специализированного государственного ведомства занимающегося военными делами в государстве сейчас еще нет. Управление чуть ли не абсолютно всем сосредоточено в Казенном дворе.

Казенный двор возглавляет главный великокняжеский казначей Владимир Григорьевич Ховрин, а главным дъяком двора является Степан Бородатый. Они пользуются безусловным доверием Великого Князя и пока поводов усомниться в их преданности не давали.

Но меня ситуация когда абсолютно всё замыкается на них совершенно не устраивает по причине того, что нельзя объять необъятное. Поэтому ведение военных дел будет выделено в отдельное производство. Ховрин как главный казначей по любому будет контролировать его, но от текущей оперативной деятельности будет избавлен или отстранен. То, что я задумал, можно называть так или эдак.

Все военные дела я приказал сосредоточить в одной отдельной избе, которую назвал разрядной. Пока там сидит один единственный дьяк, который разбирает всё касаемое военного дела. Бумаги ему несут отовсюду. Ему лет тридцать, звать звать его Петром сыном Андрея Оглобли, сын одного из государевых дъяков.

Со слов Степана Бородатого у него отличная память и он быстро красиво и правильно пишет. Но главным достоинством является умение рисовать идеальные чертежи. И первым моим поручением было составление подробного чертежа-плана Рязанского княжества и составить роспись наряда воеводе Басенку и царевичу Якубу.

В новой разрядной избе Казенного двора сидели ожидающие меня воевода, царевич и Гридя, разглядывающие чертеж Рязанского княжества сделанный новоиспеченным главным разрядным дьяком Петром Андреевым Оглоблей, который согнувшись корпел над какими-то бумагами за большим столом заваленном принесенными отовсюду бумагами имеющими отношение к войску Московского княжества.

Увидев меня он вскочил из-за стола.

— Государь, — дьяк сложился в глубоком поясном поклоне. Басенок, Гридя и Якуб сидевшие склонившись над картой Рязанского княжества и окрестностями, просто подняли голову при моем появлении.

Два брата чингизида пошедшие на службу к московским князьям должны прикрыть от набегов два наших фланга, северный и южный.

Южный это теперь зона ответственности царевича Якуба. В ближайшем будущем ему предстоит еще и защита нашего княжества от появляющейся крымско-татарской опасности. И в этом деле я собираюсь сразу же опереться на уже вовсю формирующееся донское казачество.

Обезлюдевшие двести лет назад после Батыева нашествия верховья Дона и его притоков таковыми уже не являются. Значение Дона как одного из важнейших торговых путей быстро восстановилось и там через несколько лет начали появляться компании лихих людей которые одновременно и грабили, и защищали. Сначала это были ватаги холостых мужчин, которые жили на свою добычу и захваченные трофеи. Туда постоянно уходили любители вольности, которых на Руси всегда было достаточно.

Постепенно они стали оседать там, заводить семьи и оседло селиться в верхнем течении Дона и его притоков. Ситуация сложилась так, что среди них преобладали христиане, и острие их военной организации оказалось направлено против врагов Руси и по факту в интересах именно Северо-Восточной, где доминирует Москва.

На историческую арену донские казаки вышли в Куликовскую битву, когда их отряды участвовали в битве в массе своей во время атаки засадного полка.

За прошедшие годы в верховьях и частично уже и в среднем течении Дона практически сформировалась та организация казачьего войска которая известна мне. Но у них еще нет устойчивого административного центра, который появится позднее когда они начнут твердо контролировать и низовья реки.

Сейчас одним из мощных источников пополнения формирующегося казачества являются русские земли оказавшиеся под Литвой и Польшей. Люди бегут от неуклонно усиливающегося религиозного и социального гнета. Одни уходят на юг, где через сто лет сформируется Запорожская Сечь; другие на восток и вливаются в уже практически сформировавшееся донское казачество; а третьи просто уходят к нам в Северо-Восточную Русь. Это для нас очень значимо, потому что этот отток как правило организованный: уходят князь и бояре со своими землями и людьми.

В знакомой мне истории больше ста лет еще будут достаточно напряженные отношения донских казаков с Москвой. Но я решил пойти по другому пути и форсировать события: помочь быстрее сформироваться Донскому Казачьему Войску, поставить его в процессе этого под свой контроль с тем чтобы они стали щитом от татар, которые скоро двинуться на Русь с юга из Крыма.

Владимир Григорьевич Ховрин контакт с казаками уже наладил. Его торговые караваны в Каффу и из неё идут по Дону и охраняются казаками.

На январском сиденье с боярами, когда в нем участвовали рязанские делегаты, мы решили что начнем создавать на рязанских рубежах засечную черту и что на рязанских землях на год на постой встанут две московские сотни. Всё это за счет рязанских. Но сейчас я решил поступить иначе.

Лучшая защита нападение. Уже этой весной мы начнем агрессивное продвижение в степь, притом по двум направлениям с севера и с юга. И на острие будут два царевича: Касим на севере, а Якуб на юге.

Засеки будут созданы, но не сплошняком. Очень широкие и мощные, такие чтобы сделать для татарской конницы их совершенно непроходимыми. И будут они создаваться на правом берегу Цны в рязанских пределах с продолжением по Оке до её устья уже у нас, чтобы окончательно исключить возможность прорыва орды на северном направлении.

На юге засеки надо создать по левому берегу Воронежа до территории донских казаков. С севера на новом бере́ге по Цне встанут рязанские полки, а на юге казаки и Якуб.

Цель этого оставить татарам узкий коридор между Цной и Воронежом, где поставить наши укрепленные станы в которых на постоянной основе разместить сильные гарнизоны. А затем опираясь на эту новую оборонительную полосу начать продвижение в степь.

Основное напрвление на севере вдоль Волги к Казани, на юге, имея на фланге донских казаков, по левобережью Дона до волгодонского перешейка. Всё это я предполагаю сделать естественно не за один год, а лет эдак минимум за десять.

Для этого нужны деньги и люди. Первое я хочу получить за счет ускорения хозяйственного развития наших земель, сначала интенсификации сельского хозяйства, а затем и ремесел. Люди сначала должны прийти со стороны, в первую очередь с русских земель оказавшихся под Литвой и Польшей, а затем и свои. Для этого надо быстро и резко в течении нескольких лет уменьшить детскую и материнскую смертность.

Я всю зиму каждый день ломал голову как мне подступиться к решению этих проблем и не мог придумать ничего путного. Но подарок отца дал мне рычаг, который надеюсь позволит мне перевернуть этот мир и запустить ход истории по другому пути, отличному от известного мне. Главное я должен прожить достаточно долго, по крайней мере не меньше чем оригинальный Иван Третий.