Облачившись в чистую одежду, я сижу на кровати, поджав ноги, и невидящим взглядом смотрю сквозь стену. В глазах мелькают обрывки сцен — разбитый череп Криса, страх, отчаяние, мертвая хозяйка дома. Человеческая смерть для меня с такой скоростью становится чем-то обыденным, что становится страшно.

Моя кожа, кости, мышцы — всё на месте, но внутри… внутри все темнеет. Я превращаюсь в моральное чудовище, у которого от человека сохраняется лишь оболочка. А может, я всегда им была? Может, это не трансформация, а пробуждение того, что дремало во мне годами?

Гены пальцем не сотрешь. Моя биологическая мать была очень жестким человеком — да что там жёстким, она была жестоким циником, думающим только о себе. Помню её ледяной взгляд, резкие слова, безжалостные решения, избиения. Она не знала жалости — ни к другим, ни ко мне.

Копаясь внутри себя, я понимаю, что очень похожа на неё. Как бы я ни старалась избавиться от всего, что нас с ней связывает, чёрные нити наших душ всё равно переплетаются между собой. Я ловлю себя на том, что в критический момент принимаю решения так же хладнокровно, как она. В моменты опасности во мне просыпается ее расчетливость, ее отстраненность, ее способность отключать эмоции.

Закрываю глаза и вижу её лицо — резкие черты, сжатые губы, взгляд, который сканирует тебя насквозь. «Слабость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить», — любила она говорить в пьяном угаре. Тогда я ненавидела эти слова. Теперь же… теперь я начинаю понимать их смысл.

Быть может, это не так плохо в данный момент? Быть может, как раз эти качества помогут мне выжить в этом чёртовом апокалипсисе? Хладнокровие, расчет, способность переступить через жалость, именно эти черты станут моим оружием.

Но что тогда останется от меня? Где та девочка, которая плакала над раненым котёнком, которая мечтала сделать мир лучше?

«Ты не обязана становиться такой, как она, — шепчет внутренний голос. — Выживание не должно означать потерю души».

Вздыхаю глубоко, провожу ладонью по лицу. Да, выживание важно. Но я не стану слепо копировать её. Я создам себя сама.

Выпрямляюсь, расправляю плечи.

Посмотрим, что нас ждёт дальше. Попробую сохранить в себе то, что делает меня человеком. А там, как получится.

Кайл тихо заходит в комнату. Я направляю свой взор на него. В руках — прозрачная кружка с чаем: пар поднимается вверх, завиваясь причудливыми спиралями, капельки конденсата блестят на стекле.

— Как ты? — он ставит горячий напиток на прикроватную тумбу.

— Спасибо, — слежу за его осторожным движением, — уже пришла в себя.

— Я не сомневался, — брат садится рядом на кровать, слегка прогибает матрас своим весом. — Ты сильная девочка. Сердце воина в красивом женском теле, — задумчиво смотрит на меня, чуть склонив голову. — Может, в прошлой жизни ты была злобным викингом?

Его слова вызывают у меня легкую улыбку. Доброжелательно парирую:

— Скорее ворчливым, скверным и вечно всем недовольным генералом.

— Как вариант имеет место быть, — ухмыляясь отвечает он.

Смотрю в до боли родные черты лица и мысленно благодарю Вселенную за то, что подарила мне его, — за то, что он рядом и принимает меня такую, какая я есть. Со всеми моими достоинствами и недостатками. Так и должно быть у близких людей: если любишь — примешь всё.

Наше молчание затягивается. Хоть с ним мне нравится даже молчать, но переглядки, которые сейчас происходят, заставляют воздух между нами густеть. Меня притягивает к нему как магнитом. Невольно смотрю на его губы и еле сдерживаю себя от безрассудного поступка. Он так близко… Стоит чуть податься вперед — и мы сольемся в поцелуе.

Сердце бьется неровно, то ускоряясь, то будто останавливаясь на миг. Я ловлю себя на мысли, что забыла, как дышать.

С титаническим усилием возвращаю себе здравый рассудок. Сглатываю ком в горле и сипло спрашиваю:

— Как твоя рана?

Кайл на мгновение замирает, словно тоже только что вырвался из наваждения. Его взгляд проясняется, он слегка встряхивает головой. Проводит рукой по волосам, отводит взгляд на секунду, а потом снова смотрит на меня. В его глазах теплое мерцание.

— Сейчас узнаем, — он наклоняет голову, длинные пальцы цепляют край широкого лейкопластыря.

— Стой! — хватаю его за запястье. — Ты же не собираешься его снимать?

Он удивленно приподнимает брови:

— А как, по-твоему, мы узнаем, что там? Я не обладаю способностью смотреть сквозь предметы.

— Вдруг швы разойдутся? Криса нет, шить больше некому!

— Так люблю, когда ты волнуешься за меня, — обворожительная улыбка растягивается на красивом лице, в глазах вспыхивает игривый огонёк.

— Из-за тебя я поседею, у меня раньше времени появятся морщины, я стану старой, некрасивой — и меня никто не полюбит, — нарочито драматично вздыхаю.

Горячая ладонь нежно касается моей щеки, большой палец мягко проводит по коже — и по телу пробегает трепетная волна, словно от легкого электрического разряда.

— Я буду любить тебя всегда, — ласково бормочет он. — А если ты станешь страшной и старой — это тоже плюс. Мне не придётся переживать, что какой-нибудь озабоченный мудозвон захочет воспользоваться тобой.

— Так это твой план? — прищурившись, задаю ему вопрос, стараясь скрыть, как сильно меня тронули его слова.

— Грандиозный, — шутливо проговаривает Кайл, подмигивая. — Зато ты будешь только моя.

Слова липко оседают на моём сердце. Сейчас он завуалированно признаётся мне в любви — и это уже не в первый раз. Он прикрывается братскими чувствами, но я-то понимаю, что это гораздо глубже. На уровне химии, ментальной связи.

Черт побери, прав был Крис: мы родственники только на грёбаной бумаге. Нас не связывает кровь, а что-то большее: притяжение, которое невозможно игнорировать, связь, которая рвет все условности.

Хочется одновременно и оттолкнуть его, и прижаться ближе, раствориться в этом тепле, в его голосе, в его прикосновениях.

Кайл, будто почувствовав мой внутренний разлад, убирает руку, слегка откашливается и нарочито бодро говорит:

— Всё будет нормально.

— Обычно после таких слов и происходит полный пиздец, — недовольно слежу за тем, как он тянет край пластыря.

— Хуже уже не будет, — морщась, отлепляет его. Пластырь отходит с неприятным звуком — как будто отрывает часть кожи вместе с собой. Кайл шипит сквозь зубы, но не останавливается.

Взгляд прикован к ране: кожа вокруг неё всё ещё красноватая, слегка припухшая, но сама поверхность затянулась. О наличии пореза сигнализирует только тонкий фиолетовый шрам и засохшие кровавые корочки по краям.

— Да ладно… — протягиваю руку к его боку, осторожно провожу кончиками пальцев вдоль шрама — едва касаясь, чтобы не причинить боль. — Выглядит… отлично. Не так, как я ожидала.

Кайл бросает на меня косой взгляд, уголки губ чуть приподнимаются:

— Я же говорил, что ты сильно драматизируешь.

— А ты слишком беспечный, — отвечаю я, скрещивая руки на груди.

— Мы друг друга дополняем, — довольно заключает Кайл.

— Тут не поспоришь, — пожимаю плечом.

Он встаёт с кровати, потягивается, как хищник, отошедший ото сна. Мышцы напрягаются под загорелой кожей, вены четко проступают на руках.

— Посмотрим, что интересного спрятано в шкафчиках, — бросает он, не оборачиваясь, и направляется к комоду.

— Кайл, ты серьёзно? — скривившись, задаю ему вопрос. — Тебе не стыдно копаться в чужих вещах?

— Не стыдно, они уже ничейные, — отмахивается он и с лёгким скрипом открывает выдвижной ящик комода.

— Куда мы катимся… — падаю спиной на матрас и смотрю в белый потолок.

— С каких пор ты стала ханжой? — доносится от комода. Слышу, как он перебирает какие-то предметы, шуршит бумагой.

— С тех пор как ты стал таким бессердечным, — беззлобно отвечаю ему.

— Сердце есть у всех, это просто мышца, перекачивающая кровь, — тихо произносит он, продолжая рыскать в ящиках. — Люди слишком много возлагают на него, оправдывают своё поведение, чувства… Привязываются, любят, боятся. А в итоге что? Оно всё равно остановится.

Опираюсь на локти, смотрю на его широкую спину.

— Только не начинай нудить и философствовать, — бросаю я. — Тебе это не идёт.

Кайл оборачивается, в глазах искра усмешки. Он делает шаг ко мне, опирается рукой о край кровати:

— Помнишь, я тебе кое-что обещал?

Мои брови встречаются друг с другом. Быстро пытаюсь вспомнить, но ничего не приходит на ум.

— Не помню.

— У тебя память как у рыбки, — ухмыляется, качая головой.

— Не ерничай. Я за тебя писала дипломные работы, так что про память и умственные способности попрошу вас воздержаться, — деловито резюмирую я, стараясь сохранить серьезный вид, но уголки губ подрагивают.

— Ой, вот только не начинай, — смеётся Кайл.

Он протягивает мне расчёску и ножницы:

— Держи.

Забираю предметы из его рук, продолжаю непонимающе смотреть на него. Брат развязывает небрежный хвост — чёрные волосы рассыпаются по шее и плечам, ложатся мягкими волнами. И тут до меня наконец-то доходит: он ведь говорил, что, когда доберемся до места, разрешит мне отрезать его шевелюру, которая так меня раздражает.

— Но мы ведь ещё не в Монсе… С чего вдруг ты решился на это?

Кайл ставит стул посреди комнаты, разворачивает его спинкой ко мне и седлает, обхватив спинку руками.

— Хочу поднять тебе настроение, — говорит он мягко. — Хочу, чтобы ты улыбнулась. Хочу, чтобы ты хоть немного отвлеклась от всего этого…

— Ты… — начинаю я, но осекаюсь. Потом сглатываю и добавляю уже твёрже: — Ты точно уверен?

— Абсолютно, — кивает он. — К тому же, длинные только мешают: цепляются за всё, лезут в глаза. А ты у нас мастер на все руки — справишься.

Улыбаюсь. Подхожу к нему, провожу расческой по темным прядям, распутывая небольшие узлы.

— Но если что — вини только себя, — говорю, перехватывая ножницы поудобнее.

— Договорились, — он подмигивает, откинув голову чуть назад. — Виноват буду я, впрочем как и всегда.

Первые срезы получаются неуверенными. Но с каждым движением я всё больше втягиваюсь в процесс. Ножницы щелкают, пряди падают на пол. Кайл сидит смирно, иногда что-то бормочет про «не слишком коротко».

Я растворяюсь в этом простом занятии. Ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Ну как? — наконец спрашивает Кайл, когда я откладываю ножницы и расчесываю получившуюся стрижку.

— Отлично, — отвечаю я, отступая на шаг. — Теперь ты выглядишь… по-новому. Более мужественно.

Он встает, подходит к зеркалу, крутит головой, оценивая результат.

— Да, неплохо, — довольно хмыкает.

Довольная собой и проделанной работой, я обхватываю его за шею, собираясь чмокнуть в щёку. Но в последний момент он поворачивает голову — и вместо щеки мои губы встречаются с его.

Мы оба замираем на секунду. В тёмных глазах Кайла вспыхивает пожар, который мгновенно поджигает фитиль моего сердца. Оно начинает биться чаще, разгоняя по венам горячую лаву пьянящего желания.

Кайл прижимает меня к себе. От неожиданности я выдыхаю — и в тот же миг его язык оказывается у меня во рту.

Я не предпринимаю никаких попыток сопротивления. Наоборот — сильнее обвиваю его руками, прижимаюсь всем телом, словно пытаясь слиться с ним воедино. Отвечаю на его горячий поцелуй, отдаваясь моменту без остатка.

Его губы движутся уверенно, — он ведёт в этом страстном танце, искусно сочетая напор и нежность. Я следую за ним, повторяю движения, растворяясь в ощущениях: в тепле его кожи, в шероховатости щетины, в учащённом биении его сердца, которое я чувствую своей грудью.

Время теряет смысл. Есть только мы, этот поцелуй и вихрь эмоций, сметающий все барьеры, все «нельзя» и «не должны». Мир сужается до наших сплетенных рук, до мурашек, бегущих по спине от каждого его прикосновения.

Пальцы Кайла скользят по моей спине, задерживаются на ягодицах, слегка сжимают. Рука зарывается в мои волосы, откидывает голову назад, углубляя поцелуй.

Где-то на краю сознания мелькает мысль: «Это неправильно». Но она тут же тонет в океане ощущений, заглушается бешеным стуком сердца и жаром, разливающимся по телу. Сейчас нет границ — есть только притяжение, которое слишком долго сдерживалось.

Кайл медленно отстраняется. Наши лбы соприкасаются, мы дышим часто, словно после долгого бега. Его пальцы всё ещё в моих волосах, большой палец невесомо гладит висок.

— Прости… — шепчет он хрипло, но не отпускает. — Я не должен был…

Молчу, пытаясь восстановить дыхание и упорядочить мысли. Внутри всё дрожит от послевкусия поцелуя, от противоречивых чувств, от осознания того, что мы переступили черту. Но я не жалею.

— Мы оба этого хотели, — отвечаю так же тихо, проводя ладонью по его щеке.

Он закрывает глаза, глубоко вздыхает. Когда открывает снова, в них идет борьба — между чувством вины и тем неукротимым влечением, что только что взорвалось между нами.

— Ада, я давно хотел сказать… — начинает он осторожно.

Но договорить ему не удаётся. С улицы доносится визг шин, продолжительный гудок, а следом — грохот, множественные удары металла о металл, скрежет, будто машину волокут по асфальту. Звук нарастает, затем резко обрывается новым ударом.

Смотрю выпученными глазами на брата. Сердце мечется в грудной клетке, как запертая птица, готовое выломать рёбра. Ладони мгновенно становятся влажными, пальцы непроизвольно сжимают плечи Кайла.

— Что это было? — шепчу еле слышно.

— Пойду посмотрю, — Кайл напряженный, делает шаг к двери.

Только он тянется к ручке, как дверь с грохотом распахивается. На пороге появляется взволнованный Закари.

— Нужно уезжать! — с ходу выкрикивает он, едва переступив порог.

— Может, объяснишь причину? — Кайл разводит ладони в стороны, но в позе — ни капли расслабленности. Он уже начеку.

— Там… — Зак кивает в сторону улицы, глаза бегают, будто он всё ещё видит перед собой то, что заставило его бежать сюда. — Там такое месиво на дороге… Столкнулись два автобуса, легковушка впечаталась в столб. И это ещё не самое страшное. Вокруг аварии валяются трупы. Скоро они переродятся в тварей и ринутся к нам.

Его слова обрушиваются на меня, как бетонная плита. В голове мелькают картины: уродливые лица, мертвые глаза, оскалившиеся рты, из которых течет черная слизь.

— Понял, — серьёзно кивает Кайл, мгновенно принимая решение. — Берём вещи, всё, что может послужить оружием, и уносим отсюда свои задницы. Ада, хватай рюкзак, проверь аптечку. Зак, проверь, свободен ли выход.

Хватаю аптечку, кидаю в рюкзак бинты, антисептик, обезболивающее.Кайл тем временем проверяет пистолет, бросает мне нож в ножнах:

— Закрепи на поясе. Держись возле меня. Никаких геройств. Поняла?

— Поняла, — хрипло отвечаю я, затягивая ремень.

Бледный Закари возвращается:

— Двор пока чист. Можно идти.

— Идём тихо, быстро, без лишних звуков. Если что — бьем на поражение, — Кайл берет с полки фонарь, проверяет заряд.

Он первым выходит в коридор. Я бросаю последний взгляд на комнату, где ещё минуту назад мы были в относительной безопасности, и следую за ним.

— Подождите, — он останавливает нас взмахом руки.

Кайл подходит к ящику с инструментами, приседает перед ним на корточки и начинает что-то искать, перебирая предметы с сосредоточенным выражением лица. Слышится лязг металла, шорох тряпок, скрип дерева. Наконец он выпрямляется, примеряет в руке молоток — тот массивнее и внушительнее того, что был использован в убийстве Криса. Тяжёлая головка блестит в тусклом свете, рукоятка как влитая ложится в ладонь.

— Это я возьму с собой, — Кайл просовывает рукоятку за ремень, слегка похлопывает по ней, проверяя, хорошо ли держится. — Выберите себе что-то из этого арсенала. Патронов осталось мало, а путь нам предстоит не близкий. Нужно оружие, которое не дает много шума, но отлично пробивает череп.

Он достаёт футболку из рюкзака, быстро натягивает её через голову.

Мы с Заком копаемся в ящике с инструментами — как на распродаже трусов, подыскивая себе «нужный размер». Внутри хаос: гаечные ключи разных калибров, плоскогубцы, разводные ключи, стамески, отвертки всех мастей, пара молотков поменьше, ножовка по металлу, шуруповерт, какие-то ржавые детали.

Я перебираю предметы, ощупываю рукоятки, проверяю вес. Пальцы нащупывают длинную отвёртку с прорезиненной ручкой — удобная, не выскользнет. Поднимаю её, кручу в руке, оценивая баланс.

— Думаю, это подойдёт.

— Если воткнуть в глаз, то до мозга точно дойдёт, — одобрительно комментирует Зак, вытаскивая из ящика такую же отвертку.

— Шуруповёрт возьмите, — бросает Кайл, застегивая рюкзак. — Им можно не только шурупы крутить, но и чьи-то мозги учить уму разуму.

Закари поджимает губы, задумчиво смотрит несколько секунд на чёрно-красный инструмент. Вращает его в руках, проверяет кнопку включения, слегка нажимает — механизм тихо жужжит. Затем пожимает плечами, соглашаясь со своими раздумьями, и запихивает шуруповёрт в широкий карман брюк. Тот слегка торчит, но держится надёжно.

— Ладно, — кивает он. — Посмотрим, на что он способен в деле.

Засовываю отвёртку за пояс джинсов, проверяю, чтобы она не мешала двигаться. Зак повторяет мои действия. Кайл тем временем достает из ящика кусок толстой цепи, наматывает её на руку — звенья глухо позвякивают.

— Всё, — говорит он, оглядывая нас. — Оружие есть, припасы собраны. Теперь главное — не терять друг друга из виду. Двигаемся быстро, тихо, по моей команде. Ада, ты в центре. Зак, прикрываешь тыл. Я — впереди. Пошли.

Мы киваем. Кайл первым подходит к двери, прикладывает ухо к щели, прислушивается. Затем медленно поворачивает ручку, приоткрывает створку на пару сантиметров. За дверью — тишина.

Он делает знак рукой: «Вперёд». И мы выходим, готовые к тому, что ждёт нас за его пределами.