Правые и левые уже достаточно давно перекидывают друг другу обвинение в ресентименте, так что оно становится неотъемлемой частью соперничества в сфере политики и культуры. Например, в Венгрии, как отмечает Кисс Балац, на протяжении многих лет оба лагеря лелеяли ресентимент в двух областях, но каждый сосредоточился в основном на одной из них: политически правые концентрировались на культуре, а политически левые – на партийной политике. Правые пытались пробудить негодование граждан, апеллируя к обидам в сфере культуры, в то время как культурные левые делали то же самое, ссылаясь на политические недостатки правящих правых, что отражалось в неевропейском стремлении оккупировать культуру. Каждый уделял внимание и другой области. Культурные левые предвидели угнетение и ухудшение культуры из-за политического преобладания правых, тогда как правые коммуникаторы повторяли, что культурная гегемония политических левых и либералов может привести к их политическому преобладанию в долгосрочной перспективе[325].

Здесь, однако, возникает вопрос: когда левые и правые упрекают друг друга в ресентименте, имеют ли они в виду одно и то же? Не та ли же здесь ситуация, как, например, с печально известными жупелами тоталитаризма и фашизма? Последние давно стали такого рода ярлыками, которые политические мыслители и активисты правого и левого спектров с удовольствием применяют друг к другу, ввиду чего их смысл изрядно размылся. Тем не менее очевидно, что, когда правый обвиняет левого в фашизме и тоталитаризме, обычно имеются в виду коллективные практики подавления индивидуальных свобод и массовой индоктринации. Левый же, обвиняя кого-то в фашизме, чаще указывает на расизм и радикальные формы социального угнетения и неравенства.

Аналогичным образом оценка роли ресентимента во многом зависит от того, частью какого идеологического дискурса он является.

Правый взгляд, обнаруживающий ресентимент, и сейчас в целом воспроизводит логику Ницше и Шелера, равно как и «риторику реакции». Для него любое недовольство, ведущее к переоценке ценностей, протесту, формулированию эмансипирующих, революционных и прогрессистских идеологем, является не чем иным, как плодом зависти аутсайдеров к успешным людям, ресентиментом. При этом, что характерно, для него и откровенно правые, фашистские движения также могут описываться как вызванные ресентиментом[326] – потому что их динамика обусловлена демократическими и эгалитарными социальными процессами. В правых кругах концепция ресентимента, утверждает Мерейн Ауденампсен, служит для принижения влияния идей, сводя механизм политики к грубому психологизму.

Во вселенной ресентимента Шелера и тер Браака законные политические притязания можно отличить от ресентимента только по их конструктивному и практическому характеру… концепция ресентимента предназначена для подавления политического. Она ставит под сомнение любое утверждение, выходящее за рамки существующей политической парадигмы… Понятие «ресентимент» продолжает подразумевать недоверие к демократии и эгалитаризму, оно подразумевает исключение масс, поскольку они не считаются достаточно рациональными, чтобы выдвигать законные политические претензии, незапятнанные ресентиментом[327].

С леволиберальной позиции ресентимент – по большому счету стабилизирующий фактор в консервативном, если не реакционном смысле этого слова. В частности, дискурс о ресентименте способствует деполитизации в той степени, в которой он объясняет социальные и политические явления в психологических категориях. В оптике левых исследователей ресентимент является безопасной для существующего порядка вещей стратегией сокрытия от себя самого настоящих (объективных социально-экономических) причин своих бедствий путем переноса тайного стыда от потери былого статуса на другие социальные группы (женщин, цветных, мигрантов и т. д.). Именно это и является содержанием правого популизма.

Левые, в частности Рахель Джегги, рассматривают концепцию ресентимента как инструмент для понимания анализа роста «антигендерных, антимигрантских, антиэгалитаристских, антидемократических, гомо- и трансфобных, маскулинистских, а также антисемитских и антимусульманских настроений». Обращение к концепции ресентимента призвано помочь ответить на вопрос: почему множественные кризисы капитализма, неолиберализма и т. д. ведут не к освободительным движениям, а к «реакционным, авторитарным и фашистским тенденциям»? Оно также объясняет, почему авторитарные и правые популистские движения «тратят непропорционально много политической и эмоциональной энергии на дискредитацию так называемой леволиберальной культурной элиты или политики меньшинства». Движения, подпитываемые ресентиментом, таким образом, описываются как симптомы всеобъемлющего кризиса и выглядят не просто аморальными и возмутительными, но несводимыми к неожиданному и случайному отступлению от «прогрессивных» достижений[328].

В левом дискурсе ресентимент рассматривается как принадлежность правого популизма, что отличает его от комплекса чувств, присущих участникам левых движений. И левые, и правые популисты могут исходить из почти идентичных эмоций своих сторонников. Разница проистекает из того, каким образом эти эмоции потом направляются. Так, Микко Сальмела и Кристиан фон Шеве считают, что правые популисты используют такие негативные эмоции, как страх, бессилие, неуверенность, бесполезность или стыд, с целью разжигания недовольства своих сторонников. Левые же популисты используют стратегии, подходящие для того, чтобы «превратить эти чувства в негодование без участия ресентимента». Сторонники правых популистов, предполагают Сальмела и фон Шеве, испытывают тайный стыд по поводу реальной или угрожающей потери статуса, подрыва своей социальной идентичности, обусловленного рядом объективных экономических и политических факторов. Правый популизм связан с эмоциональным дистанцированием от стыда и других негативных эмоций (страха, бессилия, никчемности), тогда как левые популисты принимают и пытаются поддержать «ненадежные идентичности», несмотря на негативные эмоции, которые они генерируют. Иными словами, левые пытаются помочь угнетенным и дискриминируемым и поддержать их, тогда как правые ищут козла отпущения в лице определенных социальных групп, на которые они возлагают вину за относительное снижение своего благосостояния и статуса. Отсюда – трансформация их эмоций в гнев, негодование и ненависть, словом, в ресентимент, в то время как у левых из тех же негативных эмоций вытекают не только гнев, возмущение и негодование, но и «гордость, радость и надежда, как в различных гражданских движениях за права»[329].

Если для правых ресентимент опасен, ибо является источником переворотов и вообще всяческой негативной динамики, то для левых – потому, что он является препятствием для прогресса. Ресентимент, утверждает Кейси Райан Келли, «является препятствием для движения вперед, потому что он направляет взгляд субъекта назад, привязывая себя к размышлениям о прошлых травмах»[330]. Ресентимент описывается как «горький ретроспективный взгляд», который «чувствует себя как дома в реакционности» и ориентирован на возвращение воображаемого прошлого. Возврат к традиционным ценностям в ресентиментном реакционизме носит скорее сентиментальный, чем идеологический характер. Поскольку ресентимент является защитной реакцией на культурные изменения, мы также ожидаем, что человек ресентимента противостоит «постматериалистическим ценностям мультикультурализма и равенства и позиционирует себя против (пост)модернизации», склонен поддерживать популистов и подвержен воздействию постправды[331]. В отличие от националистической гордости и связей социальной сплоченности, ресентимент не способен демонстрировать подлинный дух единения. Охваченным ресентиментом «не хватает чуткой общности», их ощущение себя частью коллектива ненадежно. Узы ресентимента слишком слабы и не могут эффективно сплачивать социальные группы[332]. Иными словами, характерная черта ресентимента – бессилие – ярче всего выступает как раз в его правом обличье, потому что он оказывается неспособен создать действительно устойчивые социальные связи, объединить людей вокруг позитивных и реальных общих целей. В частности, это проявляется в том, что правая ресентиментная риторика так же, как и левая, отталкивается от виктимности своего субъекта. Келли на примере риторики Дональда Трампа убедительно показывает, какую роль в ней играет, во-первых, попытка выставить белых жертвами политики толерантности, мультикультурализма, политкорректности, позитивной дискриминации и т. д., а во-вторых, самоописание Трампа как жертвы постоянных нападок и интриг врагов. (Эта стратегия явным образом перенимается у левых либералов, поскольку в их дискурсе виктимность тесно связана с добродетелью.) Таким образом, риторика обиды и негодования превращается в собственно риторику ресентимента: «Трампу удается выдерживать обвинение в враждебности, не уступая при этом морального превосходства жертвы “угнетателям” своей аудитории – демократам, прессе, преступникам, иммигрантам, иностранным противникам, получателям пособий, движению #MeToo, “глобалистам” и расовым Другим. Поэтому он может осуществлять власть от имени своего электората, не отказываясь от своих притязаний на моральное и эмоциональное возмущение слабых»[333]. Словом, в леволиберальной теоретической оптике обращение к концепции ресентимента предлагает объяснение того, «как доминирующие группы сдерживают прогрессивное расширение общественной морали, принижая само понятие гражданской добродетели»[334].

Концепция ресентимента изначально была скорее взглядом справа, чем слева. В этом нетрудно убедиться, обратившись к ее основателям в лице Ницше и Шелера. Характерной чертой этой концепции был упор на психологизм, склонность к деполитизации социальных вопросов. Если же осуществлялась политизация, то, как мы показали выше, в антидемократическом духе с отсылкой к мифическому «здоровому» псевдоаристократическому этосу успешных людей. И в настоящее время обвинение в ресентименте является излюбленным приемом правых, особенно когда они ставят себе целью «разоблачить» левых. Современные правые обычно отсылают к психологическим аспектам концепции ресентимента Ницше, критически разбирая леволиберальные риторики виктимности и разделяя в своем специфическом стиле ресентимент на полезный и нетерпимый. Таков, к примеру, Роджер Скрутон, который считает, что «ресентимент – это, конечно, не очень хорошее чувство как для того, к кому его испытывают, так и для того, кого оно охватило. Однако задача общества как раз и состоит в том, чтобы не допустить возникновения ресентимента: жить согласно принципу взаимопомощи и братства, но не так, чтобы быть одинаковыми и безобидно посредственными, а так, чтобы достигать своих небольших успехов, сотрудничая с другими. Живя таким образом, мы канализируем и сводим на нет ресентимент. Для этого служат такие каналы, как обычай, дар, гостеприимство, общая вера, покаяние, прощение и общее право, каждый из которых моментально прекращает действовать, как только тоталитаристы приходят к власти. Для политического тела ресентимент – это как боль для живого тела: плохо ее испытывать, но хорошо иметь возможность ее ощущать. Ведь без такой способности мы не выживем. Поэтому у нас не должен вызывать раздражения тот факт, что мы раздражаемся. Нужно принять его в качестве особенности человеческого состояния и управлять этим чувством наряду с остальными радостями и горестями. Однако ресентимент может стать определяющей эмоцией и общественной идеей и в результате высвободиться из тех уз, которые обычно его сдерживают. Это случается, когда ресентимент теряет свой специфический объект и переключается на общество в целом. Такая ситуация, как мне кажется, всегда имеет место, когда левые движения берут верх. Ресентимент перестает быть реакцией на чей-то незаслуженный успех и вместо этого становится экзистенциальной позицией человека, преданного миром»[335]. Иными словами, сам по себе ресентимент полезен как признак проблем, но вредны попытки сделать его влиятельной идейной и политической силой, которые как раз и позволяют ощущать социальную боль именно как социальную боль, а не совокупность индивидуальных переживаний, каждому из которых можно найти индивидуальное же объяснение и на этом основании пренебречь. Страдайте и возмущайтесь сколько угодно, только не пытайтесь осмыслить свое страдание и, упаси боже, строить на этом какие-то завиральные теории, чреватые тоталитаризмом. Хватит с вас существующих верований, традиций и законов («устоявшейся культуры семьи, предпринимательства, Бога и флага»[336]), остальное – вредный ресентимент.

Однако, как мы могли убедиться выше, со временем левые также взяли на вооружение концепцию ресентимента. Они начали находить у оппонентов почти все то же самое, в чем правые их обвиняют, – неискренность и риторику виктимности. Левые ухватились за другой конец этого изначально правого идейного орудия, указывая на то, что комплекс чувств и практик, характерный для многих правых, приводит к реальному бессилию, да и вообще не призывает к действиям. Следовательно, именно он и заслуживает названия ресентимента. Связана ли эта теоретическая практика левых с вхождением их в истеблишмент, в связи с чем они усваивают изначально правый деполитизирующий взгляд на социальную реальность? Или она связана с практикой самих правых, которые себя и свой электорат описывают также в категориях виктимности? Или же мы видим обычное для ситуации возникновения ресентимента явление, когда сближающиеся социальные группы испытывают ресентимент по отношению друг к другу ввиду того, что у них остаются еще реальные или мнимые преимущества перед объектом сравнения, как это было, например, во Франции Старого порядка между дворянами и буржуа? Сейчас такого рода коллизии повторяются в значительно большем масштабе, когда нисходящие «средние классы» Европы и США обнаруживают, что они не имеют былых привилегий (или они уже дают не так много) перед мигрантами, цветными, женщинами и проч., в то время как в пользу ранее дискриминированных проводится компенсирующая политика. А ранее дискриминированные относят свое неудовлетворительное положение на счет все еще остающегося «структурного расизма», сексизма и иных явлений, к которым апеллируют разного толка интерсекционалисты. В любом случае обличение ресентимента становится обоюдоострым оружием, причем обе стороны могут найти обоснование у классиков.

Как бы ни различались подходы правых и левых, константой остается обличение ресентиментного индивида или социальной группы в некоем самообмане, в выдаче нужды за добродетель, вообще некоторой неполноценности, искаженности восприятия.

Ресентимент описывается в уничижительных для его субъекта терминах. Он в первую очередь ассоциируется с ненавистью, направленной на определенный образ жизни или людей, которые идентифицируют себя через эту определенную систему ценностей; с чувствами самообесценивания, неполноценности, из которых как защитная реакция вырастает убеждение в своем собственном превосходстве. Речь идет о защитном обесценивании желаний, целей и ценностей, о компенсирующем изменении систем ценностей[337].

Ресентимент определяют как специфическую смесь эмоций или синдром, состоящий из эмоций ненависти, жертвенности и мстительности. Он, соответственно, едва ли не автоматически оправдывает гнев, ненависть и месть, включая насильственные действия, направленные против предполагаемого врага. Будучи основанием для катарсиса, когда совершаются насильственные действия, ресентимент способствует увлечению «даже самыми ужасными видами насилия – например, линчеванием, терроризмом, терроризмом смертников и обезглавливанием»[338].

О ресентименте говорят как о едва ли не системообразующем основании таких феноменов, как фундаментализм, фанатизм, экстремизм, терроризм[339]. В частности, исламский терроризм описывают как частичное перенаправление обусловленной ресентиментом ненависти и ее обращение теперь уже вовне, на тех, кто стал предметом презрения и осуждения. Одержимые ресентиментом террористы вырабатывают стратегию совладания с ресентиментом путем разрядки его вовне «без риска прямой конфронтации с более сильным и доминирующим Другим». Согласно этой логике, в целом исламская культура пытается справиться с присущим ей ресентиментом «мирным путем» переоценки ценностей – принижая значимость ценностей и вещей, которые являются завуалированными объектами желаний и в то же время инструментом господства чужой культуры, – богатства, мирской власти, индивидуальной свободы, гедонистического счастья, а также усиливая значимость противостоящих им ценностей – аскетизма, загробной жизни, общинной иерархии, традиций и добродетелей. Переоценка позволяет смириться с отсутствием конкретных ценностей. Терроризм в этом контексте предстает как другой, деструктивный способ справиться с ресентиментом[340].

Примерно такой же подход обнаруживается и при попытке описывать экстремистов-террористов другого толка, принадлежащих к западной культуре. «Экстремистский преступник, – пишет Софи Калдор, – как человек ресентимента испытывает “подавленную месть” из-за того, что он считает снижением своего благородного статуса, вызванным кончиной западной цивилизации. Не желая смириться с бессилием, экстремист направляет свою мстительность на тех, кто сместил его в статусной иерархии: неевропейцев, которые “вторглись” в его страну в результате массовой миграции и роста населения. Экстремист понимает, что нынешние нормы и ценности укоренили власть этой аморфной, морально испорченной группы, и поэтому рассматривает насилие как единственный способ исправить дисбаланс статуса»[341]. Крайне правый экстремист ощущает статусный дисбаланс между идеализированным благородным статусом в обществе, которого, по его мнению, он как белый человек европейского происхождения заслуживает, и маргинальным статусом, который, как считает он, ему теперь предоставлен. Принятие насильственных мер против тех, кто виноват в этой новой социальной иерархии, – то, как экстремист оправдывает их перед собой, – это единственное средство, с помощью которого можно изменить новую мультикультурную норму[342].

О популизме часто рассуждают как о достаточно негативном явлении. Однако он начинает выглядеть еще хуже, если к нему примешивается ресентимент. Это происходит, когда вполне терпимому популизму (как изначально демократическому проявлению настроений народа) не предоставляют законного места в либеральном или социал-демократическом консенсусе, подавляют его. Тогда он превращается в ресентимент, как, например, это проявилось в голосовании по поводу Brexit. Это голосование описывается как пример исторического наращивания ресентимента, основанного на длительном подавлении английского популизма всепобеждающим британским имперским дискурсом, заново изобретенным Маргарет Тэтчер в неолиберальном облике, «который трансформировал потенциально добродетельные агонистические эффекты демократического популизма в зачастую анахроничную и ошибочно направленную неприязнь к ЕС»[343].

Отечественные авторы, ведя речь о ресентименте как социальном феномене, обычно описывают его исключительно в негативных тонах. Ресентимент – это «коллективное деструктивное чувство ненависти к социальным противникам», принимающее нормативный характер в сетевой коммуникации[344]. «Не ослабив ресентимент, невозможно добиться улучшения человеческих отношений, позитивной нравственной интерсубъективности»[345]. Он является причиной множества негативных социальных явлений, в частности рассогласования демонстрируемого личного благополучия и агрессивной коммуникации[346]. Ресентимент – «деструктивное явление техногенной цивилизации»; он – сила, «несущая разрушительные действия по отношению к объектам и субъектам»; он «деформирует систему ценностей, формирует партикулярный социокод, вследствие чего происходит утрата способности проявлять позитивные чувства, совершать добрые поступки. Мировоззрение и поведение человека под влиянием ресентимента подчинено разрушительной доминанте, он способен на насилие, на жестокость по отношению к людям, готов участвовать в антисоциальных протестах, революциях, что несет угрозу стабильности общества»[347]. Ресентимент «напоминает мину замедленного действия; его реактивность до поры до времени поддается контролю, может быть растянута во времени, отложена на будущее, до появления условий, более подходящих для выброса вовне накопившейся темной, деструктивной энергии»[348]. Под воздействием ресентимента «антигуманные поступки человек воспринимает как норму, аморальность признает одним из способов поведения людей». «Ресентимент как реактивная сила проявляется через ненависть и месть в моральном и физическом насилии, в разрушительных действиях по отношению к социальным, природным объектам и субъектам»[349]. Ресентимент – это «патология ценностной сферы», «нравственная болезнь», которая способна приобрести характер эпидемии. «Потерпевший неудачу в отношении с миром, потерявший систему жизненных координат, внутренне скованный, несвободный, теряющий почву под ногами современный человек способен к неконтролируемому выбросу негативных эмоций, разрядке в виде злобы, отвращения, жестокости, “беспредметной брани”»[350]. Конечно же, ресентимент является основанием радикализма[351]. Его тяга к моральному осуждению у правозащитников воспринимается как подозрительная, негативная черта[352]. Некоторые отечественные авторы в своих суждениях о ресентименте, похоже, исходят из откровенного стремления представить ресентимент источником вообще всякого зла, не обременяя себя задачей разобраться в содержании классических концепций ресентимента. Так, Надежда Исаченко утверждает, что «с целью предупреждения ресентимента и его распространения необходимо формировать гуманистическое мировоззрение, основанное на общечеловеческих ценностях. <…> В социокультурном пространстве, в основу которого заложены этические нормы, мораль, нравственные принципы, общечеловеческие ценности, не создаются условия для формирования ресентимента»[353]. Ницше и Шелер, которые прямо выводили «общечеловеческие ценности» и «гуманизм» именно из ресентимента, были бы немало удивлены таким рецептом.

При всей разнице в левом и правом подходах к ресентименту, в обоих случаях он воспринимается как феномен, естественный для современных обществ, если не любого общества на протяжении истории. Так, Кейси Райан Келли пишет, что олицетворяющий для него ресентимент дискурс Трампа не является ни отклонением от нормы, ни какой-то новацией. «Ресентимент – это культурные миазмы, черта общественной жизни, в которой аффективный заряд гнева и зависти поддерживает участие в политике в большей степени, чем сочувствие и добродетель»[354]. Скандально известный критик современных левых (как и левых вообще) Роджер Скрутон утверждает, что, когда люди чувствуют ресентимент в отношении благ, статуса, талантов других людей, – это нормально. Люди всегда рассчитывают на что-то большее, завидуют друг другу, и «одна из самых возмутительных вещей – это когда другому человеку лучше, чем нам». Ресентимент, считает Скрутон, будет существовать всегда, «особенно если мы конкурируем за то, чего действительно хотим». В то же время «именно ресентимент делает мир изменяющимся, и именно поэтому мир так ужасен»[355]. Согласно высказанному еще около трех десятилетий назад мнению Венди Браун, в секулярных обществах позднего Нового времени индивидуумы подвергаются ударам и контролю со стороны глобальных конфигураций дисциплинарной и капиталистической власти необычайных масштабов. В то же время на них безжалостно возлагается полная ответственность за самих себя, при том что вина за неудачи также лежит полностью на них. В итоге «чрезвычайно ответственные, но поразительно бессильные» «позднесовременные либеральные субъекты буквально бурлят ресентиментом»[356]. Их идентичность структурирована ресентиментом таким образом, что они приобретают признание как через свою историю подчинения, замешанную на обусловленных прошлым обидах, так и путем удовлетворения потребности в мести. Последнее постоянно воспроизводится, «даже когда они перераспределяют травмы маргинализации и подчинения в либеральном дискурсивном порядке, который попеременно отрицает саму возможность этих вещей и обвиняет тех, кто их испытывает, в их собственном состоянии»[357]. Иными словами, позднелиберальный социальный порядок стабилен в том числе и потому, что он основан на ресентименте, позволяющем постоянно удовлетворять потребность в мести.

Также общим местом является представление о ресентименте как неотъемлемой черте модерновых обществ, в которых все принуждены постоянно сравнивать себя с другими, – обществ «демократических», пронизанных эгалитарными ценностями и духом капитализма. Как мы указывали выше, модерновый общественный строй хотя и подорвал традиционное господство аристократии, в еще более расширенном масштабе воспроизвел присущий ему принцип неравенства равных. В обществе, в котором все равны формально, но не равны фактически, уязвленные фактическим неравенством должны по крайней мере считать, что они «не хуже» других и что их личное незавидное положение – просто «сбой системы». Такое состояние дел можно назвать институционализированным ресентиментом. Для демократии, как и для аристократических обществ, ресентимент – это норма, хотя идеологемы, его оправдывающие, в качестве таковых обычно не осмысливаются. В определенном смысле ресентимент является нормой для всякого классового, пронизанного социальным неравенством общества и играет важную роль в поддержании его стабильности. Так, согласно немецкому исследователю Йозефу Фоглю, ресентимент – это чуть ли не сущность капитализма: «…его (ресентимента. – Л. Ф.) корни, его точка воспламенения и его первичный капитал заключаются в специфическом принуждении сравнивать и соотносить, в рефлексе придавать ценность и оценивать, в безудержном желании судить. <…> Таким образом, в нескольких отношениях можно наблюдать функциональную связь между капитализмом и ресентиментом, которая в равной мере охватывает формальные условия, способы социального взаимодействия, формы субъектов и практики суждения»[358]. Фогль особо отмечает консолидирующую роль ресентимента в современных обществах: «…коварство ресентимента… дало ответ на вопрос о том, как повышение ценности фрагментации, раздробленности, разнообразия и непредвиденных обстоятельств приносит пользу глобальному финансовому и информационному капиталу таким образом, что его нельзя ни понять, ни подвергнуть нападкам как суммирующую силу… враждебность всех против всех стала не только успешной бизнес-моделью, но и создала чрезвычайно устойчивое чувство общности»[359].

При всем сказанном нередко признается, что в ряде случаев ресентимент может играть не просто двойственную, но прямо положительную роль. В частности, утверждается, что ресентимент оказывает благотворное влияние, если побуждает власть имущих, политические и экономические элиты принимать во внимание бесправных как моральную категорию и брать на себя ответственность за них. Например, пишут Мануэль Хенсманс и Коэн ван Боммель, недовольство женщин своим бесправным статусом постепенно принуждает политические и экономические элиты принять меры для достижения большего гендерного равенства возможностей[360]. Аналогичные умозаключения делаются и в отношении ресентимента инвалидов и иных граждан, дискриминируемых по сходным поводам. В этом случае концепция ресентимента призвана обратить внимание на страдания и несправедливость, что требует от протестующего гнева, упорства и убежденности в праве человека жаловаться на дискриминацию. Речь идет не столько о пассивной жертве, сколько о продуктивном в смысле достижения большей социальной справедливости диссидентском поведении. Поэтому ресентимент, порождающий навязчивую потребность в признании, рассматривается как положительная сила в изменении концепции гражданства[361]. В некоторых случаях ресентимент не следует трактовать исключительно как травматический опыт жертвы, от которого нужно оправиться, как нечто патологическое. Напротив, данный опыт, в частности опыт жертв Холокоста, может стать поводом «сделать историю моральной». Тогда страдание и жертва обретают положительный смысл и «опыт жертвы не должен быть очищен или “излечен”; вместо этого его должны помнить, держать в уме не только сами жертвы, но и все последующие поколения»[362].

К тому же ресентимент не только ненормален, но и неустраним как естественная реакция людей, переживающих процесс адаптации традиционных ценностей и/или религии к присущим современности социальным изменениям и ценностным сдвигам[363]. Да и в целом ресентимент является одной из ключевых основ европейской культуры. Как полагает Дамиано Бонди, ресентимент можно рассматривать как положительную силу в построении западной этики, по крайней мере столь же важную, как и процесс поиска козла отпущения, а присущий ресентименту «виктимизм»[364] можно интерпретировать как особую форму ресентимента, строго связанную с христианским учением[365].

Наконец, несмотря на то, что ресентимент нередко описывают как деструктивный социальный феномен, это далеко не так, даже если исходить из аутентичного взгляда классиков на данное явление. Ресентиментные настроения в целом свойственны социальным группам, которые по большому счету не заинтересованы в переустройстве мира. Выше мы неоднократно писали, что ресентимент – нормальное мироощущение тех, кто в общем считает имеющиеся социальные отношения если не справедливыми, то приемлемыми. Такие люди недовольны не ими, но своей личной судьбой, не миром, но своим положением в нем. Это касается отнюдь не только аристократов или близких к ним социальных групп, но и рядовых членов современных «демократических» обществ, теряющих свои сравнительно привилегированные позиции и обвиняющих в этом тех, относительно кого они ранее обладали более высоким статусом. Они считают, что их потери несправедливы, потому что объекты их возмущения нисколько не лучше. Но именно то, что носитель ресентимента считает себя равным или сопоставимым с объектом своей зависти и возмущения (или даже превосходящим его), дает ему моральные силы переносить свое положение, лелея надежду на восстановление справедливости или просто находя утешение в высокой самооценке. Такое самовосприятие позволяет ему сохранять чувство собственного достоинства, которое, в свою очередь, либо становится отправным пунктом для переоценки ценностей, либо приводит к политической пассивности ввиду зацикленности на прошлом. В конце концов, ресентимент можно назвать последним прибежищем того, кто более никак не может сохранить свое достоинство, сделав бывшее не бывшим, – как не могли этого сделать узники Освенцима. Ресентимент необходим его носителю для внутреннего самоисцеления, равно как и тем, на кого он направлен, чтобы они не погрязли в самоуспокоении[366]. Собственно, это не отрицают и создатели концепции ресентимента. Для Ницше и Шелера ресентиментные типы являются кем угодно, но только не людьми с заниженной самооценкой. В их трудах, когда ресентимент рассматривается преимущественно с психологической стороны, позиция «зелен виноград», если она сопровождается переоценкой ценностей, приписываемых Ницше христианству, и вообще оставляет кесарю его царство, скорей способствует стабилизации социальных отношений. Даже если эта переоценка приводит к тому, что виноград признается в принципе кислым, что сладкого винограда вообще не бывает, потому что он – «зло», ее первым следствием является умиротворение тех, кому виноград не достается. Пусть и путем «переоценки ценностей», путем культивирования религиозных иллюзий, но они обретают достоинство. Иными словами, в правой мировоззренческой оптике, в том обществе, которое приходит на смену идеализированному аристократическому, ресентимент становится стабилизирующим фактором, даже если он и признается ужасным источником всяческих переворотов.

Таким образом, ресентимент предстает как амбивалентное явление, каким, собственно, он был уже и в работах Ницше и Шелера. При всех его негативных чертах он часто воспринимается как системообразующий феномен современных обществ, как нечто терпимое и даже «нормальное». Социально приемлемы также и некоторые способы с ним справляться – вроде «мирной» переоценки ценностей, которая позволяет «разрядить его вовне без риска прямой конфронтации с более сильным и доминирующим Другим». Нетерпимы, однако, ситуации, когда ресентимент перерождается в экстремизм и терроризм. Ресентимент оказывается одновременно как чем-то почти нормальным, так и тем, с чем необходимо бороться, – причем по разным причинам. В правой оптике – потому что под ресентиментом часто подразумевается то, что фактически выходит за его рамки, то есть революционные или реформаторские настроения или по крайней мере умонастроение, которое хочет пусть реакционных, но изменений. Подозрительна вообще всякая переоценка ценностей, поскольку нельзя дать гарантии, что она остановится на выдвижении примиряющих с действительностью идеологем и не пойдет дальше по пути уже их переоценки и слома. И тут исключительно важным становится обличение мотива «мести» как главной составляющей ресентимента с правой точки зрения. Потому что желание мести чревато вопросом о ее смысле и о том, что делать после того, как она свершилась, и уже поэтому оно способно продвинуть переосмысление ценностей слишком далеко и в слишком опасном направлении. Но ресентимент опасен и в том смысле, в котором его понимают левые. Левый взгляд видит в ресентименте преимущественно ту его сторону, которая проявляется в бессильном негодовании, в самообмане, побуждающем искать причины своих бед не в объективных факторах экономического и политического характера, а в тех людях и социальных группах, которых обвинить безопаснее и проще. И в этом своем облике ресентимент служит препятствием на пути социального прогресса. В левой оптике исходно правый концепт ресентимента начинает работать в пользу тех, кто считается «униженным и оскорбленным». Особенно ярко это проявляется, когда де-факто проводится различие между «хорошим» и «плохим» ресентиментом, о чем мы уже упоминали выше. Например, носитель ресентимента всегда уличается в некритической и патологической фиксации на прошлом. Но, с точки зрения левого исследователя, важно то, что было в прошлом, – опыт жертвы или опыт утраченных привилегий. Поэтому, когда на своем прошлом зацикливаются правые популисты, это «плохой» ресентимент, а когда жертвы Холокоста или какой-либо иной ужасающей практики насилия и дискриминации, – «хороший» и социально полезный.

Подобного рода противоречия больше говорят о сути мышления, неважно правого или левого, апеллирующего к понятию ресентимента. А именно о том, что, несмотря на обличительный пафос с обеих сторон, оно исходит из ресентимента как фактической нормы современных обществ. Но это «норма» такого рода, которая является «проклятой стороной вещей». Будучи неустранимой, она вызывает отторжение, потому что становится платой за позитивные стороны социального бытия, с которыми носитель взгляда, обнаруживающего ресентимент, хотел бы себя ассоциировать в первую очередь. С «проклятой же стороной вещей» он бы себя ассоциировать не хотел и потому приписывает принадлежность к ней врагу, признавая, что и тот… в действительности пытается преодолеть ресентимент.