Вероятно, первые подозрения стали появляться к исходу лета. Обычно цена на куль (стандартный мешок в 9 пудов) ржаной муки на рынке Петербурга в летние месяцы составляла 18–19 рублей. Но всё лето 1817 года цены на рожь держались на непривычно высоком уровне – сначала 24, а потом 27 рублей за куль муки.

Работала та самая «невидимая рука рынка»: системы каналов трудились на пределе возможностей, но огромную массу привезённого в город хлеба из-за аномально высоких цен на Западе тут же отправляли в порт – грузить на торговые корабли. Продавать за рубеж было куда выгоднее, чем на внутреннем рынке. Соответственно, в лавки и на базары Петербурга хлеба попадало меньше, внутренние цены росли вслед за экспортными. К октябрю 1817 года цена на куль ржаной муки в столице поднялась до невиданных 29 рублей, тогда как в предыдущие годы колебалась около 20. Для сравнения, в Саратове, в хлебном Поволжье, тот же куль ржаной муки в октябре 1817 года стоил 4 рубля.

Вздорожавший в Петербурге хлеб тянул за собой вверх и цены на все иные продукты, тоже главным образом привозные. Полуторный рост привычных цен может показаться неопасным, но, повторим, в ту эпоху ржаная мука – это основа питания, основа жизни большинства населения, простонародья. Это сегодня, по данным статистики, средний гражданин РФ потребляет в год не более 50 килограммов хлеба (кстати, ещё в 90-е годы эта норма достигала 66 килограммов). Но два столетия назад средний человек в столице России, красивом имперском Петербурге с его гранитными набережными и блестящими дворцами, съедал за год более 160 килограммов хлеба. Хлеб в прямом смысле был «всему голова», служил основой питания, другие продукты и блюда лишь прилагались к нему.

При этом для большинства населения, для городских низов, речь идёт именно о ржаном хлебе. Ржаной хлеб был не просто привычной, традиционной едой русского человека. При производстве хлебного каравая именно ржаная мука даёт наибольший «припёк» – превышение массы готового хлеба по сравнению с массой исходно употреблённой муки. В таких условиях цена на куль ржаной «мучицы» была важнейшим показателем, а её полуторный рост, мизерный и незаметный в потреблении «верхов», кардинально сказывался на доходах и питании большинства петербуржцев той эпохи. Ведь 90 % населения имперской столицы в 1817 году – это отнюдь не юный дворянин Саша Пушкин и его приятели, вчерашние лицеисты.

Дворянство и купечество всегда составляло не более десятой части обитателей Петербурга, все остальные – это разночинцы, мещане, цеховые, дворовые люди и прочие из непривилегированных сословий. В городе на Неве жила огромная масса такого «чёрного люда», совершенно незаметного для золотого века русской поэзии, – свыше четверти миллиона ремесленников, прислуги, наёмных рабочих. Все эти незаметные кучера – не путать с коучами! – прачки и пресловутые кухарки, которым предстоит ещё целый век даже не думать «учиться управлять государством».

Впрочем, тогда ещё даже верхи империи только учились им управлять, по крайней мере, управлять государством в условиях неожиданно сложившегося и показавшего свою подспудную мощь мирового рынка. Его «невидимая рука» из-за необычайно выросших хлебных цен на Западе буквально высосала запасы зерна и муки из столичного Петербурга. Накануне зимы, когда лёд блокировал систему волжско-балтийских каналов, основу грузовой логистики той эпохи, перед главным городом Российской империи встал призрак голода. Впервые этот призрак маячил не из-за недорода или войны, а исключительно по итогам небывалой конъюнктуры вольного рынка.