Цепляю потертую кобуру на пояс джинсов. Бережно вставляю в неё подаренный пистолет. Проверяю фиксацию — щёлк! — надежно.

Надеюсь, нас не остановят служители порядка и не арестуют за незаконное хранение оружия. Не хватало еще попасть за решётку, создать проблем себе и отцу. Он-то вызволит нас оттуда, но лишнее беспокойство ни к чему.

Воспоминания накатывают волной. Уже бывали такие эксцессы с нами — когда мы по дурости попали не в ту компанию. Нас с Кайлом взяли на слабо, надавив на то, что мы якобы ванильные детки, прячущиеся за брюками властного отца.

Мы на спор украли из магазина тостер. Тостер, мать его… Долго наказание ждать не пришлось — нас поймали на выходе из магазина.

Отец тогда замял это дело. Если бы не он, не видать нам было учёбы в колледже МВД. Он не кричал на нас, впрочем, как и всегда. Достаточно было его металлического взгляда и жесткого, бескомпромиссного тона. Его слова тогда прозвучали, как удар хлыста: «Сильных не берут на слабо. Не позорьте фамилию». И этого хватило, чтобы наши на тот момент подростковые мозги встали на место.

Я отнесла рюкзаки к входной двери, аккуратно прислонив их к стене. В спортивную сумку с остальными вещами запихнула наши документы и теперь волоку ее к выходу: ткань цепляется за неровный пол, сумка тянет руку вниз. Перевожу дух, надеваю кожанку, застегиваю молнию до горла.

Замечаю свет, проникающий в щели из комнаты Бэллы. Понимаю, что она не спит: тень от дрожащего силуэта на долю секунды мелькает на полу под дверью.

Перебираю пальцами воздух. Во мне борются два альтера: один кричит, чтобы я зашла попрощаться со старушкой и не была бездушной сволочью. Другой душит его и рычит, приказывая стать той самой сволочью и забить на бабулю большой и толстый гвоздь.

В принципе я согласна со вторым субразумом. Но меня будто кто-то пинает изнутри — укол вины. Удрученно выдыхаю и тяну дверь на себя.

Дверь скрипит, пропуская меня внутрь.

Бэлла стоит ко мне спиной, длинная влажная ночная рубашка прилипла к коже на ягодицах. Морщась, смотрю на жёлтые разводы — будто старая краска потекла по холсту. Делаю еще шаг.

— Бэлла, тебе помочь переодеться? — вкрадчиво спрашиваю я.

Она мгновенно оборачивается ко мне — неестественно резко. Мои легкие обжигает жаром, сердце проваливается к соседям вниз. Когда-то голубые глаза сейчас смотрят на меня белой радужкой, белок кроваво-красный контрастирует на желтой коже.

Из открытого рта вытекает густая, черно-бурая слизь, сползает по подбородку, сгустками ложится на ткань ночнушки. Она булькающе рычит и в ту же секунду дёргается в мою сторону так быстро, что я теряюсь. Вместо того чтобы выскочить из комнаты или защититься, выставляю локоть перед собой, с криком:

— Стой!

На бабушку, естественно, мой возглас никак не действует. Она сбивает меня с ног — удар такой сильный, что воздух вылетает из горла с нечленораздельным «уф». Вся её масса прижимает меня к полу. Я извиваюсь, как червь под ней, пытаюсь вывернуться, но хватка железная.

Бэлла сжимает челюсти на моем предплечье, жуёт кожу куртки, чувствую давление сквозь плотную материю. Хочу заорать, но горло стянуто железной петлей. В висках — бешеная циркуляция крови, пульс стучит в ушах, хриплое дыхание рвется сквозь связки.

Глаза смерти смотрят на меня впритык — белые, пустые, без проблеска разума. Слизь из пасти размазывается по рукаву, стекает и капает мне на щёку — холодная, вязкая, зловонная. Гнилостная вонь проникает в нос, ударяет в мозг, заставляя сжать зубы от отвращения и страха.

«Что, если эта гадость, попав на мою кожу, сделает из меня такую же тварь?» — мысль вспыхивает, как молния, и парализует на долю секунды. Но инстинкт выживания берет верх: я упираюсь свободной рукой в её плечо, отталкиваю изо всех сил, пытаясь высвободиться.

Поднимаю ногу, просовываю ее между нами и что есть сил пихаю Бэллу в живот. От толчка её тело соскальзывает с моего рукава с хлюпающим чавканьем, заваливаясь назад. Она ударяется о прикроватную тумбочку — та дрожит, качается, но остаётся на месте.

Стакан со вставными челюстями падает на пол, рассыпаясь мелкими осколками и брызгами.

Рывком вскакиваю на ноги, разворачиваюсь, чтобы выбежать из этой дьявольской комнаты — сердце колотится так, что отдаётся в ушах, в горле пересохло. Но на четвереньках двигается с пугающей скоростью, успевает схватить меня за щиколотку, дергая с неимоверной силой на себя.

Снова падаю, теперь вперёд, выставляя перед собой руки — ладони ударяются о пол, кожу саднит от удара. Бэлла начинает смаковать мою ногу, её пальцы впиваются в ткань джинсов, пытаясь добраться до кожи.

Свирепо оборачиваюсь. Страх сменяется всепоглощающей яростью. Не жалея старческого лица, бью свободной ногой прямо в нос. Отвратительный хруст раздается в воздухе комнаты. Нос впадает внутрь черепа.

Но это не останавливает её. Бешеная бабуля продолжает пытаться разодрать ткань моих джинсов, ползет по мне вверх.

— Сука! Сука! Сука! — повторяю как заведённая, нанося удары кроссовком в лицо рычащей твари.

Крепкие, жилистые мужские руки мелькают перед глазами, — хватают Бэллу за плечи и с силой швыряют в дальнюю стену. Она в полёте сносит кофейный столик: тот опрокидывается с треском, деревянные ножки ломаются. Блистеры лекарств с цокотом падают на пол, рассыпаются, таблетки катятся во все стороны. Бэлла с глухим стуком ударяется о стену — звук такой, будто мешок с песком бросили с высоты.

Грохот выстрела отражается от стен, заставляя барабанные перепонки болезненно вибрировать. В ушах звенит, в голове — гул. Краем глаза успеваю уловить, как из морщинистого лба стекает густая темная струя, а стена позади окрашена крупными частицами бело-красного цвета — капли крови и куски мозга, словно дикая абстракция на холсте.

Кайл подхватывает меня и буквально вышвыривает из комнаты, захлопывает дверь с таким грохотом, что дрожат стёкла. Придавливает меня к стене своим телом — я чувствую жар его кожи, слышу тяжелое дыхание. Его ноздри трепещут, вена на лбу вздулась и пульсирует, лицо красное, поблескивает бисером пота. Радужка глаз — черная, бездонная — прожигает меня насквозь, заставляя вжаться в стену, стать невидимой.

— Какая же ты дура, — сдавленно шепчет он сквозь зубы, голос дрожит от ярости.

Проглатываю ком горечи, вины и страха — он царапает горло, мешает дышать. Хлопаю ресницами. Умоляющим взглядом смотрю на брата:

— Я подумала, что…

Он не даёт мне договорить. Желваки сжимаются, между нахмуренных бровей залегла глубокая морщинка.

— Не надо думать. Ты не умеешь.

Опускаю взгляд, стыд жжет изнутри. Кайл тяжело дышит, его рука на моём плече чуть дрожит.

— Кайл, не злись, — тихо произношу я, стараясь унять дрожь в голосе.

Он едва дёргает головой, ещё ближе наклоняясь ко мне — так близко, что кожу обдает частым горячим дыханием.

— Когда-нибудь меня не будет рядом, и твоя беспечность убьёт тебя, — кончики губ опускаются вниз, ноздри раздуваются, он ладонью хлопает по стене рядом с моей головой. Вибрация от удара отдаётся мне в спину, заставляя вздрогнуть.

Кайл дёрганными движениями закидывает рюкзаки себе на спину, подхватывает сумку. С ноги бьёт во входную дверь — та распахивается с гулким стуком, ударяясь о стену. Эхо удара еще вибрирует в воздухе, когда я выбегаю следом.

— Давай помогу? — берусь за один из рюкзаков, пытаясь хоть как-то сгладить напряжение.

Кайл коротко оборачивается, расстреливая меня леденящим хищным взглядом. Его глаза — как две черные дыры, в которых нет ни капли тепла. Стальным мёртвым тоном он растягивает слова:

— Себе помоги. В твоей башке такой же бардак, как и в сумке. Наведи порядок, пока не поздно.

Он сбегает вниз по лестнице, я покорно бегу следом. Ступени скрипят под ногами, каждый шаг отдаётся в груди тупой болью. Я никогда раньше не видела его таким. Он никогда прежде не общался со мной таким тоном. В глубине души шевелится червячок обиды, но я заставляю себя признать: брат прав. Я слишком расслабилась, свалив на него все проблемы, заботы и решения.

Самостоятельность потеряна — и ее нужно восстановить, пока не стало слишком поздно.

— Чёрт, бабушка Бэлла… — стираю ладонью чёрную слизь с лица, ощущая ее липкую текстуру. Запах гниения все еще преследует меня. — Как же так? Ведь вчера всё так хорошо было…

Кайл открывает подъездную дверь, осматривается по сторонам. Будничный тон резко контрастирует с только что пережитым:

— Перед смертью человеку всегда дается послабление и рассудок.

На слове «рассудок» он, играя желваками, смиряет меня тяжелым взглядом. Всем видом давая понять, что мне этот самый рассудок так и не дали.

— Хорошо, — тяну его за край куртки, останавливая. — Я дура. Я сделала ошибку. Нужно было не заходить в комнату… ну или сразу вышибить ей мозги! Доволен? Что теперь? Нас посадят за убийство? — В интонации моего голоса — неподдельное раздражение и нервозность, слова вылетают резко, как стрелы.

— Ты серьёзно? — прищурившись, Кайл смотрит на меня, его взгляд пронизывающий, почти обжигающий. — Отец отдал команду защищаться. Представь, что сейчас во всём мире творится такой трэш. Думаешь, полиции есть дело до нас? Они в первую очередь будут спасать свои задницы и задницы своих близких. Сними корону, Ада. Мы в жопе, а не на троне, где всё внимание приковано к твоей персоне.

Встаю на носочки и ласково шепчу ему:

— Кайл, у тебя, наверное, член короткий, раз язык такой длинный.

Его бровь приподнимается, уголок губ вздрагивает в намеке на улыбку, голова наклоняется ко мне. Карие глаза лукаво смотрят из-под густых ресниц — в них мелькает искорка прежнего Кайла.

— Я бы тебе показал, но… — начинает он мурлыкающим тоном.

Хлопаю его по плечу, огибаю, на ходу осматриваясь. Бодро иду к «Импале», стараясь скрыть, как дрожат колени и как сердце все еще колотится после пережитого.