Твари ушли, оставив после себя только обглоданные собачьи кости. «Шевроле» выгорела полностью, не оставив нам ничего полезного. Скелет Закари обуглился, навсегда замерев за рулем машины. Проливной дождь не дал огню перекинуться на деревья и спалить всю округу. Теперь мы знаем, что с мертвецами можно бороться огнем.

Стою возле пикапа, Кайл загружает внутрь награбленное. Смотрю в сторону «Импалы», которая едва выглядывает из-за деревьев.

— Как думаешь, мертвяки тонут? — задаю брату вопрос, поеживаясь. — Ну, я имею в виду, они сдохнут, если погрузить их под воду?

Он отряхивает руки, пожимает плечом:

— Надо проверить.

Выставляю руку в отрицательном жесте:

— Ой, нет. Я пас. При одном их упоминании у меня шерсть встаёт дыбом. Я в твоем эксперименте участвовать не буду, на меня можешь не рассчитывать.

Кайл усмехается, в карих глазах пляшут издевательские искорки, уголки губ чуть приподнимаются в ухмылке:

— Тут недалеко озеро. Выловим тварь на живца и найдём ответ на твой вопрос.

— Боюсь, что живец может не выжить, — нарочито демонстративно скрещиваю руки на груди, отступаю на шаг. — Неужели тебе не жалко меня?

— Наука требует жертв, — ухмыляется он, делая шаг ко мне.

Я отступаю еще, пока не упираюсь спиной в борт пикапа. Кайл приближается, в его глазах веселое озорство.

— Знаешь, Ада, — пальцами приподнимает мой подбородок, — после признания мне стало так легко. Я чувствую в себе такую силу и уверенность, что готов горы свернуть, — он целует меня в висок. — С меня будто сняли кандалы, ошейник, не дающий дышать. Я… я полжизни об этом мечтал. Ненавидел себя за эти чувства к тебе.

— Кайл, — глажу его по колючей щеке; почему-то это ощущение мне дико нравится, — давай… давай не будем слишком очаровываться, чтобы потом не разочароваться. Я боюсь, что выход наших отношений на новый уровень нарушит ту связь, что всегда была между нами.

Он хмурится, заглядывает мне в глаза:

— Не понимаю, что ты имеешь в виду?

Выдыхаю, подбираю слова. За моим внешним спокойствием бушует шторм. Сердце трепещет при виде его, от его голоса, прикосновений и взгляда моя кожа отзывается табуном мурашек, но разум… разум пульсирует сомнениями.

— Понимаешь, — начинаю осторожно, глядя в сторону, — всё, что у нас есть сейчас… это доверие, поддержка, умение понимать друг друга без слов. И это было… идеально. Как будто мы две части одного целого.

Кайл молчит, но взгляд его становится напряженным, внимательным. Он не отводит глаз, ждёт продолжения.

— Мне кажется, стоит нам сблизиться, нарушить эту тонкую грань — и всё рухнет, — продолжаю я, наконец встречаясь с ним взглядом. — Стоит лишь вкусить запретный плод — и наши чувства развеются, как пепел на ветру. Что, если страсть угаснет? Что, если мы перестанем быть друзьями, а взамен не станем чем-то большим? Что, если потеряем то, что уже есть?

Он медленно отпускает мой подбородок, делает шаг назад, проводит рукой по волосам. На его лице отражается борьба: в глазах — боль, на губах — попытка улыбнуться.

— Ты думаешь, что любовь может разрушить то, что мы строили годами? — тихо спрашивает он.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Но я боюсь потерять тебя.

Кайл опускает взгляд, затем резко поднимает его, и в его глазах я вижу решимость:

— Это не взаимоисключающие вещи, — говорит он твёрдо. — Мы можем быть и друзьями, и любить друг друга. Любовь делает нас сильнее, а не слабее. Мы прошли через ад вместе — неужели пара шагов вперёд сломает нас?

Молчу, обдумывая его слова. В груди страх смешивается с надеждой.

— Я просто не хочу рисковать тем, что у нас уже есть, — шепчу я.

Он делает шаг ко мне, но не касается, даёт мне пространство.

— Мы не будем рисковать, — говорит он уверенно. — Мы будем осторожными. Будем честными друг с другом. Если станет тяжело — скажем об этом. Если поймем, что ошиблись, — вернёмся к тому, что было. Но я не хочу жить, сдерживая себя. Не хочу больше прятать то, что чувствую.

Его слова проникают в самое сердце. Я вижу искренность в его взгляде, слышу её в голосе. И вдруг понимаю, что боюсь не столько потерять то, что есть, сколько… принять то, что может быть. Принять счастье, которое кажется слишком хрупким в этом жестоком мире.

— Хорошо, — наконец произношу я. — Давай попробуем. Но обещай: если станет слишком сложно, если почувствуем, что это разрушает нас… мы остановимся.

— Обещаю, — Кайл улыбается. — И знаешь что? Даже если мы решим остановиться, я всё равно останусь рядом. Потому что ты — мое все. Мой свет. Моя надежда. Мой путеводитель по жизни.

Он осторожно протягивает руку. Я смотрю на неё мгновение, затем вкладываю свою ладонь в его. Его пальцы смыкаются вокруг моих.

Резкий, прерывистый рев мотора отрывает нас от разговора. Синхронно поворачиваем головы на звук. Импалу объезжает старенький «Опель» синего цвета. Его швыряет из стороны в сторону, колёса скользят по грязи, но он упорно ползёт в нашу сторону.

— Блять, ну ни минуты без сюрпризов, — Кайл кладёт руку на кобуру, пальцы сжимают рукоять пистолета. — Садись в машину, заблокируй двери. Если что — уезжай.

— Интересный ты, конечно, — обхожу пикап, становлюсь около пассажирской двери. — Ты реально думаешь, я смогу бросить тебя и уехать?

— Это приказ, — Кайл сверкает на меня строгим взглядом.

— Пф, кто назначил тебя главным?

— Отец, — коротко бросает он, встав в уверенную стойку. Плечи расправлены, спина прямая, глаза сканируют подъезжающую машину.

«Отец»… Это слово всегда было для нас чем-то вроде негласного закона. Кайл унаследовал от него эту манеру — действовать решительно, брать ответственность на себя.

— Кайл, — начинаю я, но он перебивает:

— Ада, пожалуйста. Просто сделай, как я прошу.

Игнорирую его просьбу. Не собираюсь прятаться, пока он рискует собой. Неизвестно, сколько пассажиров в машине и что от них стоит ожидать. Ведь люди непредсказуемы — это с тварями проще в этом плане: они просто хотят тебя сожрать, а вот люди… Люди могут захотеть тебя обокрасть, предать, использовать в своих целях.

Сжимаю рукоять ножа. В груди поднимается настороженность.

Оглядываю наш пикап. Я не готова отдавать своё. Пусть оно и не совсем моё, но я заплатила за эту добычу своими нервными клетками, так что можно считать всё честно.

Кайл, заметив моё напряжение, чуть наклоняет голову, бросает на меня короткий вопросительный взгляд. Я едва заметно качаю головой. Он понимает без слов, протяжно выдыхает, слегка кивает в ответ и переводит внимание на остановившуюся машину.

Двигатель глохнет. Наступает тишина — только ветер шуршит листьями.

Дверь со стороны водителя медленно открывается. Из машины выходит коренастый мужчина в потрепанной кожаной куртке. Он поднимает руки в жесте «я не опасен», делает осторожный шаг вперед.

— Эй, ребят, я с миром, — хрипло произносит он. — Пустите в дом, я двое суток не спал, с ног валюсь.

— Дом в вашем распоряжении, — спокойно отвечает Кайл. — Мы уже погостили в нём, хозяина там нет, так что делайте что хотите.

Мужчина нервно покусывает губу, перебирает пальцами воздух. Взгляд его мечется между нами и домом.

— Уезжаете? — кивает на наш пикап.

— Да, — коротко отвечает брат.

Пассажирская дверь со скрипом открывается. Мои мышцы напрягаются, нервы натягиваются до предела — я уже готова к худшему. Достаю пистолет из кобуры, держу его наготове.

Из-за двери выходит девочка лет восьми. Тёмные волосы собраны в два небрежных хвоста, кончики прядей слегка растрёпаны. Выразительные глаза испуганно смотрят на нас, она прижимает к себе плюшевого зайца — тот изрядно потрепан, одно ухо висит на ниточках.

Сердце сжимается. Я невольно опускаю пистолет.

— Папочка, а они добрые? — тихо спрашивает девочка, не отрывая взгляда от нас.

Мужчина вздрагивает, оборачивается к ней:

— Добрые, Лина, добрые… — он обнимает дочь. — Простите, она не понимает… Мы просто ищем место, где можно отдохнуть.

— Отдыхайте, — Кайл открывает водительскую дверь пикапа. — Дом чист.

— Не совсем чист, — вмешиваюсь я. — В одной комнате труп, он знатно воняет, но потерпеть можно.

— Папочка, что такое труп? — девочка смотрит на мужчину огромными глазами, прижимая к себе зайца.

Он целует её в макушку:

— Это то, что уже не несёт опасности.

Девчушка такая милая, что даже моё скупое на эмоции сердце отзывается на неё. Она ещё не успела увидеть мир во всей его красоте, а он уже обрушил на неё монстров из кошмарных снов, лишив всего прекрасного.

— Извините, — начинает мужчина, опустив взгляд. — Вы не могли бы поделиться водой и дать немного еды… Не для меня, для дочери.

Кайл прикрывает глаза. Я знаю его слишком хорошо, чтобы не догадаться, что творится в его душе. Оставить живого ребёнка без помощи, даже такой мизерной, для него — тяжкий груз, преступление. Да что там для него — даже у меня сердце кровоточит, глядя в эти безгрешные глазки, которые не понимают, почему мир так жесток.

Беру бутылку воды, банку консервов и пакет сухарей. Вопросительно смотрю на Кайла, ожидая его одобрения. Он коротко кивает, одобряет мое решение помочь.

— Вот всё, чем мы можем вам помочь, — отдаю мужчине паёк.

— Спасибо… спасибо вам, — он неожиданно целует мою руку. Я тут же одергиваю ее. — Пусть бог благоволит вам, освещает ваш путь!

— Не за что, — бормочу я и возвращаюсь к машине, стараясь скрыть растерянность.

Кайл присаживается на корточки возле девочки, растягивается в сияющей, доброй улыбке.

— Тебе можно шоколад?

Девочка поддаётся его добрым чарам, начинает смущаться и, потупив глаза, тихо отвечает:

— Мама говорит, что можно, но только осторожно.

— Можно, доченька, — одобряет отец, с грустью глядя на дочь. — Мамочка улетела на небеса, но она оттуда всё видит, и она разрешила тебе шоколад.

Моё сердце сжимается еще сильнее. Что ж за день-то такой — сплошные чувственные моменты, проверяющие мою сердечную мышцу на прочность. Уж лучше бегать от тварей, отстреливаться, выживать — чем вот это всё. Дети и животные всегда были способны растопить мой внутренний лед, заставить вспомнить, что я человек.

— Держи, принцесса, — Кайл протягивает ей шоколадный батончик. — Это волшебный шоколад — он даст тебе сил, чтобы ты смогла помогать своему папе. Он ведь без тебя не справится ни с чем, — Кайл подмигивает девочке и встаёт.

— Спасибо, — девочка засмущалась, щёки налились красным. — Вы очень красивый и… и добрый.

Кайл вновь расплывается в обворожительной улыбке — ещё мгновение, и от него, кажется, начнёт исходить ангельский свет.

— Ты тоже очень красивая, — мягко говорит он. — Все женихи будут твои.

Девочка хихикает и, смутившись ещё сильнее, прячется за отца, выглядывая из-за его бедра одним глазом.

Я умиляюсь этой малышке — её искренность и непосредственность будто на мгновение стирают весь ужас окружающего мира.

— Ну всё, Кайл, хватит смущать ребёнка, — решаю вмешаться, пока девочка совсем не сгорела от смущения. — Нам пора.

— Да, верно, — Кайл слегка встряхивает головой, будто сбрасывая с себя этот внезапный порыв доброты, и поворачивается к мужчине. — Берегите себя.

— Ещё раз огромное вам спасибо и удачи! — мужчина крепко пожимает ладонь Кайла, затем кивает мне. В его глазах — неподдельная благодарность.

— И вам удачи, — отвечает Кайл. — Берегите дочь.

— Мы будем молиться за вас, — тихо добавляет мужчина.

Залезаем в машину. Кайл заводит двигатель. Пикап трогается с места, колёса скользят по грязи. В зеркале заднего вида ещё какое-то время видны две фигуры у двери дома: мужчина и девочка, которая машет нам рукой.

— Знаешь, — нарушаю тишину, глядя в зеркало, пока силуэт девочки не растворяется вдали, — иногда я удивляюсь, какой ты на самом деле.

Кайл бросает на меня короткий взгляд, чуть приподнимает уголок рта:

— Какой?

— Настоящий, — просто отвечаю я. — Ты не боишься показать свои эмоции, не боишься быть смешным, иногда нелепым, чувственным. Но при этом остаёшься сильным, мужественным, решительным.

Кайл регулирует сиденье под себя, взгляд становится задумчивым. Несколько секунд он молчит, глядя вперёд, на дорогу, которая тянется бесконечной коричневой лентой между полем и лесом.

— Знаешь, — наконец говорит он, — в детстве отец часто повторял: «Сила — не в том, чтобы никогда не падать. Сила — в том, чтобы каждый раз вставать, даже когда кажется, что больше нет сил». А ещё он говорил, что настоящий мужчина должен уметь и защитить, и любить, и пожалеть.