Короткий звук входящего сообщения резко выдергивает меня из сна. Я вскакиваю на диване, сердце бьётся о рёбра так сильно, словно кто-то молотом пытается открыть себе путь наружу. Кручу головой, лихорадочно ища мобильный телефон. Глаза еще затуманены сном, очертания предметов расплываются.

Во мраке, подсвеченном лишь тусклым отблеском экрана, взъерошенный Кайл держит в руках трубку. Его волосы торчат во все стороны, на щеке — след от подушки. Лицо сосредоточенное, челюсти сжаты, брови сведены к переносице. Он хмуро смотрит на дисплей, пальцы нервно постукивают по корпусу телефона.

— Ну, давай же, — он не сводит глаз с экрана.

Быстро сползаю с дивана, опускаюсь на пол рядом с ним. Заглядываю через плечо, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел тревоги.

— От кого? Что там? — охрипшим голосом ото сна тараторю я.

В мессенджере — голосовое сообщение от отца. Кружок загрузки крутится, крутится, никак не давая прослушать его. Нервы натягиваются с каждым пустым оборотом.

Кайл хмурится ещё сильнее, проводит большим пальцем по экрану, пытаясь ускорить загрузку.

— Да что за гадство… — он прерывается, резко нажимает на экран снова.

Наконец, загрузка завершается. Мы замираем одновременно, почти не дыша, и Кайл нажимает на кнопку воспроизведения.

Из динамика доносится прерывистый голос отца — хриплый, напряженный, с нотками усталости и тревоги, которых я никогда раньше не слышала:

— Кайл, сегодня в восемь утра за вами прибудет вертолет. Будьте к этому времени в аэропорту. Не вздумайте опоздать! Командование разрешило занять посадочную полосу на три минуты. Дольше вас ждать не будут. Вертолет МИ-8. Дети… прошу, будьте внимательны и осторожны. С каждой минутой на улице становится всё опасней. Вспомните всё, чему вас учили… Кайл, сынок, запомни: нужно повредить мозг — только так это остановит тварь… Действовать без промедлений! Господи…

Голос отца на мгновение срывается, слышится какой-то шорох, будто он отворачивается от телефона. Затем звучит мамин голос — чуть дальше, но пронзительный:

— Мы любим вас и скоро будем вместе, — она делает паузу, и я отчётливо слышу, как её голос дрожит. — А вместе мы сила! Нам ничего не страшно…

Её слова звучат всё тише, прерываются всхлипом — и я слышу, как мама плачет. В груди сжимается, подбородок начинает дрожать, губы подрагивают. Я еле сдерживаю себя, чтобы не разреветься, закусываю щёку изнутри, чувствую солоноватый привкус крови.

Кайл сидит неподвижно, его пальцы побелели от того, с какой силой он сжимает телефон. На лице — маска сосредоточенности.

— Со мной свяжутся, как только вы сядете в вертолет, — сдержанно добавляет отец. — Там уже решим: сразу в Норг или сначала в Монс. Прошу вас, только не опоздайте… До связи.

Тишина. Сообщение закончилось. Экран гаснет, отбрасывая тусклый отблеск на наши лица.

Я медленно поднимаю глаза на Кайла. Он всё ещё смотрит на телефон, будто надеется, что отец скажет что-то ещё.

— Восемь утра… — шепчу я. — Сейчас пять тридцать.

Брат встаёт, начинает наспех натягивать джинсы — ткань шуршит, пуговицы не сразу поддаются дрожащим пальцам. Поднимаюсь, не понимая, что делать, за что взяться. В груди — тугой комок тревоги, ладони слегка потеют, а дыхание сбивается.

— Я к Заку, потороплю его, объясню всё, а ты пока собирайся, — быстро проговаривает Кайл, просовывая голову в водолазку. Его движения резкие, нервные — видно, что он мысленно уже не здесь.

Нервно киваю:

— Хорошо, а… а как же Бэлла?

Кайл останавливается, кладет ладони на мои плечи и пронзительно смотрит мне в глаза. Его взгляд твёрдый, жёсткий.

— Тут она в безопасности, Олли присмотрит за ней. Как только в мире всё устаканится, что-нибудь придумаем.

— А если Олли не вернётся? Что, если с ней что‑то случится?

Кайл сжимает пальцами переносицу, пару секунд молчит. Затем отвечает:

— Ада, пожалуйста, не раздувай из гандона дирижабль. В приоритете наша жизнь. Доверься мне.

— Кайл, это жестоко! — в груди всё сжимается от негодования.

— Зато честно, — стальным тоном отвечает он. — Она будет создавать неудобства, тормозить нас. Я не хочу рисковать тобой, спасая жизнь старухе, которой осталось жить два понедельника.

Отступаю на шаг, словно от удара. Слова Кайла обжигают, но я вижу, как напряжены его плечи, как дрожат кончики пальцев — он тоже переживает, просто пытается скрыть это. Внутри меня борются совесть и понимание: он прав в своей прагматичности, но это не отменяет жестокости его слов.

— Хватит прикрывать мной свои ужасные поступки! — выпаливаю я, голос срывается на крик. — Только и слышу: «спасать тебя», «защищать тебя», будто я пустое место, будто я никчемная и не могу постоять за себя! Кайл, я не ребёнок! Перестань, как квочка, роптать надо мной!

Высказавшись, чувствую, как к лицу приливает кровь — щёки горят, как ошпаренные кипятком. Дышу как паровоз: шумно, прерывисто, во рту пересохло, язык прилипает к зубам.

Кайл сжимает губы в тонкую линию, хмуро смотрит на меня изучающим взглядом — будто пытается прочесть мои мысли, понять, что творится внутри. Резко отворачивается и, идя к выходу, бросает через плечо:

— Сочту это за нервный срыв… ну… или ПМС. Собирайся, — он тихо открывает дверь и выскальзывает на лестничную клетку, бесшумно прикрывая её за собой.

Стою как облитая помоями. В груди — жгучий стыд. Зачем я ему это сказала? Да ещё и в таком тоне… Ведь он, в сущности, прав. А я веду себя как истеричный ребенок, который не умеет справляться с эмоциями.

Опускаюсь на край дивана, провожу ладонью по лицу. Нужно успокоиться. Где там аптечка? Говорят, валерьянка успокаивает нервишки. Встаю, иду к шкафу, открываю ящик. Нахожу пузырёк, капаю несколько капель в стакан с водой. Делаю глоток — горько, но на удивление это помогает. Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю. Постепенно дыхание выравнивается.

— Слабаки и истерички — умирают первыми, — резюмирую вслух я.

Эхо этих слов отдаётся во мне прозрением. Пелена с глаз спала, открыв суровую правду мира.