Двадцатого второго февраля я поехал в оружейную избу.

Дорога стояла хорошая. Санный путь накатан до глянца, восемь вёрст идут за час, и в такую зиму ездить одно удовольствие.

Выехали после заутрени и без поезда. Со мной только Ощера, Юрий, Антип и двое людей из моей сотни.

Ощера, недовольный что едем так не по чину, всю дорогу молчал и смотрел под ноги коню. Юрий ехал рядом со мной и был доволен. Ему только идет семнадцатый, и он доволен самим факто, что мы куда-то едем.

Антип сидел на своей лошадке боком, как сидят те, кто выучился ездить поздно.

Митрей ждал у ворот и был мрачен. Я заметил, что таким он бывает всегда, когда работа сделана хорошо, потому что боится, что похвалят рано.

Я принял тридцать восемь стволов, а два отставил. У одного в казённой части нашлась раковина, мелкая, но насквозь идущая по стенке. Второй уводил: я велел стрелять с упора, и он трижды из трёх положил ниже и левее.

— Перекуем, — сказал Митрей.

Пока считали и клеймили, во двор вошла подвода из обители.

По ряду, писанному в декабре, обитель кормит наших работников со своей житницы. Два раза в неделю привозят хлеб, и его этот отпускает не приказчик, а житничий старец, сам.

Он слез с саней и пошёл к весам.

Ростом старец был невысок, широк в плечах, лет пятидесяти пяти. Овчина поверх рясы, ряса подпоясана веревкой. На поясе связка ключей которых много. Руки чёрные: не грязные, а с той въевшейся чернотой, какая бывает у людей, всю жизнь что-нибудь пересыпающих.

Звали его Аверкий.

Он отмерял и называл вслух, не заглядывая никуда.

— Сколько за декабрь вышло? — спросил я.

— Двадцать две четверти с осьминой, государь.

— А за январь?

— Двадцать четыре.

— Отчего больше?

— Морозы стояли. В мороз человек ест больше, а работа та же.

Он сказал это и пошёл дальше отмерять. А я стоял и смотрел ему в спину.

Весь счёт у этого человека тоже был в голове. Не в книге, не на бирке. Он помнил январь и декабрь порознь и знал, почему они разные. Такие люди в моё время сидели в плановом отделе, и таких было мало.

— Отец Аверкий.

Он обернулся.

— Я с тобой поеду. Покажешь мне монастырскую житницу.

Он посмотрел на меня и ничего не спросил.

— Покажу, государь. Отчего не показать.

Житница стояла в стороне от прочих строений, шагах в сорока, на подклете. Вход по лестнице. Дверь на пробое и на хорошем немецком замке.

Юрий с нами не пошёл. Ему в житнице делать было нечего, и он остался на дворе смотреть, как поят лошадей.

Внутри стоял мороз и пахло сухим зерном, запах был хороший и очень приятный. Лари разгорожены на закрома. Зерно лежало скатом, взято было около трети.

Аверкий снял овчину, повесил на гвоздь и взял деревянную лопату.

— Ты работай, — сказал я. — Я и так спрошу.

— Так и буду. Нынче срок.

Он стал перелопачивать зерно. Поддевал снизу, поднимал и сыпал обратно с разворотом, и делал это ровно, как машина.

— Сырое греется, — сказал он, — потом начинает преть. А прелое ни в хлеб, ни в семя не годится.

— Часто так делаешь?

— Раз в две недели. Все время с той поры как засыпаем и пока всё не уйдет.

Я посчитал. Это за год не менее двадцати раз, и каждый раз всё, что лежит, проходит через эту лопату.

Он остановился, набрал горсть и подал мне.

— Перебирай, государь.

Зерно было сухое, холодное и тяжёлое.

Дальше он стал говорить числа, и говорил их без книги, и я перестал спрашивать по одному, потому что он отвечал вперёд.

Было в октябре шестьсот четвертей. С октября израсходовано сто восемьдесят. Осталось четыреста двадцать.

— Из них сто двадцать семенные, — сказал он и показал лопатой в дальний конец. — Вон там лежат. Их не тронь.

— До нового урожая хватит?

— Хватит, — Аверкий подумал и добавил, — ежели весна не затянется и новый урожай во время подойдет.

— А ежели затянется?

— Тогда, государь, — он сказал это ровно и обыденно, — худо будет. Одно спасение, что летом много чего уже можно есть.

Я стал спрашивать про скот, и он отвечал, как человек, не просто знающий, а разбирающийся в каждой мелочи.

Сена накошено осенью четыреста копён. Против прошлого года даже больше.

— До Благовещения у нас сено всегда вольное. А потом до Егория немного похуже бывает. Но загодя загатавливаем много веников, да и солома в этом годе добрая. Дотянем (Егорьев день вешний — двадцать третье апреля, когда первый раз выгоняют скот).

— А бывает, что не дотягиваете? — сразу же задал я резонный вопрос.

— Наша обитель, государь, богатая. Сенокосы у нас добрые, и рук всегда хватает. Но бывало и у нас, как же без этого.

— А скотина вся хорошая?

— Двух коров возможно на верёвки поставим. Обе стельные, отёл в мае.

Он сказал про верёвки так, как говорят про сани в декабре.

Я спросил, что это значит. Оказалось что корове или телке продевали под брюхо верёвку, перекидывали через матицу и вязали за столб. Она и стоит. У глубокостельных коров иногда такое бывает, ляжет и потом не встает. Это бывает чаще всего от бескормицы, а иногда вообще не понятно почему.

— А отчего не режете, она же не просто так ложится?

— Так стельные же.

Он поставил лопату и обернулся ко мне.

— Режем на Покров (Покров — первое октября). Скот с пастбища, нагулян. Тогда же и сено меряем. Сколько сена накошено, столько и голов оставляем зимовать. Лишних под нож, мясо в соль.

— Нынче сколько забили?

— Двух старых коров и быка, семь бычков да двенадцать овец. Солонины в зиму вышло сорок два пуда. А весной чего резать. Мясо на ней в марте худое, пудов шесть-семь от силы. Живая она телёнка даст и молоко даст. Да и солить весной куда? Лёд к июню сойдёт.

Я велел Антипу записать. Делал это он медленно и помогал себе языком.

Аверкий ждал. Не торопил, не переспрашивал и не смотрел на него как на помеху. Стоял и молчал, а следующее число называл только тогда, когда тот поднимал голову.

Я спросил про молоко.

— Летом две кринки в день. Если три, то очень хорошо. К осени по одной.

— А зимой?

— А зимой, государь, молока мало, да и запуски стараемся на посты подгадывать, в основном на Великий, а на Рождественский поменьше.

Кринка — это литра полтора. Две-три кринки на пике, потом меньше. А на круг наверное выходит литров восемьсот, а хорошо, это у тех буренок что дают летом по три, возможно ближе к тысячи.

В пятьдесят седьмом средний надой на одну корову по колхозам средней полосы был около двух тысяч, в племхозяйствах конечно больше. Разница выходила больше чем в второе, а то и больше.

Уже у двери Аверкий сказал, упреждая вопрос.

— Всякое зерно, что тут лежит, я в лицо знаю. Оттого и цело.

После житницы пошли к архимандриту.

В княжеских теремах уже начали появляться дымоотводы, но в келье настоятеля все по старинке, топят редко и по-чёрному. Стол, лавка, образ, лампада.

Афанасий выслушал меня и сразу не ответил, когда я попросил показать монастырскую книгу.

— Покажи книгу, — сказал я во второй раз.

— Зачем, государь?

— Хочу знать, чем земля живёт.

— Земля хлебом живёт, — сказал он. — Это и без книги ведомо.

— Мне надобно число посмотреть.

Архимандрит смотрел на меня довольно долго. В декабре он выкатил мне счёт за пальбу, за сено, за потраву и за место под яром. Счёт был подробный и справедливый. Я по нему заплатил и держу слово третий месяц.

Мы с ним оба это помнили, и про это больше не сказали ни слова.

— Аверкий. Принеси обе, — наконец распорядился архимандрит.

Принесли две, житничную и долговую.

Я развернул долговую и стал читать. Получалось у меня это быстро, потому что таких книг разобрал не одну сотню. Правда, те были на четыреста лет старше этой, лежали в фондах под шифром, и над каждой приходилось сидеть с лупой.

Эта была новая. Чернила на последней странице ещё блестели, и писал её человек, стоявший рядом со мной.

— Скоро глядишь, государь, — сказал Аверкий.

— Привычен.

— К чему привычен?

Я не ответил.

Дьяковская волость. Пятьдесят четыре двора в двенадцати деревнях.

Прошлой весной брали хлеб в долг девятнадцать дворов. Отдали осенью одиннадцать. Восемь переписаны на нынешний год, и из этих восьми трое берут второй год подряд. Один двор запустел. Ушли на Юрьев день и не вернулись.

— А нынче сколько придут? — спросил я.

— Двадцать с лишним.

Аверкий ответил, не подумав ни секунды.

— Откуда знаешь?

— Зима долгая.

— Год ведь был не худ.

— Год не худ, — согласился он. — Просто зима долгая.

Я сидел и смотрел на эту строчку. Двадцать с лишним из пятидесяти четырёх. Больше трети дворов не дотянут до травы на своём хлебе. В год, который здесь считают неплохим. И это знают заранее, за два месяца, и никого это не удивляет.

Дальше пошли умолоты. Пятьдесят третий — сам-третей. Пятьдесят четвёртый — сам-друг. Пятьдесят пятый — сам-третей. Пятьдесят шестой — сам-четверт. Прошлый — сам-третей.

— А сорок шестой? — спросил я. — И сорок седьмой?

Аверкий промолчал и пожал плечами, но не потому, что не помнил.

— Ели семена, — сказал он наконец. — В сорок седьмом часть сеяли купленным. Брали в Ярославле по восьми алтын за четверть.

— Против скольких?

— Против двух. Вчетверо, государь. Голодная цена, и на моей памяти она повторяется не однажды. В волости тогда запустело девять дворов из сорока трёх. Четыре стоят пусты по сей день. Одиннадцатый год стоят.

— А обитель?

— А обитель выстояла. У нас всегда запас есть.

Я перешёл к навозу, его сейчас называют назёмом.

— Сколько назёма со скотного двора за зиму выходит?

— Возов пятьсот.

— Сколько надо на десятину?

— По хорошему шестьдесят.

— А сколько у вас пара?

— Сорок десятин.

Он назвал числа подряд, спокойно, как называют вес и меру. Я быстро прикинул названные цифры и получилось, что в монастыре земля получает навоза только пятую часть от хорошего, как выразился Аверкий. Вот и ответ на вопрос отчего такие маленькие урожаи и объяснение почему в некоторых лесных районах предпочитают года через три-четыре освоенные участки оставлять и выкорчевывать новые, которые в первые два-три года дают просто фантастические урожаи. А потом резкий спад и сам-три в лучшем случае.

Афанасий всё это время молчал. Заговорил он под конец, когда я закрывал книгу.

— Ты, государь, сюда за железом ездишь, — сказал он негромко. — А ныне за хлебом приехал.

— Да, сегодня я за хлебным числом приехал.

— Число тебе Аверкий и без книги скажет. Ты книгу глядеть захотел, — он помолчал и закончил, недовольно поджав губы. — Гляди, коль надобно.

Книгу дали с собой на день, под честное княжеское слово и Антип сразу же сел в сенях переписывать то, что я отметил.

* * *

Когда государев поезд выехал за ворота, архимандрит и житничий стояли на крыльце и смотрели вслед.

— Чего он искал? — задумчиво, больше в пространство, задал вопрос Афанасий.

— Не ведаю, отче. Он не про хлеб спрашивал.

— А про что?

Аверкий подумал.

— Про то, отчего его столько, а не иначе. Он у меня три раза спросил, сколько сена. А после, сколько на этом сене скотины и хватает ли.

— Ну и?

— Так ведь он, отче, стоял у меня в житнице и считал то, чего я за тридцать лет не считал ни разу.

Афанасий перекрестился на собор.

— Молод больно.

— Молод, — согласился Аверкий. — А ведет себя как приказчик, который двор принимает.

* * *

Обратно ехали час. Я всю дорогу думал о том, что услышал. Получилось у меня вот такая картинка.

Начинать надо с пара.

Треть пашни здесь каждый год лежит и не родит ничего. Три поля: озимые, яровые, пар. Пар пашут два-три раза за лето и не засевают. На яровом клине сажают еще репу и прочее.

Это не глупость и не лень. Земля без отдыха перестаёт давать урожай, вернее дает такой, что овчинка выделки не стоит. Всё это потому что навоза, или назёма как сейчас говорят, на неё не хватает. Пар и есть тот отдых, который дают земле вместо навоза.

Дальше вопрос: отчего навоза не хватает? Ответ: оттого что скота мало.

А скота мало не оттого, что земли мало, или её пасти негде. Летом травы сколько угодно и скотина сытая.

Всё упирается в одно: чем скот кормить в стойловый период, а он как правило без малого семь месяцев. И основной корм в этот период сейчас сено. Количество скота здесь упирается ровно в одно число: сколько сена накошено на зиму.

Покровский счёт — это количество сена, которое заготовлено на предстоящую зиму. Считают копны, затем головы и лишних режут. Стадо каждый год обрезается по мерке сена, и никакой другой мерки у него нет.

Сено косят на диких лугах, по поймам и по опушкам. Диких лугов столько, сколько есть и больше не появится.

И на этом круг замыкается. Скота столько, сколько зимнего корма. Навоза столько, сколько скота. А от его количества, вывезенного на поля, зависит количество выращенного зерна.

Три числа названные Аверкием, показывали очень невеселую картину.

Пятьсот возов за зиму. Шестьдесят возов на десятину. Пар сорок десятин. Навоза по хорошему только на пятую часть парового клина. Каждая десятина видит навоз раз в пять лет. Этого мало, надо хотя бы раз в три года, а на наших достаточно скудных землях вообще раз в два года.

И это в богатой обители, у которой земля в четырёх уездах и соляные варницы в Нерехте. У мужика на чёрной волости часто хуже, но насколько хуже, не знает никто.

Отсюда сам-три или как говорят сейчас сам-третей.

Три зерна с одного. Одно назад в землю, потому что сеять надо тем же, что вырастил. Здесь конечно есть некоторый резерв и если целенаправленно в течении нескольких лет заниматься простейшей селекцией и на семена отбирать отборное зерно, то можно эту часть сократить до четверти.

Еще одно съедает тот, кто пахал и третье остаётся на всё прочее.

Всё прочее — это войско, город, ремесло, каменное строение, церковь и государство. Всё это живёт на одном зерне из трёх.

В моих единицах выходит что центнеров шесть с гектара отличный урожай. В пятьдесят седьмом за шесть центнеров снимали с должности и разбирали на бюро. Здесь и сейчас это норма и за это благодарят.

Теперь второе, и его я знаю твёрдо. Из этого круга уже вылезли. Не сразу и не везде, но вылезли, и я знаю как.

Только вылезли не англичане и не в семнадцатом веке, как думают многие. Первыми вылезли фламандцы и голландцы, и вылезли они полностью на век раньше, а сейчас понемногу к этому приближаются.

Причина простая: земли у них мало, а людей много. Каждый клочок обхожен руками, они её чуть не перебирают, и потому им уже было выгодно то, о чем здесь еще и не думают.

Они пустили на поля репу и сеяные травы. И пар перестал быть пустым.

Круг после этого пошёл в другую сторону. Больше кормов — больше скота. Больше скота — больше навоза. Больше навоза и следом рост урожаев и больше умолот. А это сразу же увеличивает количество той же мякины, которая тоже замечательно идет на корм скотине.

Англичане через сто лет начнут перенимать и доводить это до ума. И в тридцатых годах восемнадцатого века начнется триумфальное шествие норфолкского четырёхпольного оборота лорда Таунсенда. Его за это самое прозвали Репой.

До этого еще больше двухсот пятидесяти лет, но внедрять это все можно и сейчас. Для этого не требуется какого-то особенного технического или иного развития. Надо только дойти до этого своим разумом.

Главная его составляющая растет на Руси на каждом огороде. Это репа, которую сейчас здесь едят все и всегда. Мне её в Симонове подавали печёную, с постным маслом. Она никакая не диковина.

Новое не в репе, а в том, где она растёт и кто её ест.

Сейчас она сидит на огороде, у самой избы, на земле, которую унавоживают каждый год. И едят её люди.

Мне же надо вывести её в поле, на паровой клин, и потом скормить скотине.

Сколько она даст, я толком не знаю. Помню английские цифры восемнадцатого века и свои, двадцатого. Там были отобранные семена и удобренное поле. Здесь будет огородный сорт и пар, который навоза не видел четыре года.

Если с гектара выйдет тонн восемь, я буду доволен. Это пудов пятьсот сырой массы с десятины.

Воды в ней девять десятых. Сухого корма останется пудов пятьдесят, и это надо помнить, чтобы не обольщаться.

Но сравнивать всё надо с нулём, потому что пар сейчас не даёт ничего.

А вторая составляющая это клевер. Его специального посевного на Руси конечно нет, никому в голову такое еще не приходит. Но в полях его огромное количество и в сене его хорошо видно.

Но мне нужны семена и они оказывается тоже есть. Бабы с детьми семена клевера специально собирают, потому что в некоторых селах и деревнях есть традиции добавлять его в зерно при приготовлении муки и делать настойки для приема внутрь. Сейчас в середине 15 века на Руси, выражаясь знакомыми мне терминами, бал правит народная медицина. И клевер используется очень широко, в основном конечно используются цветки и саму клеверную траву, но семена тоже и достаточно широко.

Так что проблем с семенами на должно быть, тем более, что я собираюсь начать свою аграрную революцию со скромных восьми десятин земли.

Но чтобы начать что-то делать я должен получить разрешение и одобрение отца Великого Князя Московского Василия Васильевича.

Сейчас конечно мне что-либо просить намного проще, чем, например, после моего возвращения в Москву после контузии полученной на Оке летом.

Разгром орды Мазовши изменил очень многое, а вернее всё. Никто из ныне живущих русских князей и воевод не может похвалиться таким воинским успехом. А то, что это целиком и полностью моё не отрицает никто.

А успешно проведенный торг при выкупке татарских знатных пленников, мой авторитет поднял вообще на немыслимую высоту и зацементировал его нахождение там.

Сумма выкупа с лихвой превысит пятилетний ордынский выход, ту его половину которую уплачивает Москва.

Последние лет тридцать-сорок назад его общая сумма со всех русских земель, в том числе и с южных отошедших Литве, составляет около семи тысяч рублей золотом. Москва платит половину. Так сложилось лет двадцать назад, когда платили двум, а бывало и трем ханам одновременно. Это было во времена разброда и шатания в Орде, но общая сумма всё равно составляла семь тысяч. Соответственно общая сумма делилась на двоих. А когда у них всё утряслось, сумма выхода с Москвы осталась половинной, то есть три с половиной.

При этом надо отметить, что выход выплачивался нерегулярно, бывали годы когда его не было. Но Ховрин всегда считал его по максимуму, то есть по семь, и ежегодно. И это нисколько не отражалось на тех сборах которые осуществлялись по всему княжеству, они не уменьшались ни на деньгу. И это было правильно. Благодаря этому последние годы всегда удавалось сводить концы с концами и постепенно выпутываться из финансовой безнадеги, которая накрыла Русь после возвращения Великого Князя из татарского плена.

У казначея Великого Князя полного безденежья не бывает, и на дело деньги всегда находятся, конечно в разумных пределах. Внезапное и неожиданное пополнение великокняжеской казны на десятки тысяч рублей отразилось только на моем авторитете и на выполнении моих пожеланий. А так как ничего сверхестественного я не требовал, то и отказов не было.

Мои военные дела, оружейные и начало формирования нового войска, пока были не особо затратными и Ховрин практически без возражений выделяет все запрашиваемые мною суммы.

А задуманные аграрные преобразования вообще особых денег пока не требуют, денег выделенных осенью для начала вполне хватает.