Возможно ли общество без ресентимента с точки зрения концепции ресентимента? Надо учитывать, что социальная критика, осуществляемая в рамках концепции ресентимента, изначально ведется с позиций мифологизированной аристократии. Поскольку сообщество аристократов по умолчанию пронизано разнообразными порождающими ресентимент предпосылками, оно нуждается в институциональном и идеологическом регуляторе, который компенсировал бы разрушительность ресентимента, отводил бы его в безопасное русло. В качестве одного из таких регуляторов выступает концепция меритократии, согласно которой аристократы, какие бы они ни были, все равно выше всех прочих по природе, а их привилегии заслуженны. Сам факт наличия привилегий, возможность если не открыто притеснять нижестоящих, то постоянно чувствовать свое превосходство над ними отчасти компенсируют негативную, порождающую ресентимент сторону бытия аристократии. Вопрос в том, можно ли такую компенсирующую практику перенести в современность и до какой степени.
Взгляд, обнаруживающий в модерновом обществе ресентимент низов, – это вполне современный взгляд справа, со стороны уже не самого класса прежних знатных господ, но социального слоя, отчасти претендующего на их культурное наследие и хотя бы отчасти – на привилегированный статус в модерновых обществах. Это взгляд со стороны социальных групп, для которых главные проблемы современности вытекают из того, что низы забыли свое место, захотели уравняться с верхами – и на пути к такому уравниванию стали составлять конкуренцию тем, кто вступил на этот путь раньше. Это путь наследующей аристократическую образованность и культурность «буржуазной» и «мелкобуржуазной интеллигенции», специалистов, менеджеров и прочих представителей «средних слоев». Поэтому концепция ресентимента – не взгляд на социальную реальность прежних аристократических хозяев жизни самих по себе, но то, каким образом данный взгляд представляют ее социальные группы, в некоторых аспектах претендующие на то, чтобы быть духовными и культурными наследниками аристократии. Эти наследники уже добились некоторого успеха, встали выше основной массы – что высоко ими оценивается и является предметом особенной гордости. Сами они явно не господа в традиционном понимании, но могут попытаться представить себе господское мироощущение – и именно это представление становится теоретической основой для разоблачения ресентимента низов. В таком виде контрресентиментный момент присутствует в праволиберальном дискурсе; он призван обосновать существующие типы неравенства и тем самым укрепить у мелких господинчиков чувство удовлетворенности своими заслуженными успехами. Это проблема, порожденная современностью, поскольку, как мы указывали выше, «демократия», понимаемая в политическом и культурном смысле, стимулирует ресентимент. Любое модерновое общество сталкивается с проблемой ресентимента, поскольку Модерн в аспекте демократии порождает ситуацию неравенства равных, а также (даже в случае отсутствия демократии как политического режима) приводит к фактическому увеличению ресурсов низов, что дает им повод хотя бы отчасти считать себя равными верхам и на этом основании претендовать на полное равенство. Общество, в котором ресентимент становится привычным, нормальным состоянием, не вызывающим потрясений, нуждается в функционально аналогичной аристократической концепции меритократии, которая не только удовлетворяла бы самолюбие тех, кто соответствует ее критериям успешности, но и принималась бы всем обществом, – что исключало бы развитие ресентимента в низах.
Иными словами, возникает вопрос: возможно ли в современности общество без ресентимента? Возможна ли эффективная компенсация ресентимента?
Выше мы указывали, что, например, в понимании Шелера общество без массового ресентимента находится в прошлом – это идеализированное средневековое общество. Но именно потому, что такая модель общества без ресентимента построена на идеализации прошлого, она есть сугубо современное явление, возникающее в русле практик, описанных как «изобретение традиции». Касательно современности в целом можно сказать, что общества без ресентимента возможны в результате внедрения соответствующей идеологии. (При этом идеология вовсе не обязательно должна быть четко артикулирована; она может складываться столетиями как привычка.) В пределах классового общества этот вопрос никак иначе не решается. Модерновое общество без ресентимента (точнее, с ресентиментом, не представляющим опасности для социальной стабильности) теоретически возможно в двух крайних вариантах, каждый из которых подразумевает высокую степень компенсаторной индоктринации.
Первым из них можно считать общество с доставшейся по наследству от прошлого высокой степенью социальной дифференциации, с отчетливыми следами прежнего сословного деления. В нем каждый социальный слой испытывает больше удовлетворения от превосходства над нижестоящими, чем недовольства ввиду привилегий вышестоящих. Вся же нация чрезвычайно гордится своим превосходством над другими нациями, считая себя принадлежащей к «высшей расе».
Некоторое приближение к такому обществу, вероятно, обнаруживается в Великобритании XIX века, что неоднократно подчеркивает в своей известной работе Мануэль Саркисянц:
Внутри Англии никогда не было «пятой колонны». Ведь англичане – даже беднейшие – принимали свое низкое положение в социальной иерархии как данность и в своем верном послушании оставались солидарны с господствующими классами. Они испытывали не ненависть к высшему сословию, но удовлетворение от того, что кто-то занимает еще более низкое, чем они сами, положение. «Англичане смотрят вниз с презрением, а вверх – с восхищением. В Англии нет предпосылок для… революции»[315].
Расовая гордость должна была сделать империализм популярным в низших слоях, оттеснив классовую солидарность, – этого добился (и надолго) Бенджамин Дизраэли, премьер-министр Англии в 1868 году и в 1874–1880 годах. (Дизраэли ненавидел гуманные порывы и считал учение о равенстве людей пагубным для будущего примата империализма.) В Германии модель Дизраэли (расовая солидарность низших слоев во имя социального империализма) была подхвачена националистами, сторонниками фёлькише убеждений. Так, в 1900 году поборник интересов среднего класса Фридрих Ланге напоминал «аристократии расы» о «дворянской грамоте… положенной в колыбель всем… кто принадлежит к белой расе. По сравнению с этим… расстояния между классами среди самих белых незначительны. Если бы [только]… вся белая раса… приобрела сознание… превосходства… согласно дворянской грамоте своей крови, над… другими расами!»[316]
Представление всех англичан о себе как о нации аристократов (выросшее из феодального самосознания времен норманнского завоевания) поднимало их в собственных глазах высоко над другими народами, а идея «расы господ», которую кальвинизация сделала «холодней» и «тверже», наложила отпечаток на отношение «имперской расы» к чужим народам[317].
Исходя из сказанного, мы можем заметить, что пытавшимся подражать англичанам немецким нацистам так и не удалось построить своей версии общества без ресентимента именно потому, что национал-социалистический расизм скорее являлся торжеством ресентимента, чем наоборот. Ресентимент рассматривается в первую очередь как самообман – в том числе и по поводу того, что те, которым ты завидуешь или на место которых претендуешь, действительно тебе равны (не лучше тебя), а может быть, хуже тебя. Или – все эти люди, группы, расы якобы претендуют на твое место на основании ложных гуманистических теорий о равенстве. Надо убедить себя, что все эти люди, социальные группы, расы действительно хуже. Англичане долгое время имели основания так думать, по крайней мере в отношении туземцев; они также превосходили в научно-техническом и политическом развитии многих из своих европейских соседей. Если они и заблуждались, то во многом делали это искренне, им не надо было обманывать себя. Ситуация немцев была другой. В их случае утверждение по поводу превосходства над другими плохо коррелировало с реальностью. У них не было действительно весомых, научных аргументов для этого; представления об их превосходстве нередко опровергались даже и на бытовом уровне (скажем, примером ассимилированных немецких евреев), их самообман был очевиден.
Далее, следует особо указать на то, что в Великобритании не просто не было слишком доступного образования для низов (ведь, как мы неоднократно отмечали выше, такое образование становится одной из предпосылок как социальной мобильности, так и ресентимента) – оно вообще не считалось большой ценностью:
Видный британский историк Тревельян писал об отношении англичан к народному образованию следующее: «Обучение народа – это причуда, подходящая для усердных иностранцев… которым недостает нашего превосходства в характере и нашего положения в мире»[318].
В публичных школах, где воспитывалась британская элита, «приоритетность “мужественного времяпрепровождения сочеталась с презрением ко всему интеллектуальному и эстетическому… <…> Предрассудки против интеллектуальных наклонностей и культ прославления действия, дела прослеживаются в сочинениях почти всех индо-английских авторов этого периода [с 1880 г.]… корни этих предрассудков, корни нежелания мучиться вопросами “почему” и “зачем”, мучиться проблемами абстрактной справедливости и демократических принципов следовало искать именно в паблик-скул”»[319]. (Не исключено, что под пропагандой «креативности» и сведением обучения к выработке «компетенций» и прочими подобными нововведениями скрывается одна из опробованных стратегий построения современного варианта общества без ресентимента[320] путем понижения уровня образования.)
Поэтому, продолжает Саркисянц, «в Англии почти не было социальной потребности в грезах Ницше о сверхчеловеке, в его желании создать “орден высших людей, у которых воспитывают самодисциплину… [ради] твердости и преодоления сострадания… воли к власти… будущих властителей мира”. Ведь среди имперских англичан (где быть англичанином значило быть “избранным над всеми народами”) хватало “властелинов”, уже – а не будущих – властителей мира. А значит, в Англии не оставалось социального пространства для “революции [гитлеровской] новой аристократии” (среднего класса) “против масс”, в духе “богочеловека” – “богочеловека”, в одиночестве стоящего надо всеми, обладающего беспредельной властью и подчиняющегося лишь своей воле. Итак, в Англии даже Джон Дэвидсон решительно отверг сверхчеловека Ницше, “поляка”, а следовательно, неполноценного…»[321]. Чувство неполноценности (и, добавим, ресентимент – неслучайно мы выше охарактеризовали Германию ницшевских времен страной ресентимента), возникавшее у многих немцев при сравнении себя с англичанами, было обусловлено чрезмерной приверженностью философским изысканиям: «Генрих фон Трейчке, например, отмечал “космополитизм” немцев в отличие от врожденной “ограниченности” англичан. “Им [немцам] придется работать над собой, пока… они не станут думать и о себе самих”, – такой вывод делал Трейчке. Гёте также ставил англичан в пример: “Если бы немцам, по образцу англичан, привить меньше любви к философии и больше энергии, меньше интереса к теории и больше – к практике…”. Тот же Гёте в беседе с Эккерманом заметил: “Немцы бьются над разрешением философских проблем, а тем временем англичане, с их практической сметкой, смеются над нами и завоевывают мир”. Однако недостижимое должно было стать реальностью – при посредстве “патологического комплекса неполноценности национал-социалистов по отношению к англичанам… превратившегося в высокомерие”»[322].
Английский вариант общества без ресентимента может быть описан как такой, в котором имеет место эффективная политика идентичности. Политика идентичности призвана компенсировать ресентимент тем, что она позволяет себя чувствовать выше кого-то, как чувствовали себя выше негров белые американского Юга до Гражданской войны и после нее или упомянутые англичане, которые считали себя высшей расой, и т. д. Политика идентичности таким же образом работает и сегодня:
Когда я наслаждаюсь идентичностью, которую я разделяю с другими, мое удовольствие связано с остракизмом тех, кто не разделяет эту идентичность. <…> Наслаждение моей американской идентичностью зависит от тех, кто остается исключенным из нее, точно так же, как наслаждение моим фундаменталистским христианством зависит от тех, кто, как я знаю, обречен на проклятие. Даже если мы создадим сообщество различных идентичностей, которое не стремится никого исключить, это сообщество будет возможно только постольку, поскольку некоторая идентичность – как и те, кто отвергает нашу систему взаимной терпимости, – существует снаружи. Благодаря этой позиции аутсайдера все те, у кого есть идентичность, получают удовольствие. Исключенное служит механизмом наслаждения для включенного, поэтому всеобщего включения быть не может[323].
Исходя из сказанного, мы можем заключить, что начальная версия мышления, пытающаяся представить общество без ресентимента, порождена сугубо современностью. Она отталкивается от образа не пораженной ресентиментом аристократии. Но этот воображаемый класс является не более чем интеллектуальной конструкцией того, как могло быть, и отчасти того, как следует сделать. Это – следствие попытки представить себе общество без ресентимента, по крайней мере со стороны его ценностно-нормативной составляющей. Показательно, что таковым оказывается также общество равных, но 1) в значительно меньших масштабах, чем ненавистное демократическое, и 2) остающееся таковым ввиду господства над нижестоящими социальными группами, классами, нациями, расами. Остается заметить, что в XIX–XXI веках эти принципы построения общества без ресентимента неоднократно осуществлялись на практике – в виде империй, колониальной ренты, фашизма и т. д.
В качестве второго варианта общества без ресентимента можно предположить такое, в котором, напротив, универсальный принцип равенства проводится настолько последовательно, насколько это возможно. В нем отлично работают социальные лифты и нет сколь-нибудь значимых следов старой или новой сословности. Этому соответствуют идеология равенства, прав человека, концепция меритократии. Все сказанное не означает, что в таком обществе не будет возникать чувств неудовлетворенности, недовольства, фрустрации у тех, кто хотел бы, но не может повысить свой социальный статус. Но эти чувства не смогут оформиться в социально значимый ресентимент, если продвижение в социальной иерархии будет осуществляться строго в соответствии с принципами меритократии. Ресентимент возникает у тех, кто имеет основания считать себя обладателем достоинств, не уступающих достоинствам стоящих выше их в социальной иерархии. Если же оснований считать так нет, то нет и оснований, собственно, для ресентимента.
Правда, все это не означает, что такой порядок будет гораздо более стабильным, нежели общество с достаточно ярко выраженным ресентиментом. Построенное на строгом следовании меритократическим принципам общество без ресентимента может оказаться для очень значительной доли его членов слишком фрустрирующим именно потому, что оно отнимает у слишком многих его членов представление о том, что они заслуживают большего, пусть даже это представление основано на иллюзии. Понимание этого отражено в «Возвышении меритократии» Майкла Янга:
Что касается низших классов, то их положение в обществе также изменилось. Ныне каждый человек, каким бы бедным он ни был, знает, что ему предоставлены любые шансы. Людей испытывают на тесты вновь и вновь. Если в какой-то момент они оказываются не в форме, у них есть возможность продемонстрировать свои способности во второй, третий, четвертый разы. Но в случае получения общей оценки «тупица» (dunce) постоянно они уже не могут больше претендовать на что-либо. И их собственное представление о себе почти совпадает с истинным, и весьма нелестным образом. Разве могут они не признать, что, в отличие от прежних времен, статус их низок не потому, что им не был предоставлен шанс достичь большего, а потому, что они на самом деле низшие? Впервые в человеческой истории низшие не находят никаких оснований для самоуважения. Так современная психология пришла к своей тяжелейшей проблеме. Человек, утративший самоуважение, рискует утратить и жизнеспособность (особенно если этот человек оказывается хуже своих родителей и падает на низшие ступени социальной шкалы) и, соответственно, легко выпадает из ранга хорошего гражданина и хорошего исполнителя. У среднего человека был отнят его фиговый листок[324].
С этой точки зрения ресентимент следует рассматривать как стабилизирующий фактор современных обществ, поскольку он основывается на представлении о действительном равенстве преуспевших и не преуспевших, поддерживающем достоинство последних. «Я мог бы достичь большего, если бы не…». Поэтому представляются сомнительными рассуждения о деструктивной роли ресентимента в современных (да и не только) обществах, которым предаются как отечественные, так и зарубежные авторы. Как минимум, роль ресентимента в обществах, где преобладает «неравенство равных», далеко не столь однозначна.