«Ложность» критики с позиции концепции ресентимента не означает, что она полностью беспочвенна. Нет основания огульно отрицать феномены, квалифицируемые как ресентимент. (Здесь мы исходим из понимания ресентимента, вытекающего из сочинений Ницше и Шелера, то есть как феноменального единства переживаний и действия, обусловленного бессильным негодованием ввиду невозможности изменить свое положение, из чего возникает моральная установка «переоценки ценностей» с сознательной и бессознательной целью отомстить виновникам перманентного унижения[160].) Надо особенно подчеркнуть, что в изложении сторонников концепции ресентимента последний не является простым чувством бессилия, которое вызывает желание отомстить – пусть даже и в неосязаемой сфере морали. Это в первую очередь специфический самообман. Как замечает Наум Вайман, «о ресентименте в строгом смысле слова можно говорить только тогда, когда цель влечения достижима. Ресентимент – это результат надлома: человек пасует перед трудностями в борьбе за какие-то достижимые цели – и “делает из нужды добродетель”, то есть свой отказ от борьбы выстраивает и теоретически обосновывает (неважно, на каком “философском уровне”) тем, что цель якобы недостойна… Для возникновения ресентимента необходимо, чтобы субъект “в глубине души” осознавал, что он “сдрейфил” и произвел подмену: вместо того чтобы признаться себе: “Я отступил от труднодостижимой цели, потому что не был готов к борьбе и возможным лишениям” – он говорит: “Я запросто мог бы этого достичь (цель легкодостижима), но не стал этого делать, потому что эта цель противоречит моим высоким нравственным принципам…” При этом “вытесняется” опять же не влечение, а одна теоретическая модель – другой: правдивая, но неудобная – лживой, но “щадящей”»[161].

В конечном счете концепция ресентимента делит всех на сильных и слабых (в моральном плане). В ее основе находится обличение слабых в склонности к «ложным самоотчетам», причиной которого является неготовность признаться в том, что ты отказался достигнуть вполне достижимой цели. Иными словами, это обличение недовольных в том, что на самом деле они ленивы, безвольны и не способны признать, что именно в этих их качествах заключается главная причина их бед. От этого они начинают переоценивать ценности и, таким образом, изощренно мстить успешным и сильным.

Всякую критику следует оценивать, исходя из того, насколько велики ее шансы достучаться до критикуемого объекта, изменить общество, вызвать внимание элит и масс и т. д. Какова с этой точки зрения критика, строящаяся на обличении ресентимента?

Вне зависимости от того, насколько точны и тонки замечания по поводу истинной подоплеки ресентиментного поведения, стратегий, идеологий, нужно еще раз подчеркнуть, что исходно концепция ресентимента является критикой «ложного сознания» справа. Это, по сути, всякая критика неуспешных людей и их реакций на свое положение, с точки зрения успешных и процветающих – или по крайней мере тех, кто хочет воспринимать себя таковыми. Позиция последних основана на представлении, что мир в целом хорош и справедлив, что «кто хочет, тот добьется», а если не добился, то исключительно сам в этом виноват. И все его недовольство, равно как и действия, продиктованы чувством зависти к успешным и желанием отомстить. Мы без труда можем провести определенные ассоциации, заметив, что именно так и реагируют на всякое недовольство наименее совестливые представители правящих классов и их идеологическая обслуга. Таковы аристократы французского Старого порядка, ангажированные интеллектуалы Германии конца XIX – начала XX века, современные неолиберальные учителя успешной жизни, значительная часть американского демократического истеблишмента, когда она обличала сторонников Трампа, и т. д. До недавних пор это была реакция ряда представителей наших отечественных элит, когда их уличали в показной роскоши или в лицемерии на тему «я сам всего добился». Все они были не прочь поучить всяких неудачников, почему-то не сумевших интегрироваться в лучший из возможных миров. Нечто похожее мы видим и у современных разоблачителей российского ресентимента. Так, рассуждения Сергея Медведева представляют типичный пример дискурса успешности и удачливости (при соответствующих усилиях), противопоставляемый ресентименту. «По здравом размышлении, – пишет Медведев, – мирный роспуск Советского Союза (в отличие, например, от взрывного распада Югославии) был не поражением России, а шансом для нее, сохранив основную территорию, население, ядерный потенциал и правопреемство от СССР, избавившись от затратного имперского балласта, совершить постиндустриальный переход, присоединиться к “золотому миллиарду” глобального Севера. Собственно, активная часть российского населения, включая всю правящую элиту и самого президента Путина, этим шансом успешно воспользовалась. Россия нулевых, оправившись от кризиса 1998 года, используя попутный ветер слабого рубля и растущих нефтяных цен, неуклонно поднималась с коленей, удваивала ВВП, вступала в ВТО, сотрудничала с США в войне с террором – но при этом для домашнего употребления тиражировался миф о геополитическом поражении, унижении и разграблении России мировым либерализмом и его ставленниками Ельциным, Гайдаром и Чубайсом.

Мысль о поражении и чувство обиды на реформаторов и на окружающий мир стали удобным оправданием для социального иммобилизма и паразитизма путинской эпохи, совпали с глубинной российской склонностью к ресентименту»[162]. Словом, перед Россией было широко открытое «окно возможностей», но она им не воспользовалась, поскольку мешал «социальный иммобилизм и паразитизм» большей части населения. Сходным духом и обличительным пафосом пронизаны и слова Дмитрия Быкова[163]: «…ресентимент – мораль рабов, страстно желающих стать господами, мораль завистников, озлобленных лузеров, обвиняющих весь мир в аморальности. У современного российского фундаменталиста, желающего дойти до Киева, а далее до Брюсселя, никакой веры нет, кроме мщения; он ненавидит Запад только потому, что там лучше живут и не нуждаются для самоуважения в непрерывном наращивании репрессий… Фундамент российского фундаментализма сводится к неконкурентоспособности, озлобленности, совершенной безыдейности, голимой конъюнктурщине, чудовищному непрофессионализму и готовности не остановиться ни перед чем. Этот набор добродетелей, воля ваша, хуже любого ислама – особенно если учесть, что у этих ребят есть кнопка. И если у них не останется другого способа сохранить свою власть в культуре, религии либо политике – они ее нажмут. Если, конечно, 140 миллионов их соплеменников готовы на такое развитие событий. И если они, по полной своей аморальности, не успеют насмерть переругаться при первом серьезном колебании их невыразительного столпа»[164]. Иными словами, российский ресентимент – мироощущение озлобленных лузеров, непрофессионалов, ожесточенных и безыдейных людей. Впрочем, как едко заметил один из читателей Быкова, «вот это нытье быковское само очень похоже на ресентимент – бессильную злобу общественной прослойки, медленно, но неуклонно отодвигаемой – пока еще даже не от кормушки (с этим там все в порядке), а просто от высоких трибун, – причем не злой волей Путина, а самим ходом вещей. Прослойки, которая, в самом деле, и неконкурентоспособна, и конъюнктурна, и озлоблена, и, кстати, чудовищно деградировала в профессиональном плане. Прослойки, которая цепляется за призрачную надежду на то, что в один прекрасный день явятся ангелы света, войска НАТО или инопланетяне и отдадут им весь телевизор, все колонки в “Известиях” и все ангажементы певицы Валерии»[165].

Как мы отмечали выше, упор на иммобилизм, паразитизм и иные негативные черты страдающего ресентиментом субъекта – характерная черта классического дискурса о ресентименте, в рамках которого «изъеденный червями» человек ресентимента противопоставляется личности аристократичной, благородной, гармоничной и сильной. Поэтому те, кто испытывает характерные для ресентимента чувства, по определению являются если не «рабами», то ущербными людьми. Акцентирование внимания на этом – достаточно примитивная манипуляция, которая с сегодняшней точки зрения достойна коучей, рисующих нам портрет позитивного и по-хорошему «агрессивного человека», старающегося не фокусироваться на плохом. Она предназначена для масс как один из инструментов «буржуазной пропаганды», ставящей целью убедить свой объект в том, что с существующим порядком вещей борются лишь ущербные, слабые, ресентиментные людишки. Объект же пропаганды – не слаб, он успешный человек. И пусть он принадлежит объективно к «заведомо низшим слоям общества», он стремится доказать обратное, например относя себя к «среднему классу» и ради этого амбициозно влезая в долги[166].

Именно поэтому (парадоксальным образом!) добродетель не страдающего ресентиментом человека должна заключаться в моральной и умственной пассивности, блокирующей всякое желание изменить существующий порядок вещей. Ведь не тот одержим ресентиментом, кто терпит свое униженное положение или, обладая памятью рыбки или ницшевского аристократа, постоянно забывает о нем, а тот, кто не терпит. Именно то, что он не терпит, и ставит человеку ресентимента в вину Ницше, описывая его при этом в исключительно негативных терминах. Как точно подмечает Андрей Прокофьев, если вначале у Ницше ресентимент – это «приостановленная мстительность, вторичное, а по сути, постоянно воспроизводящееся переживание обиды и ущемленности, влекущее за собой радикальные изменения в системе ценностей», то затем «это понятие применяется уже по отношению к любым реактивным аффектам (по списку, предложенному Ницше, к “ненависти, зависти, недоброжелательству, подозрительности, rancune (фр. – злоба, злопамятность), мести”), в том числе тем, которые в конечном итоге находят выражение в реальном, вредящем другому человеку действии. Ресентиментная личность представлена здесь как чрезвычайно и даже избыточно деятельная, как лицо, которое именно в поступках, а не в интерпретациях собственного положения выражает свое “бешенство”, порожденное обидой (“покушением, злостью, инсинуацией”). Реактивность человека ресентимента выражается здесь в стремлении причинить максимальный вред попавшему в его руки обидчику, отталкиваясь при этом исключительно от интенсивности своей обиды и не принимая во внимание какие-то иные соображения. Таким образом, вместо обвинения ресентиментной личности в неспособности к мести-поступку или к тому, чтобы принимать подобный поступок в качестве индивидуализированной мести и результата индивидуализированной ненависти к своему врагу, Ницше выдвигает обвинение в том, что она не способна ни к чему, кроме поступков, мотивированных мстительностью, ненавистью и завистью. Во втором рассмотрении человек ресентимента, поддаваясь стремлению отомстить, лишает себя способности к активным переживаниям (аффектам), имеющим более высокую биологическую ценность: “властолюбию, корыстолюбию и им подобным”. Этим, а не неспособностью к действию определяется его низкое положение в человеческой табели о рангах»[167]. Поэтому необходимо особо указать на следующее: ресентимент или нечто подобное ему замечают не у всяких неудачников, а исключительно у тех, кто отказывается играть по правилам, не признает их справедливыми, не смиряется и начинает действовать – хотя бы в плане «переоценки ценностей», чтоб изменить мир таким образом[168]. Что уж говорить о ситуациях, когда обличаемый в ресентименте субъект проявляет активность также и в материальном мире, а не только в области духа? Когда он восстает, объявляет этому миру войну и т. д.? Ему предрекают неудачу в виде «непреднамеренных последствий», извращение целей ввиду применения неподходящих средств, обнаруживают у него корыстные мотивы разного рода. В связи со сказанным следует отметить, что приемы осмысления социальных феноменов, характерные для концепции ресентимента, гораздо более распространены, чем само слово «ресентимент». Таково, к примеру, отношение Айн Рэнд и ее любимых героев ко всякого рода левым, государству, бедным и т. д., которые обвиняются в паразитизме и тунеядстве, лишь прикрываемом заботой об общенациональных задачах, социальных благах и коллективных ценностях[169]. Причем дело подается так, будто государство, левые, паразиты и бедняки уже победили и навязали обществу свою «переоценку ценностей», из-за которой страдают по-настоящему моральные, предприимчивые и творческие люди.

Иными словами, субъекту ресентимента приписывается одновременно ряд качеств, обусловливающих его бессилие и активность с целью изменения мира. Но эта активность неправильная, недопустимая. Поэтому идеалом такого рода критиков ресентимента является самый обычный конформист, активность которого разворачивается в пределах, обусловленных его сравнительно привилегированным положением или искренней верой в справедливость наличного порядка вещей. Правда, в своих собственных глазах этот конформист предстает как бунтарь, как герой, который вырвался из объятий охватившего общество ресентимента – и теперь заслуженно наслаждается триумфом в возрожденной утопии свободного рынка, где истинные таланты всегда завоюют себе достойное место под солнцем. В конечном счете к дискурсу о ресентименте можно отнести едва ли не всякую «риторику реакции», которая призвана убедить окружающих в том, что любое действие, направленное на улучшение политического, социального или экономического устройства, неизменно приводит к полностью противоположным результатам; любые попытки преобразования общества ни к чему не приведут, а предлагаемые реформы обойдутся слишком дорого и поставят под угрозу прошлые завоевания[170]. Как справедливо замечает Николас Бирнс, современное обличение ресентимента, «контр-ressentimeni» сводится к «контрмодерности» и являет собой воплощение постмодернистского неоконсерватизма, который просто-напросто «стремится еще раз разделить наше общество на победителей и проигравших, на победителей и побежденных»[171].

Из сказанного выше следует, что эффективность стратегии обличителей ресентимента в ряде случаев оказывается весьма ограниченной. Как бы ни были точны их выпады, вряд ли они могут перевоспитать действительно «униженных и оскорбленных» в тех случаях, когда тем нечего терять. В сущности, стратегия обличения ресентимента может иметь успех только тогда, когда жизнь этих «униженных и оскорбленных» не слишком беспросветна, постепенно улучшается, работают социальные лифты. Тогда социальные низы получают некоторое основание верить, что, если они будут играть по правилам, наступит и на их улице праздник. Эта стратегия работает также и будучи адресованной типичным представителям «среднего класса», которые, даже обнаружив на склоне лет, что их инвестиции, к примеру, в собственность и образование не принесли ожидаемых плодов, скорее будут продолжать их делать по-прежнему, чем признаются себе в ошибочности своих действий. Их положение при всех оговорках, обусловленных политической и рыночной турбулентностью, все-таки является достаточно устойчивым ввиду наличия обеспеченных государством социальных гарантий. Такие периоды действительно имеют место в определенные времена – и одному из них, уже уходящему, мы являемся свидетелями.