Ресентиментный ход мыслей или, если угодно, ресентиментный «момент», вероятно, можно найти в любом идеологизированном моральном дискурсе, поскольку никогда нет гарантии, что переоценка ценностей в данном конкретном случае не отягощена завистью, бессильной ненавистью и прочими характерными для ресентимента чувствами. Так, например, Ирина Абдрашитова справедливо замечает, что элементы ресентимента можно обнаружить у мыслителей самого разного толка в тех случаях, когда частные ценности вменяются как всеобщие[172].

Тем не менее ресентимент, в том числе и в области морали и этики, наиболее ярко проявляется не во всякой ситуации, а на стыке культурного, экономического, бытового, политического взаимодействия социальных групп, одна из которых в целом находится на подъеме, тогда как вторая – в упадке; когда первая уже превосходит вторую по ряду возможностей, а вторая еще обладает некоторыми преимуществами, недоступными первой. Классический пример этой ситуации – последние два века Старого порядка во Франции, которые протекали при тесном пересечении, сотрудничестве и соперничестве буржуазии и аристократии. Буржуазия шла на подъем, нередко обретая и дворянский статус, но оставаясь при этом второсортным «дворянством мантии». В то же время она обладала гораздо более значительными богатствами, чем традиционное «дворянство шпаги». Иными словами, обеим группам было чему завидовать, чем возмущаться, от чего бессильно кусать локти. Обе группы не прочь были обладать возможностями друг друга, но для большинства их членов это либо было недоступно, либо сопровождалось рядом неприемлемых издержек или обставлялось неподъемными условиями. В этом случае ресентиментный момент был обусловлен именно завистью, которая побуждала скрывать то, что люди на самом деле хотели и высоко ценили. Как раз тут и расцветали типичные, классические ресентиментные стратегии обоснования фактического отказа от того, чем в действительности хочешь обладать. Дворянин, желавший богатства, мог всегда сказать, что «честь», а также существующие ограничения (а с точки зрения представителей «третьего сословия», просто недостаток образования и способностей) не позволяют ему заниматься предпринимательством и торговлей. Буржуа, который был не прочь присоединить к своему благосостоянию дворянский титул, но не обладавший для этого достаточными средствами, утешал себя тем, что не очень-то и хочется ввергать себя в социальную среду, в которой все равно не станешь своим.

В связи со сказанным удивительно следующее. Когда характерный для ресентимента комплекс чувств и практик наблюдался у аристократии и буржуазии, говорилось, что такова человеческая природа, природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше). Но этот же самый комплекс чувств и инициированных ими идеологем стал описываться как ресентимент (то есть преимущественно как торжество неподлинности) тогда, когда его якобы заметили у низших слоев. Почему то, что было терпимо для высших и средних классов, начало вызывать отвращение, когда проявилось у низших? Почему эти, можно сказать, универсальные стратегии ресентимента в данном случае вызвали порицание, стали восприниматься как свидетельство социальной деградации?

Возможно, потому, что порицатели обнаружили конкуренцию. Их приемы внутри- и околоэлитной борьбы стали перениматься другими. У этих других вдруг объявились достаточные интеллектуальные ресурсы, чтобы заметить изъяны, отчужденность социального бытия высших и средних классов и начать изобличать ее снаружи так же, как она ранее изобличалась изнутри. Но, в отличие от бытописателей из высших и средних классов, им было меньше что терять, и они могли дальше продвинуться в переоценке ценностей. Наконец, они сформулировали утопии, которые явно заходили за пределы мироощущения, так сказать, «ресентимента в себе». На их фоне ресентимент был наконец осознан представителями приходящей в упадок аристократии и не достигших всего, чего им хочется, мелкой буржуазии и интеллигенции. Поскольку эти последние с трудом могли постигнуть иное, чем их собственное мироощущение (казавшееся им нормальным и естественным), они оказывались достаточно восприимчивыми для того, чтобы заметить у социальных низов близкие и понятные им чувства, – и достаточно слепыми, чтобы все иное объявлять неподлинным.

Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Это критика ложного сознания даже не со стороны высших классов в целом, а их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования, а также новых социальных групп, которые ощущают свое культурное родство с деклассированной аристократией. Она (критика) детерминирована односторонностью восприятия и ограниченностью их собственного сознания, которую они, конечно, считают нормой и специфической чертой которой как раз является комплекс ресентиментных чувств и вытекающих из них практик. Выражаясь словами Шелера, ресентимент изначально заложен в структуру их морали, это их веками практикуемый ответ на ситуацию относительно приниженного, отчасти угнетенного, неравного положения в системе отношений внутри их собственного класса. И суть этого ответа в том, что практикующие ресентимент, по большому счету, хотят изменить не мир, а только свое место в нем. Они веками пережевывают свои большие и маленькие обиды и негодования, травятся своим ядом бессилия – с тем, чтобы забыть об этом, когда положение улучшится, и вспомнить вновь, когда фортуна в очередной раз повернется к ним задом. Поэтому, когда они видят, что другие ранее угнетенные классы начинают борьбу на интеллектуальном поле против своих угнетателей, они меряют их своей меркой, уличают их в тщательно маскируемом под возвышенные утопии «подлинном» желании занять место угнетателей, отрицают всякие универсалистские претензии. Для льстящего себе самоописания и как точку отсчета для сравнения они создают миф о живущей полной жизнью аристократии прошлого, у которой якобы не было и не могло быть ничего похожего на ресентимент.

Изначально взгляд, обнаруживающий ресентимент, – тот же самый типично «правый», консервативный взгляд, который с огромным подозрением относится ко всякого рода универсализму и полагает, что «отправной точкой политики является изолированный индивидуум», защищающий свои исконные привилегии[173]. Поэтому следует уточнить, что, когда мы говорим, что классическая концепция ресентимента является экстраполяцией взгляда аристократии на общество, это уже взгляд не реальной аристократии, а аристократии идеализированной, плода воображения людей, которые сами к аристократии имели весьма косвенное отношение. Зато они являлись, несомненно, членами социальной группы буржуазных интеллектуалов, которая, обладая соответствующим образованием и воспитанием, сопоставляла себя с аристократией, вращалась в соответствующих кругах и которой посчастливилось жить в эпоху подъема «демократии».

Взлет и закат этой социальной группы, обязанной своим статусом прежде всего образованию, а не наследственным правам или богатству, происходил в условиях, чрезвычайно благоприятных для культивирования ресентиментного мировосприятия. Эта группа вначале теснит традиционную аристократическую элиту и стремится уравняться с ней. Интеллектуалы-бюргеры, «мандарины» «пытаются учредить своего рода аристократию просвещенного сословия, призванную вытеснить класс, правящий “просто по традиции”, и внедрить систему свидетельств об образовании, которые бы удостоверяли высокий интеллект их обладателей»[174]. Им удается превратить свои административные должности в социальный капитал и достигнуть социальных позиций, эквивалентных высоким позициям в традиционной военной, наследственной и бюрократической иерархии[175]. «Мандарины» позиционируют себя как «аристократию духа», культурную элиту, ориентированную на идеал самосовершенствования. Пока экономические условия радикально не меняются и на сцену не выходят новые влиятельные группы, дела «мандаринов» идут замечательно. Но затем они сами оказываются под угрозой, поскольку «по мере приближения полной индустриализации и урбанизации богатые предприниматели и промышленные рабочие ставят под сомнение лидирующую роль культурной элиты»[176]. Показательно, что перед лицом такого вызова наиболее интеллектуальная часть «мандаринов» не способна предложить позитивной альтернативы, не желает и думать «о каких бы то ни было компромиссах с современностью» и замыкается в деструктивном высокомерии пополам с презрением к теснящим ее плебеям[177]. Подъем же демократии и экономические трудности делают положение этой группы интеллектуалов все менее уникальным, привилегированным и уважаемым. В эту эпоху они теряют свой возвышенный статус «властителей дум» и «свободно парящей интеллигенции» или ощущают нешуточную угрозу его потери в обозримом будущем. Снизу их подпирает новое поколение интеллектуалов, которое может быть хуже образованным, менее утонченным и более политически ангажированным – и не скрывающим этого. Оно претендует, в силу своей образованности, на сходный статус. Поэтому уходящая буржуазная интеллигенция Запада додемократической эпохи могла испытывать некоторую романтическую эмпатию к деклассируемой аристократии, с пониманием относиться к страданиям класса, еще ранее попавшего под каток Современности[178], класса, чью мантию они на себя втайне примеряли (ведь они были так же, а может, и лучше образованны, чем он, и уж точно не менее культурны!). Сами они, будучи реактивными натурами, не могли похвастаться стоическим равнодушием к порождающим ресентимент факторам. Зато они могли вообразить класс, который таким достоинством обладал. Плод их воображения – идеализированная аристократия прошлого, находящаяся на вершине столь же идеализированного средневекового общества, в котором, очевидно, совсем не было ресентимента. Духовными наследниками этого воображаемого класса они, вероятно, считали и самих себя. Интеллектуальные же наследники придумавшей концепцию ресентимента буржуазной интеллигенции (а таковыми являются все, кто ее применяет к анализу текущих реалий) обычно наследуют у своих предшественников хотя бы отчасти высокомерное отношение к ресентименту как к чему-то однозначно или по большому счету негативному. Это обусловлено тем, что ресентимент представляется плохим, низким, недопустимым, постыдным, с точки зрения тех, кто в целом всем доволен или воспринимает происходящее как норму. Поэтому и воспроизводство теоретической позиции, продуцирующей такую оценку ресентимента, очевидно, связано с воспроизводством позиций социальных слоев, в целом настроенных конформно, «реалистично мыслящих», принимающих действительность. Принимать действительность – это хорошо, а не принимать – ресентимент. Эта установка, похоже, принимается как должное едва ли не всеми, кто обращается к концепту ресентимента. С этим связаны и попытки отделить от негативного ресентимента вполне легитимное «возмущение» или «негодование». Фактически разница между ними сводится к тому, что ресентимент одержим местью и желает сломать существующий порядок (хотя и не может), а негодование вписывается в существующий порядок, корректирует его и служит источником моральных инноваций. Как утверждает Майкл Юр, негодование (обида) является одним из оснований справедливости. Если мы примем более широкое понятие коллективной ответственности, то социально-политическое недовольство становится важной эмоцией для выявления и устранения коллективной и систематической несправедливости. Однако он также считает, что социально-политическое недовольство может спровоцировать «онтологический ressentiment», который, в свою очередь, «порождает различные виды тоталитарной или перфекционистской политики»[179]. Другими авторами ресентимент квалифицируется «как мстительная эмоция, часто личная, мелкая, непропорциональная реакция на незначительное, что и отличает его от негодования»[180]. Или, к примеру, когда заходит речь о демократических процессах, «плохой» ресентимент отделяется от приемлемой обиды. Пока люди доверяют политикам и надеются на них, они могут в худшем случае обижаться на них. Когда же доверие утрачивается, происходит «сдвиг “внутри” обидчивой аффективности, который уводит граждан от демократической политики, – переломный момент, если хотите, когда обида становится ресентиментом»[181]. Грейс Хант также стремится отделить деструктивный ресентимент от конструктивной обиды (негодования): ресентимент – это зациклившийся на страдании триумф «слабых как слабых», тогда как обида – начало пути к самоутверждению[182]. Она обосновывает это тем, что ресентимент осмысливается как нечто исключительно негативное и деструктивное ввиду смешения трех пониманий ресентимента: как негодования низшего класса (морально и психологически отталкивающая черта характера слабых), как принадлежности индивидуального психологического типа и как институционального наследия христианской морали[183]. Но тут, несмотря на все оговорки такого рода, мы должны заметить, что такое смешение присутствует у самого Ницше и, по-видимому, является неотъемлемой частью классической концепции ресентимента, – как бы Хант ни хотела вывести Ницше из-под критики, говоря, что цель его генеалогии морали не в том, чтобы изобличать отдельных людей, являющихся воплощением «угнетающих инстинктов, жаждущих возмездия», морали[184]. Отечественные же авторы, рассуждая о ресентименте, нередко даже и не пытаются отделить ресентимент от негодования; для них ресентимент есть нечто однозначно негативное без полутонов: «…ресентимент несет угрозу стабильности общества. Современные информационно-коммуникационные технологии способствуют быстрому распространению ресентимента. Ресентимент как социальное явление может стать движущей силой, способной объединить массы и повести их на антигосударственные протесты»[185]. Порой они выражаются и вполне саморазоблачительно: «Ресентиментная идеология по существу является родом нигилизма. С лицевой стороны она предлагает даже подчеркнуто позитивные идеи глобальной справедливости и разумного устройства социума и космоса, но в глубинной основе всего этого идеологического конструирования лежит радикальное неприятие реальной действительности как таковой»[186]. Чем бы ни являлась мифическая «ресентиментная идеология» сама по себе, такое применение концепции ресентимента однозначно указывает на уже неоднократно упомянутый ее социально-классовый генезис. Даже если авторы, применяющие данную концепцию, не подозревают об этом, они встают на позицию «господина», барина, по определению недовольного всяческими смутьянами и «нигилистами». Последние (о ужас!) не принимают «реальную действительность как таковую», тогда как сам барин ее по большому счету принимает.

И сегодня, несмотря на то, что ресентимент объективно зарождается в среде постоянно конкурирующих между собой представителей и целых слоев высших классов, а затем различными путями спускается вниз по социальной лестнице[187], именно из уст истеблишмента обычно вылетают обвинения низов и прочего «быдла» в ресентименте. Любые действия низов, направленные на улучшение своего положения, любая интеллектуальная активность в пользу угнетенных непременно сопровождаются объяснениями в духе, что они суть следствие зависти низших к успешности, талантам и богатству высших. Более рафинированные объяснения этого сорта воспроизводят рассуждения Мартина Хайдеггера о «неподлинном модусе существования» человека массового общества, о том, что правящая в этом обществе «серединность» (das Man) «следит за всяким выбивающимся исключением», «подавляет всякое превосходство», «сглаживает все оригинальное»[188]. Непривилегированным классам приписывается собственная озабоченность знаниями как главной в настоящее время формой собственности, провозглашается, что именно неравенство в знании уязвляет угнетенных и порождает ресентимент. Дающие подобные объяснения полагают, что если непривилегированные избиратели голосуют за Трампа, Владимира Путина и прочих авторитарных лидеров, то это потому, что «роскошь, незаконная приватизация собственности, коррупция» оскорбляют их меньше, чем «пренебрежение со стороны прогрессивной интеллигенции с ее усложненными лексиконами интеллектуальной культуры, просвещения и образования»[189]. При этом самих себя они описывают как людей, «далеких от тяжелых социальных и когнитивных лишений и при этом никогда не испытывавших сомнений в собственных социальных и когнитивных преимуществах и достоинствах, не говоря уже о нужде отказа от них»[190]. Тут мы видим своеобразную попытку выдать желаемое за действительное – приписывание себе той социальной позиции, в нахождении на которой ты не имеешь твердых оснований быть уверенным. Да, заявление, что реальный представитель «прогрессивной интеллигенции» убежден в своих «когнитивных преимуществах и достоинствах», звучит правдоподобно. Однако никак нельзя сказать, что эта перманентно сомневающаяся в твердости своего статуса социальная страта, которой к тому же не повезло жить в эпоху упадка среднего класса, непоколебимо убеждена в своих достоинствах социальных, о чем свидетельствуют, в частности, описания этого класса Дэвидом Бруксом[191] или Полом Фасселом[192]. И в чем нет никаких сомнений, так это в том, что «прогрессивная интеллигенция» в первую очередь озабочена своим социальным статусом. Отсюда и вытекают как характерные для нее ресентиментные политические дискурсы, так и солипсистское стремление приписать свою мотивацию другим. В действительности такие представления о природе ресентимента – «горячая картошка», которую высшие и средние классы, желающие считать себя достойными подражания образцами социальной нормативности, регулярно бросают низшим. Однако «горячая картошка», как известно, летает в обе стороны, а кувшин, регулярно «ходящий по воду», не должен удивляться, если в один прекрасный момент он разлетится на осколки. В конце концов, уже позиция вымышленного ницшевского аристократа пронизана ресентиментом: пусть одержимые ресентиментом плебеи и победили, навязав обществу свою ущербную мораль, все равно аристократы «выше»! Но, как замечает по этому поводу Биньямин Ардити, «аристократическое отвержение Ницше недостойных победителей просто неполитично. Это похоже на вуайеризм болтливых классов, которые прибегают к иронии, чтобы сказать себе, что их превосходство сохраняется даже в случае поражения»[193].

Вместе с тем нельзя утверждать, что приверженцы концепции ресентимента изначально рисовали исключительно искаженные картины общественной жизни. Критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников не совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, когда в нем преобладает смесь возмущения от невозможности изменить свое положение и глубинного неверия, равнодушия к идее преобразовать мир так, чтобы в нем вообще не возникало таких ситуаций. Поэтому обнаруживаемый этой критикой ресентимент как феномен исходно не революционен; он возникает как умонастроение тех, кто хочет простого перераспределения привилегий, собственности и власти внутри существующего порядка, который в целом не кажется им несправедливым. В то же время, поскольку он подпитывается близкими к революционным настроениями возмущения несправедливостью, он может на индивидуальном уровне мимикрировать под революционность. Это как раз тот случай, когда революцию можно описывать как акт свержения прежних элит новыми; человек ресентимента воспринимает ее именно так. Поэтому он вносит во всякую революцию элемент приспособленчества, мещанства, карьеризма, возрождения на индивидуальном и институциональном уровне отношений и практик, от которых искренние революционеры хотели бы избавиться и которые противоречат идеалистическому духу отказа от всякого своекорыстия в пользу высших, имеющих общественное или даже общечеловеческое значение целей. Иными словами, эта критика обращает внимание на тех, кто по разным причинам «не дорос» до понимания необходимости изменения мира, а также на разного рода циничных «попутчиков» всякой революционной утопии. Особенно это касается «попутчиков» из привилегированных классов, к которым, вне зависимости от их мотивов, обращаются подозрительные взгляды как их плебейских союзников, так и их бывших собратьев по классу, не способных полностью поверить в их бескорыстную искренность. И подозревающие нередко правы. Тем не менее, если в зеркале отражается кривая реальность, это еще не значит, что само по себе зеркало прямое.