Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Концепция ресентимента в том виде, в каком она возникает, является критикой ложного сознания социальных низов даже не со стороны высших классов в целом, а со стороны их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования. Специфика этой критики заключается в ее вторичности, реактивности. Она сама есть ответ на предшествующую ей разрушительную критику (и нередко – оружием) высших классов со стороны низших.

Иными словами, концепция ресентимента является по большому счету результатом экстраполяции самосознания деклассированной аристократии и прочих близких к ней социальных групп (если не по фактическому статусу, то по духу) на другие классы. В этом ее сила и слабость. Слабость ее в том, что она очевидным образом оказывается слепа к тому, что выходит за рамки «среднего» аристократического сознания, которое вечно крутится вокруг своих связанных со статусом переживаний и оценок. Но из этого же проистекает и ее сила, заключающаяся в способности подмечать совпадающие с деклассированно-аристократическими те мотивации других классов, которые они хотели бы скрыть или в которых не хотели бы себе признаваться, но которые у них присутствуют объективно, в силу «пережитков прошлого» и т. д. Поэтому нельзя сказать, что эта критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, возмущенных невозможностью изменить свое положение, но в то же время не верящих в свою способность изменить мир или равнодушных к такой идее. Эта критика бьет по тем, кто по разным причинам «не дорос» до понимания необходимости изменения мира, и по разного рода циничным «попутчикам» всякой революционной утопии. Но если в зеркале отражается кривая реальность, это еще не значит, что само по себе зеркало прямое. Критика, исходящая из концепции ресентимента, избирательно слепа к своим социально-психологическим основаниям и не замечает у субъекта, от лица которого она говорит, тех же самых черт, которые она обнаруживает в обличаемом объекте. Действительно, когда характерный комплекс чувств и практик обнаруживался у мелкой аристократии и рвущейся в ряды аристократии буржуазии (см. Лабрюйера и прочих бытописателей), если это и считалось не нормальным, то воспринималось и описывалось как часть естественного хода вещей. Подразумевалось, что таковы человеческая природа и вытекающая из нее природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше), но в которых аристократия чувствует себя уютно – ибо это ее мир. Как заметил Карл Манхейм, аристократия вообще воспринимает мир социальных отношений как мир естественности, которая делает бессмысленными всякие попытки теоретизирования на темы политики и управления: «Эту точку зрения в конце XVIII века ярко отразил уже Бёрк… в следующих словах: “Науке созидания, восстановления или улучшения государства нельзя, как и любой другой опытной науке, обучить а priori, и опыт, необходимый для усвоения этой чисто практической науки, не может не быть продолжительным”.

Социологическая основа этого утверждения очевидна… Управление государством следует предоставить аристократии. Это “je ne sais quoi” в политике, которое постигается лишь в результате длительного опыта и доступно, по-видимому, лишь тем, кто из поколения в поколение занимает высокие политические посты, должно служить легитимизацией сословного господства»[154]. Внимание аристократа «постоянно направлено на ту область, где сталкиваются внутренние и внешние сферы государственной власти, где ничто не измышляется и не дедуцируется, где, следовательно, решает не индивидуальный разум, а каждое решение, каждый вывод является компромиссом в игре реальных сил»[155]. Поскольку «ничто не измышляется и не дедуцируется», мало места остается для «теорий», «утопий», критического осмысления реальности, мечты о другом мире и проч. Тем, кто свято уверен, что существующий социальный порядок в целом хорош, естественен и справедлив, лучше не умствовать, а находить компромиссы «в игре реальных сил». Данная установка для многих из них остается неизменной и тогда, когда порядок этот начинает рушиться. Тогда они склонны объяснять катастрофу не наличием объективных социально-экономических причин, а уникальным сочетанием обстоятельств и злой волей определенных сил. Уже упомянутый Эдмунд Бёрк, например, положил начало «теории заговора» в объяснении причин Французской революции, утверждая, что «объективных причин у Французской революции не было, поскольку прежний строй обладал достаточной жизнеспособностью», а суть происходящего заключалась в мятеже против христианской религии, подготовленном исповедующей атеизм кликой «профессиональных литераторов». В числе участников заговора оказывались и представители «денежного интереса», которые, разгромив церковь, хотели «поживиться за счет ее земель и, принизив значение королевской власти и дворянства, поднять свою роль в обществе». Поэтому Бёрк «весьма скептично относился к провозглашенным Национальным собранием Франции требованиям третьего сословия»[156]. «“Когда-то я думал, что недостаточное уважение к коммерческой деятельности во Франции может быть названо среди причин недавней революции; впрочем, я и до сих пор считаю, что присущий французскому дворянству дух исключительности раздражал богатых людей, принадлежавших к другим классам. Но с тех пор я открыл для себя, что занимавшиеся торговлей и предпринимательством люди отнюдь не подвергались во Франции такому презрению, как меня некогда убеждали. Что же касается литераторов, то они не только не страдали от презрения или пренебрежения, а напротив, не было, наверное, в целом свете такой страны, где бы их так ценили, обхаживали, баловали и даже побаивались…” Иначе говоря, по мнению Бёрка, у этих социальных групп не было других оснований желать революции, кроме свойственной им любви к новшествам как таковым и стремления к неограниченной власти, достигаемой разрушением религии и монархии»[157]. «История… состоит в значительной степени из несчастий, навлекаемых на мир гордыней, честолюбием, алчностью, мстительностью[158] (курсив наш. – Л. Ф.), похотью, бунтарством, лицемерием, безудержным фанатизмом и всем перечнем неумеренных вожделений, из-за которых общество потрясают такие же “неистовые штормы, какие случаются и в судьбе отдельного человека, отравляя ему жизнь”. Эти пороки – причина подобных бурь. Религия, мораль, законы, прерогативы, привилегии, свободы, права человека – лишь предлоги»[159]. Действительно – какие там утопии? Лозунги революции – для простаков. Все очень просто и понятно: заговорщики и корыстные люди из третьего сословия тешат свое честолюбие, борются за власть и делят активы, как до того столетиями это делали аристократы.