Выйдя из машины, осматриваюсь вокруг. На улицах ни души — тишина кажется почти осязаемой, давит на уши. Редкие тусклые фонари отражаются в лужах, мерцают на мокром тротуаре. Две собаки копошатся в мусорном баке неподалёку: одна из них, прижимая лапой край пакета, разрывает его клыками, пытается добыть себе пропитание.

— До завтра, — кивает Зак, его голос звучит чуть приглушенно в ночной тишине.

— Отдохните, завтра силы пригодятся, — Эва пожимает мне руку.

— До завтра, — машинально улыбаюсь в ответ.

— Спокойной ночи, — взмахивает рукой Кайл.

Закари с бабушкой Эвой идут к своему подъезду. Старушка бодро шагает рядом — со спины и не скажешь, что это пожилая женщина. Синие облегающие джинсы хорошо сидят на округлых бедрах, кипенно-белые кроссовки блестят в свете фонаря, кожаная куртка подчеркивает стройность фигуры. Только седые волосы, окрашенные то ли в розовый, то ли в сиреневый цвет, выдают её принадлежность к старшему поколению.

— Свет почти ни у кого не горит, хотя время не позднее, — Кайл, задрав голову, смотрит по окнам.

Я хмурюсь: действительно, в домах будто пусто, редкие окна светятся в темноте вечера, словно одинокие маяки в бескрайнем море тьмы. Жёлтые квадраты света выглядят неестественно ярко.

Перевожу взгляд на третий этаж, где живет Бэлла, на кухне горит свет. Теплый, приглушенный, он пробивается сквозь полупрозрачные занавески. В груди чуть отлегает.

— У нас горит. Наверное, Олли уже пришла, — шепчу я.

— Пойдём домой, — брат открывает дверь подъезда, останавливая меня рукой позади себя.

Покорно стою. Кайл напряжен: плечи чуть приподняты, спина прямая, как струна. Он внимательно вслушивается в тишину несколько секунд — я задерживаю дыхание и делаю то же самое. Где-то вдалеке слышится мяуканье кошки — раз, другой, — и снова тишина.

— Вроде тихо, — Кайл переступает через порог, чуть расслабляя плечи. — Иди за мной.

Я киваю, хотя он не видит, и шагаю следом, стараясь ступать бесшумно. Дверь подъезда хлопает за спиной — резкий звук, от которого сердце падает в пятки.

Кайл резко оборачивается ко мне, выпучив глаза — в тусклом свете лестничной клетки зрачки кажутся огромными, почти чёрными. Его дыхание чуть сбилось, на виске пульсирует тонкая жилка.

— Ветер, — нервно пожимаю плечом, стараясь выглядеть беспечно, но пальцы невольно сжимаются в кулаки. Ладони вспотели, и я незаметно вытираю их о джинсы.

Кайл молча начинает подниматься по лестнице. Подошвы его кроссовок едва слышно поскрипывают.

Мне хочется скорее добраться до квартиры и закрыться в ее спасительных стенах, чтобы переварить всю свалившуюся на голову информацию.

— Давай быстрей, — слегка подталкиваю его в спину, чувствуя, как по позвоночнику пробегает мороз.

Брат взбегает вверх по лестнице, переступая через две ступени. Его куртка хлопает на ходу, а тени от перил пляшут на стене, будто пытаются схватить нас за ноги. Взлетаю следом. Руки дрожат, когда начинаю рыться в хламе сумки — там всё перепуталось: ключи, обрывки бумаги, резинка для волос…

— Вот же дрянь, — пытаюсь распутать нить, намотавшуюся на ключи из рваной подложки. Нить зацепилась намертво, будто нарочно не пускает меня внутрь, в безопасность.

— Не знал, что ты такая засранка, — Кайл наблюдает за мной, приподняв одну бровь.

— Не нравится? — с силой отрываю нить. — Возьми и наведи порядок!

— Чего? — он округляет черные глаза, брови взлетают вверх. — Ты хочешь ещё и это на меня взвалить?

В его голосе звучит неподдельное изумление, и на секунду мне становится стыдно — но только на секунду.

— Ага, — коротко отвечаю, смотря в его глаза.

— Ты…

Грохот за соседской дверью заставляет мои поджилки завибрировать. Звон бьющегося стекла, словно кто-то швырнул стакан о стену, а затем женский крик, полный отчаяния:

— Адам, что с тобой?

Глухое рычание, и снова женский возглас — на этот раз пронзительный:

— Прекрати! Нет! Мне больно! Нет! Помогите!

Кайл мгновенно срывается с места и подбегает к двери, из-за которой раздаются крики. Его лицо искажается от гнева, кулаки сжимаются. Он начинает яростно звонить в звонок, потом тарабанить ногой в дверь, так, что та содрогается в раме:

— Откройте дверь, это полиция! Адам, мать твою, оставь её в покое!

Пару секунд мнусь на месте, разрываясь между страхом и желанием помочь. Ладони потеют, в висках стучит кровь. Затем тоже начинаю стучать в дверь — сначала нерешительно, потом всё сильнее, в надежде помочь женщине, которая истошно вопит за стеной.

— Откройте, или мы выбьем дверь! — кричу я.

Но возня продолжается. Теперь оттуда слышны затихающие стоны и какое-то липкое чавканье. Кайл прислоняет ухо к полотну двери, напряженно вслушивается.

— Всё плохо? — сквозь ком в горле спрашиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Он хмурится, отступает на шаг и осипшим голосом говорит:

— По ходу, наоборот, им там очень хорошо.

Разворачивается и идёт к нашей квартире.

— Не поняла, — растерянно бормочу я, догоняя его.

— Трахаются они, Ада, — резко бросает он и еле слышно добавляет, — в отличие от нас.

— Кто тебе не даёт? — фыркаю я. — Если что, это был риторический вопрос.

Вставляю ключ в замок, проворачиваю. Металл холодит пальцы, а в голове всё ещё звучат те крики.

— Почему она тогда так орала и звала на помощь? — не унимаюсь я.

— Ролевые игры. У людей насыщенная сексуальная жизнь.

Где-то вдалеке, за стеной, раздается приглушенный стон — и я невольно краснею, осознавая, как глупо мы выглядели, ломясь в дверь.

Тяну на себя дверь — она поддаётся с тихим скрипом, и в тот же миг из помещения нас обдает волной тепла, словно дом сам рад нашему возвращению. Аромат свежей выпечки мгновенно проникает в нос, вызывая громкое урчание желудка. В воздухе смешался запах корицы, ванили и запечённых яблок: сладкий, уютный, волшебный.

Переглядываемся с Кайлом — в наших глазах одинаковое выражение полного удивления. На мгновение всё плохое отступает: крики за стеной, тревога, неловкость — остаётся только это тепло и запах, который переносит куда‑то в детство.

Проходим внутрь. Скидываю обувь, кидаю сумку на полку в прихожей, быстро вешаю куртку.

Вхожу на кухню — и моя челюсть буквально отваливается. Бабушка Бэлла в голубом халате с мелким цветочным узором и клетчатом фартуке аккуратно перекладывает румяный пирог на тарелку. Её движения плавные, уверенные, совсем не такие, как в последнее время. Стол буквально ломится от пирожков — пышных, золотистых. Рядом дымится чайник, а на подоконнике остывают ещё несколько пирогов, накрытых льняным полотенцем.

Бабушка поднимает глаза, замечает нас и искренне улыбается. Взгляд у неё ясный, осмысленный, в нём нет той туманной рассеянности, к которой мы уже начали привыкать.

— Нагулялись? — её голос звучит бодро, по-домашнему уютно. — А я вам пирожочков напекла. Глянула в холодильнике — шаром покати, думаю, дай внуков порадую пирогами.

— Йогурт без даты, — выдыхает Кайл. — Вот тебе и вакцина. Ба, ты как себя чувствуешь?

Она вытирает руки о фартук, разглаживает его ладонями и, всё так же широко улыбаясь, отвечает:

— Как в двадцать лет, дорогой. Мойте руки и за стол.

Я замираю на секунду, впитывая эту картину: бабушка, здоровая, бодрая, пирог, запах корицы… В груди разливается тепло. Кайл тихо хмыкает рядом, но я замечаю, как он тоже внимательно смотрит на бабушку, будто не верит своим глазам.

Наспех помыв руки под прохладной водой, мы садимся за стол. Кайл ухаживает за нами: аккуратно разливает чай по золотистым кружкам векового сервиза, который Бэлла достала из серванта. Фарфор чуть слышно звенит при соприкосновении, от чашек идет мягкий пар, наполняя воздух ароматом бергамота. Бабушка садится напротив, её лицо озарено тёплой улыбкой.

— Кушайте, дорогие, пока всё не съедите, из-за стола не встанете, — говорит она, и её голубые глаза буквально улыбаются, в уголках собираются лучики морщинок.

Жадно впиваюсь зубами в пирожок — корочка приятно хрустит, а сладкая малиновая начинка растекается по рту, взрываясь вкусом лета. Я мычу от удовольствия, на мгновение забывая обо всех тревогах.

— Бабуля, у тебя золотые руки, — с набитым ртом благодарю Бэллу, стараясь не пролить ни капли чая. — Очень вкусно!

— На здоровье, — кивает она.

Кайл закидывает в рот кусок пирога, прикрывает глаза, щёлкает пальцами:

— Божественно! — поворачивается ко мне, подмигивая. — Учись, как надо готовить.

— Научится, — отхлёбывая чай, говорит бабушка.

Делаю глубокий вдох и осторожно спрашиваю:

— Олли приходила?

Я боюсь, что любая смена темы вновь вернёт Бэллу в забытье деменции.

Бабушка с благоговением наблюдает, как Кайл поглощает плоды её кулинарного искусства, затем мягко отвечает:

— Приходила. Сказала, что раз я хорошо себя чувствую, придет завтра к обеду. У неё какие-то дела с утра.

— А мы завтра… — начинает Кайл, но я резко толкаю его коленкой под столом и сверлю убийственным взглядом, всем видом давая понять: ни в коем случае не вздумай сказать об отъезде.

Он задерживает на мне взгляд — в его глазах мелькает недоумение. Замирает с чашкой у рта: пар от чая на мгновение окутывает его лицо лёгкой дымкой. Потом, чуть заметно кивнув мне, он продолжает:

— Мы завтра хотели поехать на конные прогулки.

Мысленно выдыхаю с облегчением.

— Отличная идея! — Бэлла взмахивает ладонями, её глаза загораются искренним восторгом. — Осенняя погода — отличное время для езды на лошадях! Я сейчас вернусь.

Она бодро поднимается со стула, и удаляется к своей комнате.

— И как нам быть? — наклоняюсь к Кайлу, шепчу ему на ухо, почти касаясь губами мочки.

— Ты о чём? — он чуть поворачивает голову, и я чувствую его теплое дыхание на своей щеке.

— Бэлла выздоровела, мы не можем бросить

— Бэлла не поедет к деду, — коротко качает головой брат, — после развода она считает его злейшим врагом.

— Мы можем обмануть её, придумаем что‑нибудь.

— Давай решать проблемы по мере их поступления. Посмотрим, как она завтра себя будет вести, — Кайл мягко кладёт ладонь на мою руку, слегка сжимая её.

В этот момент Бэлла топает обратно в кухню.

— Вот. Это вам подарок, — она протягивает белый свёрток ткани, её глаза блестят от ожидания.

Кайл берет сверток:

— Увесистый. Что там? — настороженно спрашивает он. — Надеюсь, не то, что утром было на стенах?

— А что было на стенах? — недоуменно спрашивает Бэлла, слегка хмуря брови.

— Ба, не обращай внимания, — небрежно отмахиваюсь я. — Кайл, разворачивай подарок.

Он осторожно развязывает узел, медленно разматывает ткань. Нас встречает холодный блеск чёрного металла. Два пистолета контрастируют с белоснежной тканью. На одном гравировка с инициалами «Б. Скар», на другом — «Д. Скар».

Кайл берет в руки оружие, вытаскивает магазин:

— Пятнадцати патронник, — прищелкивает языком, — тяжёлый, хорошо ложится в руку.

Я тяну руку ко второму пистолету. Прохладный металл приятно холодит кожу, отдавая ощущением надежности. Провожу кончиком пальца по инициалам «Б. Скар» — гравировка чуть шероховатая.

— В наших краях водятся хищники, — Бэлла усаживается на скрипучий стул, слегка покачивая головой. — Вот вам и пригодится этот раритет.

— Спасибо, — шепчу, завороженно смотря на пистолет. В груди зарождается странное чувство уверенности в завтрашнем дне.

— Как вовремя, — Кайл подходит к бабушке, обнимает за плечи и крепко целует в щёку.

Бабуля начинает смеяться, искренне, заливисто, явно радуясь его вниманию.

— Только Кайл, приведи оружие в порядок. Они много лет пролежали без дела — не смазанные, не чищенные.

— С превеликим удовольствием! — восклицает брат с энтузиазмом. — Я пошёл.

Мы с Бэллой остались на кухне болтать о её молодости. Она была такая милая со мной, как никогда раньше — улыбалась, в глазах искрилась какая-то давно забытая легкость.

Бабуля всегда имела достаточно скверный характер: могла придраться к любой мелочи, бурчать под нос, отчитывать за малейшую оплошность. Но не сегодня. Сегодня она — божий одуванчик: мягкая, тёплая, с этой ее новой улыбкой, которая будто разгладила все морщины на лице.

Бабушка, опершись локтями о стол, подперла подбородок ладонями и рассказывает, как в юности ходила на танцы в старый клуб у реки.

— Ох, Ада, — она покачала головой, и в её глазах заблестели воспоминания. — Какой там был оркестр! Скрипка пела, баян стонал, а ноги сами несли в пляс. Я тогда в голубом платье ходила — помнишь, я тебе его показывала? С кружевами у выреза…

Я слушаю, почти не дыша, ловлю каждое слово.

Бэлла жестикулирует, оживляя свои истории:

— А однажды я упала прямо посреди вальса — каблук подломился! Весь зал захохотал, кроме Джонса, а я встала, поклонилась, будто так и было задумано, и снова закружилась. Вот это была ночь…

Ее смех, легкий и звонкий, заполнил кухню, вытесняя всё мрачное, что скопилось у меня внутри. Душевные разговоры полностью отодвинули на второй план мысли о том, что сейчас происходит с людьми, что с этим делать и как без потерь добраться до безопасной точки.

Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь — искренне, без напряжения.

— А ты, Ада, — бабушка вдруг посмотрела на меня внимательно, — ты ведь тоже умеешь танцевать? Покажешь мне пару движений после чая?

Я рассмеялась:

— Мой тверкинг тебе не понравится.