ГЛАВА 26

АВАНГАРД

Дэнни возвращается с едой как раз в тот момент, когда свет из золотого становится янтарным.

— «Pat’s» всё ещё на месте, — говорит он, стоя у подножия лестницы на сеновал, с промасленным бумажным пакетом в руке. — Тот же владелец, тот же рецепт. Хозяйка, кстати, вспомнила твоего отца. Велела передать, что сожалеет о твоей утрате.

От этих слов внутри что-то вздрагивает, но уже не жжёт так, как могло бы ещё утром. Что-то сдвинулось. Стало легче.

— Спасибо, Дэнни.

Я легко спрыгиваю вниз и забираю у него пакет, а потом взмываю обратно на сеновал. Иногда от этого себя чувствуешь чуть ли не мошенником.

Он качает головой и бормочет:

— Выпендрёжник. Ладно, я буду в машине, если понадоблюсь.

— Ты не поешь с нами? — спрашивает Мия.

— У меня своё, — он хлопает себя по карману куртки. — Да и трое — это уже толпа.

Он подмигивает ей, явно довольный собой, и исчезает из сарая раньше, чем я успеваю в него чем-нибудь швырнуть.

— Мне он нравится, — говорит Мия и уже тянется к пакету.

— Дэнни всем нравится. Это даже раздражает.

Сэндвичи такие, какими я их помню: толстые говяжьи котлеты, утопающие в карамелизированном луке и расплавленном сыре, зажатые между ломтями ржаного хлеба, поджаренного до той самой корочки, которая хрустит при первом укусе.

Мия издаёт тихий стон, едва откусив, и этот звук бьёт прямо под дых.

«Спокойно. Дай женщине поесть».

— О боже, — бормочет она с набитым ртом. — Стоило проглотить таблетку от лактозы всухомятку, потому что этот сыр — просто преступление против здравого смысла.

— Я же говорил.

— Ничего ты не говорил. Ты сказал «сэндвичи». Ты не говорил, что это религиозный опыт, меняющий жизнь. Боже, ну почему у тебя всегда вся самая лучшая еда? Столько молочных продуктов — ты будто нарочно хочешь меня добить.

Я смеюсь и не могу оторвать от неё глаз. Смотрю, как она ест. Как её губы смыкаются вокруг сэндвича, как поблёскивает жир на пальцах, как она тихонько вздыхает от удовольствия с каждым новым куском. Она поглощает еду так же, как, кажется, поглощает саму жизнь, — жадно, искренне, без остатка. И это пьянит. Даже вдохновляет.

А сейчас, когда угасающее солнце пробивается сквозь щели в стенах сарая и подсвечивает пряди её волос, превращая их в золотые нити, я вдруг понимаю, как правильно она здесь смотрится. В моём сарае. Среди воспоминаний моего детства. В том самом месте, куда я никогда не думал никого привести — да и сам не думал сюда возвращаться.

Она ловит мой взгляд.

— Что? У меня соус на лице?

— Нет. Ничего, — я откусываю свой сэндвич, но почти не чувствую вкуса. — Просто думаю.

— О сыре?

О том, как хочется стереть этот жирный блеск с её пальцев губами. О том, как она выглядит в этом свете. О том, что если я в ближайшее время не дотронусь до неё, то, наверное, просто сойду с ума.

— Вроде того, — я делаю паузу. — Просто рад, что ты здесь.

Её лицо смягчается. Она откладывает сэндвич, вытирает руки о салфетку, которую положил Дэнни, и придвигается ближе на тюке сена — так близко, что я чувствую её запах поверх всех этих ароматов жареного мяса и лука. Этот её собственный, чистый, тёплый запах, который успел стать для меня самым любимым в мире.

— Я тоже рада, что здесь, — тихо говорит она.

Свет продолжает меняться — из янтарного становится бронзовым, тени на полу сеновала вытягиваются. Сквозь щели в стенах видно, как солнце касается гор, раскрашивая небо полосами оранжевого и алого. У нас, наверное, есть ещё час, прежде чем здесь станет слишком холодно — по крайней мере, слишком холодно для неё.

Часа вполне достаточно.

Она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба, а я перехватываю её запястье. Осторожно. Держу, чувствуя, как под моими пальцами трепещет её пульс.

— Мия.

— Да?

У меня нет слов для того, что я сейчас чувствую. Та нежность, что была в нашем разговоре раньше, никуда не делась, но под ней шевелится что-то другое — более тёмное, голодное. Вся эта уязвимость, все раны, которые я ей показал, — они будто взломали во мне какую-то преграду, и теперь мне нужно чувствовать её. Нужно притянуть к себе. Нужно напомнить себе, что хоть это — настоящее.

— Я хочу тебя, — просто говорю я, но это чистая правда.

Она изучает мое лицо, с трудом сглатывая.

— Так я же здесь.

— Нет, — притягиваю ее ближе, пока она не оказывается почти у меня на коленях. — Я хочу тебя всю. Способами, которые могут… напугать тебя.

Её, кажется, это нисколько не смущает. Зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются.

— Что ты имеешь в виду? — говорит она, голос опускается на октаву, становится хриплым, так, что я готов сойти с ума. — Скажи мне.

Я закусываю губу, резко выдыхая через нос.

— Мои вкусы темнее, чем ты можешь себе представить. Иногда я хочу не спасать кого-то. Иногда я хочу выслеживать. Связывать. Заполучить по-своему.

— Хорошо, — она хлопает ресницами. — Тогда покажи мне.

Чёрт.

Мои пальцы сжимаются в её волосах, разворачивая её голову так, как мне нужно, и я целую её так, будто пытаюсь проглотить целиком. Она издаёт сдавленный звук в мои губы, и я проглатываю его, мой язык скользит по её языку с лихорадочной жаждой.

— Я хочу… — отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить, прижимаясь лбом к её лбу, моё тело буквально вибрирует от усилий сохранить контроль. — Мне нужно сначала кое-что тебе сказать.

— Хорошо… — её голос сбивчивый, пальцы вцепились в мою рубашку.

— Иногда я становлюсь… слишком интенсивным. Больше, чем следовало бы, как ты, наверное, уже поняла. И я не всегда понимаю, когда перехожу границы. Мне трудно рассчитать собственную силу, — я заставляю себя встретиться с ней взглядом. — Нужно, чтобы у тебя было слово, что-то, что ты сможешь сказать, если я зайду слишком далеко. Если тебе понадобится, чтобы я остановился.

На её лице появляется понимание, а следом — облегчение.

— А… Стоп-слово.

— Да. Именно.

— Это уже как-то извращенно.

— Ну, я такой.

Она молчит мгновение, размышляя. Наконец, говорит:

— Милкшейк.

Несмотря на возбуждение, я смеюсь.

— Милкшейк?

— Это запоминается. В нашем стиле. И я точно не скажу это случайно во время секса.

— Согласен, — провожу большим пальцем по её нижней губе, наблюдая, как она дрожит. — Значит, если ты говоришь «милкшейк» — я останавливаюсь. Немедленно. Без вопросов.

— А если не говорю?

— Тогда я не останавливаюсь, — мой голос становится глубже. — Сколько бы ты ни умоляла, — я наклоняюсь, прижимаясь губами к её уху. — И мне очень хочется услышать, как ты умоляешь.

Её резкий вдох — единственный ответ, который мне нужен.

Я переворачиваю её на спину на тюке сена, накрывая её тело своим. Она такая маленькая подо мной, такая чертовски хрупкая, и этот контраст заставляет что-то тёмное и собственническое сворачиваться клубком в моей груди. Я могу раздавить её, даже не стараясь, могу прижать её к земле и взять всё, что захочу, и она ничего не сможет сделать, чтобы меня остановить.

Эта мысль должна бы ужасать меня.

Но от неё я возбуждён сильнее, чем когда-либо в жизни.

Контролируй себя. Она не игрушка. Она…

— Нейт, — её голос прорезается сквозь водоворот мыслей. Её пальцы касаются моей скулы, возвращая моё внимание к её глазам. — Я тебе доверяю.

Три слова. Они не должны значить так много, но, исходя из её уст, после всего, что она узнала сегодня, — значат.

— Я тебя сломаю, родная моя, — говорю я. Это звучит одновременно как предупреждение и как обещание.

— Если я не сломаю тебя первой, — отвечает она с усмешкой.

Я скалюсь, как безумец, и снова целую её — на этот раз жёстче, зубами прихватывая её нижнюю губу. Она стонет и выгибается навстречу мне, я чувствую её жар сквозь тонкую ткань брюк. Я хочу их снять, хочу снять всё. Хочу видеть её обнажённой и распростёртой подо мной здесь, в этом месте, где я когда-то прятался от всего мира. Я хочу сделать её своим миром.

Мои руки быстро расправляются с её кофтой, стягивая её через голову. Под ней — простой бежевый бюстгальтер, ничего вычурного, просто хлопок и кружево, — и почему-то это возбуждает сильнее, чем любое бельё, которое я когда-либо видел. Я оттягиваю чашечки вниз, освобождая её грудь навстречу прохладному воздуху, и вижу, как её соски мгновенно твердеют.

— Посмотри на себя, — восхищённо говорю я, обводя пальцем вокруг одного соска, почти не касаясь. — Чёрт, какая отзывчивая. Какая нетерпеливая.

— Нейт, пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — сжимаю её сосок, ровно настолько сильно, чтобы она ахнула. — Произноси слова, родная. Скажи, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это.

— Я хочу… — она ёрзает подо мной, пытаясь прижаться ближе. — Я хочу твой рот. Пожалуйста.

Я опускаю голову и втягиваю её сосок в рот — сильно, и она вскрикивает так громко, что звук разносится по стенам амбара. Я ласкаю её языком, зубами, переходя от одной груди к другой, пока она не начинает извиваться и всхлипывать, а её пальцы не вцепляются в мои волосы.

Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Нужно завести её дальше, взять глубже, нащупать грань того, что она способна выдержать, и перетащить её через неё, увлекая нас обоих в бездну.

Я отстраняюсь, игнорируя её протестующий стон, и тянусь к тюку сена рядом с нами. Резким, лёгким рывком разрываю верёвку, скрепляющую его, и начинаю сматывать её в руках.

— Я свяжу тебя, — говорю я, натягивая верёвку так, чтобы она стала тугой. — Руки над головой. А затем я буду делать с тобой всё, что захочу, пока ты не закричишь моё имя. — делаю паузу, впиваясь в неё взглядом. — Какое у тебя стоп-слово?

— Милкшейк, — выдыхает она.

— Хорошая девочка.

Я хватаю её за запястья — обе легко помещаются в одной моей руке, такие хрупкие, такие чертовски идеальные — и связываю их вместе. Верёвка мягкая от долгих лет, скреплявших сено, и не врежется в её кожу, но достаточно прочная, чтобы удержать её. Я обматываю конец вокруг старой деревянной балки над нами и закрепляю, оставляя её руки вытянутыми над головой, спину прогнутой.

Господи. Она выглядит как чёртова жертва.

Подношение чему-то древнему и голодному.

Богу.

Богу вроде меня.

«Спокойно, парень», — напоминаю я себе. «Дэнни свернул бы мне голову, если бы узнал, что я сейчас назвал себя богом. Это он вечно твердит мне, чтобы я держал своё эго в узде».

— Всё хорошо? — спрашиваю я, проверяя путы.

— Да, — её голос дрожит, но глаза горят желанием. — Более чем.

Я сажусь на пятки и просто смотрю на неё. Золотистый свет ложится на её кожу. Её грудь вздымается от каждого вдоха. Румянец разливается по горлу, между грудей, исчезающий под поясом её широких брюк. Она как грёбаная картина, повешенная только для моих глаз.

— Я не буду спешить с тобой, — говорю я, протягивая руку к пуговице её брюк. — Я попробую на вкус каждый дюйм этого идеального грёбаного тела. А ты будешь лежать и принимать это, потому что тебе больше ничего не остаётся. Ты пленница. В ловушке. В моей власти. Ты сейчас моя, Мия. Полностью моя.

— Да, — шепчет она, в глазах лихорадочный блеск. — Твоя.

Это слово бьёт меня в грудь, как кулак. Моя. Она моя. Эта блестящая, дерзкая, сложная женщина — моя. Я могу её трогать, пробовать на вкус, ломать.

Я стягиваю брюки по её ногам, увлекая за собой и бельё, и бросаю их куда-то в сено. Теперь она совершенно обнажена, и я на мгновение задерживаюсь, наслаждаясь видом. Мягкий изгиб её животика. Округлые бедра. Аккуратная полоска тёмных волос между ног, уже блестящая от возбуждения.

— Раздвинь ноги, — приказываю я.

Она подчиняется мгновенно, бёдра распахиваются, и мне приходится на секунду закрыть глаза, потому что вид её — связанной, открытой и текущей для меня — почти невыносим.

— Посмотри на эту хорошенькую киску, — провожу пальцем по ней, снизу вверх, собирая влагу, и медленно ввожу его внутрь. — Уже мокрая. Такая мокрая. Это всё для меня?

— Да…

— Да — что?

— Да, для тебя. Всё для тебя. Пожалуйста, Нейт, мне нужно…

— Ты получишь то, что я тебе дам, малышка, — подношу палец к губам и облизываю его, глядя, как в её глазах темнеет желание. — А прямо сейчас я даю тебе урок терпения.

Я начинаю с её лодыжки, целую её икру, колено, внутреннюю сторону бедра. Она уже дрожит к тому моменту, как я добираюсь до талии, и я чувствую запах её возбуждения — пряный и сладкий, абсолютно пьянящий. Но я не касаюсь того места, где она нуждается во мне и хочет меня. Вместо этого я перехожу к другой лодыжке и начинаю путешествие заново.

— Боже, пожалуйста, нет. Я…

— Тсс, — покусываю её внутреннее бедро, заставляя её вскрикнуть, а затем успокаиваю жжение языком. — Я же сказал, что буду не спешить.

К тому моменту, как я дважды проделываю путь вверх по обеим её ногам, она уже почти рыдает. Её бёдра приподнимаются над сеном, ища контакта, которого я не даю. Звуки, которые она издаёт — отчаянные всхлипы и стоны — идут прямиком в мой член, который так сильно давит на джинсы, что почти причиняет боль.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Пожалуйста, пожалуйста, я не могу…

— Не можешь что?

— Я больше не выношу! Пожалуйста, прикоснись ко мне, избавь меня от этих грёбаных мучений, просто…

С ухмылкой я утыкаюсь лицом между её бёдер.

Она вскрикивает, всё её тело дёргается в путах, когда я смыкаю губы вокруг её клитора и сильно всасываю. Я сжимаю её бёдра, удерживая неподвижно, и принимаюсь за работу — лижу, всасываю и трахаю её языком, пока она извивается и стонет надо мной.

Она ахает, говорит мне продолжать, говорит, что обожает это, говорит не останавливаться.

У меня и нет намерения останавливаться. Я хочу утонуть в ней, хочу остаться здесь навсегда, языком в её киске, выпивая каждую каплю, которую она даёт. Чёрт, она такая мягкая — это сводит меня с ума.

Я добавляю два пальца, сгибая их к тому месту внутри, от которого она выгибает спину над сеном, и чувствую, как её стенки начинают сжиматься.

— Вот так. — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить. — Кончи для меня, малышка. Кончи мне на лицо, как хорошая маленькая шлюшка.

Она разбивается вдребезги с криком, разносящимся по амбару. Её бёдра смыкаются вокруг моей головы, всё тело дрожит, и я помогаю ей пройти через это ртом и пальцами, извлекая каждую последнюю судорогу, пока она не начинает задыхаться, обессиленная, подёргиваясь от отголосков оргазма.

Я вылизываю её дочиста — каждую складку, каждую впадинку, смакуя вкус её разрядки на языке. Затем сажусь, вытираю рот тыльной стороной ладони и начинаю расстёгивать джинсы.

— Это было только начало, — говорю я, освобождая член. Он такой твёрдый и толстый, почти фиолетовый, предэякулят сочится из головки. — Я могу делать это целый день.

Её глаза расширяются, когда она видит меня. Меня до сих пор поражает этот взгляд — будто она не может поверить в то, с чем имеет дело, будто не знает, то ли ей бояться, то ли возбуждаться.

— Помни своё слово, — говорю я, располагаясь у её входа.

— Милкшейк, — произносит она нервно.

— Оно самое, — толкаюсь вперёд, погружаясь по самую рукоять одним движением.

Крик застревает у неё в горле, спина выгибается дугой, связанные руки натягивают верёвку. Я даю ей полсекунды, чтобы привыкнуть, прежде чем начинаю двигаться — долгие, глубокие толчки, которые проходятся по каждому нервному окончанию внутри неё. Угол невероятный, её тело наклонено из-за того, как закреплены её руки, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня при каждом толчке.

— Грёбаный идеал, — рычу я. — Эта киска создана для меня. Только для меня. Скажи.

— Только для теб…

— Громче.

— Только для тебя!

Я вбиваюсь в неё сильнее, тюк сена скрипит под нами, звуки шлепков плоти о плоть заполняют амбар. Она настолько мокрая, что я слышу это — непристойное хлюпанье при каждом толчке — и это сводит меня с ума.

Это сводит с ума и её, судя по какофонии звуков, которые она издаёт, по тому, как сильно бьётся её сердце — кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Она тяжело дышит, и я чувствую, как к ней приближается оргазм, чувствую, что она вот-вот потеряет контроль, — к счастью, раньше меня.

— Ты примешь всё, что я тебе дам, — я меняю хватку на её бёдрах, приподнимая её выше, меняя угол, чтобы входить глубже. — Каждый. Грёбаный. Дюйм.

— Я кончаю, — выкрикивает она, всхлипывая, а затем она задыхается, извивается, дёргается в путах, удерживающих руки над головой, прежде чем обмякнуть.

Я чувствую, как контроль ускользает. Та тьма, о которой я предупреждал её — она поднимается, тягучая и голодная, желающая поглотить её целиком. Я хочу пометить её. Укусить. Заставить кричать, пока голос не сорвётся. Я хочу перевернуть её и взять сзади, потянуть за волосы, отшлёпать её упругую маленькую попку, пока она не покраснеет и не начнёт гореть, использовать свой ремень, чтобы…

Резкая боль взрывается за левым глазом.

Я спотыкаюсь, мой ритм сбивается. На секунду мир заливается белым, сменяясь пронзительным звоном, который, кажется, исходит изнутри моего черепа. Будто кто-то вогнал шип мне в висок.

— Нейт? — голос Мии доносится сквозь звон, будто издалека. — Нейт, что случилось?

— Ничего, — я трясу головой, пытаясь прояснить сознание. Боль уже отступает, оставляя после себя глухую пульсацию и пустоту в груди. — Просто голова заболела. Я в порядке.

— Ты уверен? Мы можем остановиться…

— Нет, — резко говорю я. Делаю вдох, заставляя голос стать мягче. — Нет, я в порядке. Я этого хочу. Я хочу кончить в тебя.

Я снова начинаю двигаться, но что-то изменилось. Та восходящая тьма — она всё ещё здесь, но теперь она ощущается иначе. Меньше как страсть и больше как… одержимость. Как будто что-то отдельное от меня толкает меня к краю, которого я не вижу.

Игнорируй это и сосредоточься на ней.

Я опускаю руку между нами, нахожу её набухший клитор и начинаю растирать его кругами.

— Ты снова кончишь для меня? — спрашиваю я. — Подаришь мне? Кончишь на мой член, как хорошая девочка?

Несмотря на то, что она только что кончила с невероятной силой, я вижу, что она снова близка — по тому, как она сжимается вокруг меня, по этим отчаянным, сбивчивым, прерывистым звукам, которые она издаёт. Я вхожу в неё жёстче, быстрее, мой большой палец работает над её клитором, и когда она наконец снова перешагивает через край, я следую за ней.

Оргазм пронзает, каждая мышца моего тела сводится судорогой. Я изливаюсь в неё со стоном, который больше похож на рык, наполняя её спермой, пока не остаётся ничего.

Долгое мгновение мы просто дышим. Я всё ещё внутри неё, мой лоб прижат к её груди, её связанные руки дрожат. Затем я отодвигаюсь назад и кладу ладони на её мягкие бёдра, удерживая их раздвинутыми, и смотрю, как моя сперма вытекает из неё, оставляя след в сене.

Я решаю устроить ещё больший беспорядок и вталкиваю её обратно вверх по бёдрам, глубоко внутрь, и с удивлением замечаю, что она всё ещё пульсирует, а моё желание оплодотворить её никуда не уходит.

Затем я тянусь вверх и развязываю верёвку, освобождая её запястья. Она морщится, опуская руки, и я немедленно притягиваю их к себе на колени, массируя бледные красные следы, оставленные верёвкой.

— Ты как?

— Более чем. — Она улыбается мне снизу, глаза с тяжёлыми веками. — Это было…

— Интенсивно?

— Я хотела сказать — невероятно, — она замолкает, выражение её лица сменяется беспокойством. — Но ты в порядке? Та головная боль…

— Это пустяки, — я целую её ладонь, затем каждый палец. — Иногда случается. Наверное, просто обезвоживание. Может, мне стоит начать принимать Лактоизиз, — я смотрю на её дыхание в воздухе, появляется пар от холода. — Можем пойти в дом. Там теплее, хотя если это слишком странно, можем поехать куда-нибудь. Снять отель.

— Я согласна на что угодно, — говорит она, потянувшись за разбросанной одеждой. Я наблюдаю за ней мгновение, впитывая взглядом — следы, которые я оставил на её коже, удовлетворённый изгиб её губ, то, как она двигается, как женщина, которую как следует оттрахали. Растерзали, я бы сказал.

И затем, где-то вдали, я слышу ритмичный стук лопастей вертолёта, с каждой секундой всё громче.

Мой маленький отпуск окончен.

— Нейт? — Мия замирает, бюстгальтер наполовину надет. — Это…

— Да, — пустота в груди разрастается. — Они нашли меня.

Вертолёт садится на то же поле, где Дэнни оставил «Меридиан». К тому моменту, как мы с Мией спускаемся с сеновала, из машины уже выходит Джулия, её светлые волосы развеваются от лопастей, следом за ней — двое мужчин в чёрных костюмах.

Она не выглядит злой, что является плохим знаком. Выглядит она ужасно, чудовищно неуместно на моей родной земле. От этого мне становится дурно, будто она — какой-то вирус, поражающий мои корни.

— Авангард, — она останавливается в нескольких футах, сложив руки перед собой. — Нам нужно поговорить.

— Как ты меня нашла? — говорю я, стиснув зубы.

— А как ты думаешь? У летающей машины своя система слежения.

Её взгляд мельком скользит на Мию, которая стоит чуть позади меня, потом снова ко мне.

— Я долго пыталась до тебя дозвониться. Твои часы в режиме приватности, остались в квартире. Ты хоть представляешь, как это выглядит?

— Я хотел хоть немного пространства, чтобы ты не дышала мне в затылок каждую секунду.

Её глаза расширяются, а Мия позади меня тихо ахает. Наверное, это первый раз, когда я говорю с ней вот так, но мне плевать.

Шок на её лице тут же сглаживается.

— Нет. Это выглядит так, будто ты вышел из-под контроля, а для тебя это очень опасное состояние.

Она делает шаг ближе и понижает голос:

— Тринадцать человек мертвы, Нейт.

Слова бьют, как удар в солнечное сплетение.

— Что?

— Обрушение конструкции. Старый паркинг в Квинсе. Рухнул прямо в час пик.

Она выдерживает паузу.

— К тому моменту, как экстренные службы добрались до места, было уже поздно. Но если бы ты был там…

Осознание накрывает ледяной волной.

— Я мог бы их вытащить.

— Да. Мог бы.

Я думаю об этих тринадцати людях. О тех, кто встал сегодня утром, пошёл на работу, припарковал машину в гараже, который простоял, наверное, пятьдесят лет. О тех, кто так и не вернулся домой, потому что я был здесь, в Монтане, прятался от всего мира в старом сарае, пока их мир рушился.

— Почему не отреагировал Парагон? — спрашиваю я, желая, чтобы этот лёд в груди наконец растаял. — Он должен был быть на подстраховке.

— У Парагона произошёл сбой, — лицо Джулии остаётся бесстрастным, но я вижу: она что-то недоговаривает. — Его сейчас перенастраивают.

— Прости. Я не знал, — слова звучат как оправдание. Это и есть оправдание. — Я просто хотел передышку. Хотел…

— Я знаю, — голос Джулии чуть смягчается. — Поэтому я и здесь, Нейт. Ты не можешь вот так исчезать. Не можешь просто… брать паузу, когда тебе этого хочется. От тебя зависят люди. От тебя зависит страна. У тебя есть роль в новой Америке, и в этой роли нет места личным дням.

— Понимаю, — выдавливаю я. Теперь я понимаю слишком хорошо.

— Надеюсь, что так.

Она снова смотрит на Мию, и на этот раз в её взгляде появляется что-то острое, колючее.

— Мисс Бакстер. Думаю, вы к этому моменту лучше кого-либо понимаете, что стоит на кону. Полагаю, вы получили всё необходимое для своей статьи.

Мия напрягается рядом со мной.

— Я… да. Спасибо.

— Хорошо. Тогда, уверена, ты не будешь возражать, если мы прервём эту экскурсию.

Джулия кивает в сторону вертолёта.

— Мы можем доставить тебя в аэропорт — там ждёт частный самолёт. Очень комфортный. От Конрада Марша.

— Она может полететь со мной, — говорю я. — Дэнни отвезёт её обратно на «Меридиане»…

— «Меридиан» нужен в другом месте, — тон Джулии обрубает любые возражения.

— Мисс Бакстер, будьте добры.

Мия смотрит на меня. В её взгляде застыл вопрос: «Всё нормально? Стоит ли мне спорить?»

Мне хочется сказать ей остаться. Хочется схватить её за руку, послать Джулию к чёрту и улететь в Нью-Йорк вместе с ней, а не в компании со своим куратором.

Но тринадцать человек мертвы. Из-за меня. Потому что я выбрал побыть с женщиной, а не исполнять свой долг. Эта правда останется со мной до конца жизни.

— Всё в порядке, — говорю я Мие. — Я позвоню, когда вернусь.

— Ты уверен?

— Да, — я наклоняюсь и прижимаюсь губами к её лбу. — Спасибо. За этот день. За… всё.

Она ещё мгновение вглядывается в моё лицо, потом кивает.

— Будь осторожен.

Я смотрю, как она идёт к вертолёту, а двое мужчин в костюмах замыкают строй по бокам.

Она оборачивается лишь раз. В угасающем свете её лицо невозможно прочесть, волосы хлещет ветер.

Потом двери закрываются — и её больше нет.

Вертолёт отрывается от земли, поток воздуха от винтов приминает траву вокруг. Мы с Джулией стоим и смотрим, как машина набирает высоту, уходит в темнеющее небо и берёт курс на Бозмен.

— Из-за неё будут проблемы, — тихо произносит Джулия. — Я это чувствую.

Я не отвечаю. Что тут скажешь? В той части меня, что ещё способна на честность, я и сам это знаю.

С Мией Бакстер будут проблемы.

И я все равно позволю ей их создавать.

ГЛАВА 27

МИЯ

| Ты мне снилась прошлой ночью. Проснулся возбужденный.

Я снова и снова таращусь на это последнее сообщение от Нейта. Мы не виделись с самой Монтаны: он по уши в делах — спасательные операции, публичные выступления, совещания… Всё это будто расплата за то, что тогда он исчез.

А я тем временем мотаюсь на встречи с Байо и Кэт, собираю данные и пытаюсь не думать о Нейте. Правда, получается из рук вон плохо.

| Пожалуйста, приезжай сегодня вечером? Дэнни тебя заберёт. Я приготовлю ужин. Обещаю, будет ещё больше сыра.

Он писал это утром. Я ответила, что надо дописать статью. Это правда, но не вся.

Вся правда в том, что мне нужна дистанция. Надо вспомнить, зачем я здесь, в чём моя настоящая задача, кем я должна быть. В Монтане, среди его детских воспоминаний и всех этих секретов, я обо всём забыла. Позволила себе притвориться, что я просто женщина, которая влюбляется в мужчину. Позволила поверить в ту самую ложь, которую сама и раскручиваю.

И я начинаю эту ложь любить.

Телефон вибрирует. Это Байо.

| Контакт подтверждён. Сегодня, 21:00. Мёртвая зона. Возьми Кэт.

Стираю сообщение и тянусь к ноутбуку.

Пора вспомнить, кто я на самом деле.

Платформа метро на Джей-стрит — «МетроТек» забита людьми в час пик. Воздух тяжёлый, пропитан выхлопными газами, запахом пота и той самой специфической сыростью, которая бывает только под землёй.

Я замечаю Кэт в дальнем конце платформы: она прислонилась к колонне, сумка с камерой перекинута через грудь. Выглядит как любой другой фрилансер-фотограф из Бруклина — уставшая, вечно недоедающая и с этим слегка богемным видом.

Она молча пристраивается рядом, и мы вместе заходим в поезд линии «А», следующий до Хойт-Шермерхорн. Три остановки и две пересадки — специально такой запутанный маршрут, чтобы сбросить любую слежку: живую, цифровую…

«Или невидимую», — мелькает у меня в голове.

— Ты какая-то притихшая, — наконец шепчет Кэт. Её голос почти тонет в грохоте поезда.

— Просто думаю.

— О цели?

Я не отвечаю.

Кэт пару секунд вглядывается в мой профиль, и мне становится не по себе: вдруг она видит всё насквозь.

— Ты размякла, да?

— Ничего я не размякла.

— Мия… — в её голосе звучит предупреждение. — Я знаю тебя шесть лет. Я вижу. Как ты каждые пять минут в телефон заглядываешь. Какой у тебя взгляд становится. Как ты его имя произносишь.

— Я его имя произношу как обычно.

— Ты его произносишь так, будто оно значит что-то. Больше, чем должно.

Поезд резко заваливается на повороте. Какой-то парень лет двадцати с огромными наушниками врезается в меня и бормочет извинения. Жду, пока он отойдёт, и отвечаю, почти не шевеля губами:

— Говорю же, ничего оно не значит.

Кэт не давит. За это я её и ценю: она знает, когда нужно настаивать, а когда лучше просто помолчать.

Остаток пути мы едем молча. Ещё две пересадки, и мы выходим в незнакомой части Бруклина — в таком районе, о котором джентрификация будто забыла. Тут одни промышленные здания да пустыри.

— Сюда, — Кэт кивает на боковую улицу и ведёт меня вперёд.

Здание, у которого мы останавливаемся, выглядит заброшенным: стены в граффити, окна заколочены фанерой, а в сетчатом заборе есть щель — как раз чтобы проскользнуть. Но когда Кэт толкает ржавую дверь в задней части, внутри всё оказывается совсем не так. Здесь явно кто-то бывает: лестница уходит вниз, аварийные лампы заливают всё красноватым светом — от этого становится жутковато.

— Мёртвая зона в подвале, — говорит Кэт. — Ей заведует связной Байо. Бывший аналитик АНБ, после Мрачного десятилетия нашёл утешение в религии. Теперь помогает людям исчезать.

Мы спускаемся на три пролёта вниз — в пространство, будто вырубленное прямо в толще земли: низкие потолки, бетонные стены и особенная тишина, какая бывает там, где сигналы просто умирают. Мой телефон погас в ту же секунду, как я переступила порог. От этого одновременно не по себе — ведь кто мы без своих телефонов? — и почему-то спокойно.

Помещение больше, чем я ожидала. Тут с десяток человек, в основном они сидят за отдельными рабочими местами, отгороженными свинцовыми экранами для защиты от прослушки. Все будто специально вырядились: цветные очки, нанокосметика, размывающая черты лица, шляпы, капюшоны, причёски, подобранные так, чтобы сбить с толку алгоритмы распознавания. Словно костюмированная вечеринка для тех, за кем следят.

— Шик контрнаблюдения, — бормочет Кэт. — Настоящий подпольный Бруклин.

К нам подходит женщина лет шестидесяти пяти, с коротко стриженными седыми волосами. В ней есть какая-то странная невыразительность — я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за одну деталь, чтобы запомнить, но ничего не получается.

— Вы друзья Байо.

— Верно.

— Зовите меня Эвел-Лин. Сюда.

— Эвел-Лин, как «Хи-Мэн¹⁰»? — спрашиваю я.

Она быстро улыбается, но ничего не отвечает. Провожает нас к угловой кабинке, тоже отгороженной свинцовыми панелями, и жестом предлагает сесть.

— Есть несколько правил. Никаких записывающих устройств. Никаких настоящих имён, если только без этого никак, — лучше псевдонимы. Оплата уже прошла через вашего общего друга. У вас тридцать минут.

С этими словами Эвел-Лин уходит, и мы остаёмся наедине с нашим связным.

Он моложе, чем я ожидала, лет двадцать пять или двадцать восемь, не больше. Впалые щёки, бегающий взгляд человека, который толком не спал уже несколько месяцев. Его худые руки слегка дрожат, когда он достаёт из сумки планшет, экран покрыт шпион-плёнкой.

— Вы копаете под «Глобал Динамикс», — утверждает он.

— Мы копаем под многое, — отвечаю я.

— Не надо мне лапшу вешать, — в его голосе звучит нервная, почти безумная резкость, и я невольно вздрагиваю. — Байо сказал, вам нужна связь с Козловым. У меня она есть. Но как только я вам её отдам — я исчезну. Новая личность, новый континент. За этой информацией уже тянется шлейф из трупов, и я не собираюсь становиться следующим.

Мы с Кэт переглядываемся. Ладно…

— Мы слушаем, — стараюсь говорить спокойно, чтобы его хоть немного утихомирить.

Он фыркает, потом листает несколько экранов, поворачивая планшет так, чтобы нам было видно. На нём финансовые отчёты, данные по подставным фирмам, логи переводов: на первый взгляд — как иероглифы. Но он начинает всё раскладывать по полочкам.

— Виктор Козлов десятилетиями занимается торговлей людьми. В основном это беженцы из Восточной Европы — те, кто бежал после боёв на Украине. Женщины, дети. История вечно повторяется, правда? — его голос ровный, почти безэмоциональный, будто он читает сводку погоды.

— И куда они в итоге попадают? — спрашиваю я.

У меня внутри всё сжимается. Мы подозревали, но услышать это вот так, напрямую… совсем другое дело.

— В исследовательские центры «Глобал Динамикс». Их три: один под Сиэтлом, один в Джерси и ещё один — передвижной.

— То есть они покупают похищенных людей…

— Не покупают, — он качает головой. — Получают. Как плату. Козлов поставляет подопытных для программы под названием «Проект Прометей». Взамен «Глобал Динамикс» закрывает глаза на остальные его операции и оказывает, скажем так, определённую технологическую поддержку.

— Подопытных для чего? — хладнокровно спрашивает Кэт.

Парень медлит, облизывает губы.

— Был один аналитик. Индиец, работал в отделе внутренней безопасности «Глобал Динамикс». Начал задавать вопросы из-за расхождений в журналах исследований. Пропавшие подопытные, поддельные свидетельства о смерти — вся эта мутная история.

— Капур, — машинально выговариваю я. — Радж Капур.

Его глаза чуть расширяются.

— Вы о нём знаете?

— Мы знаем, что он пропал, — осторожно говорю я, не собираясь раскрывать одного из наших информаторов, даже если он, скорее всего, уже мёртв.

— «Пропал» — это ещё мягко сказано, — он листает экран и открывает другой документ: заретушированный, но местами всё ещё читаемый. — Перед тем как исчезнуть, Капур успел передать копию брифа по проекту «Прометей» одному другу за пределами компании. Я и есть тот друг.

Он разворачивает планшет к нам.

Я читаю видимый текст раз. Потом второй. Потом третий — потому что мозг упорно отказывается принимать то, что видят глаза.

«…протокол переноса сознания… успешная интеграция нейронных паттернов человека в синтетическую подложку… уровень смертности исходных субъектов: 100 %… этическая классификация: не применимо по распоряжению руководства…»

— Они переносят сознание людей в машины, — медленно произношу я. — И убивают их в процессе.

— Не просто людей. Определённых людей. Жертвы торговли людьми для них — расходный материал. Значит, на них можно оттачивать методику, выяснять, что работает, а что нет. Оказалось, что не работает почти всё, — он делает паузу. — Но это не конечная цель. Конечная цель — кто-то важный. Кто-то настолько ценный, что ради него можно оправдать любое количество жертв.

Внутри у меня всё замирает.

— Ты знаешь, кто эта конечная цель? — спрашиваю я предельно осторожно.

— Не до конца. Но у меня есть теория, — он переключается на другой экран: теперь там схемы, технические чертежи, будто анатомические рисунки смешали с разводкой печатных плат. — Уровень смертности при переносе сознания почти стопроцентный. Жертв используют как расходный материал, для совершенствования процесса, выяснения того, что работает, но конечная цель заключается не только в передаче сознания. Их необходимо воспроизвести.

— Каким образом?

— Представь солдата, который не может умереть. Которого можно восстановить при повреждении, скопировать, если оригинал уничтожен. Армию идеального оружия: с человеческим интеллектом, но без человеческих слабостей, — он постукивает пальцем по экрану.

— Они хотят создать армию? Вроде армии роботов? — в моём голосе звучит откровенное неверие.

— Это не просто желание. Я думаю, они уже этим занимаются. Думаю, они перешли на следующий этап — или вот-вот перейдут.

— Но зачем вообще возиться с человеческим сознанием? — спрашиваю я. — Почему бы просто не построить роботов? Запрограммировать их с нуля?

— Потому что ИИ предсказуем. Его можно взломать, просчитать, перепрограммировать. А человеческое сознание даёт непредсказуемость и интуицию — способность адаптироваться, импровизировать, улавливать то, что невозможно заложить в код. Человеческие инстинкты ценны, а возможность их контролировать — ещё ценнее.

Он замолкает, и лицо его мрачнеет.

— И не будем забывать о главном следствии успешного переноса сознания: олигархи теоретически смогут править и жить вечно. Вот настоящая конечная цель.

Чёрт возьми. Мне такое даже в голову не приходило — что кто-то вроде Конрада Марша, или Джулии Ван Вин, или очередного политика-проходимца сможет жить вечно, и мир никогда от них не избавится. От этой мысли плечи сами собой опускаются, будто на них свалилась вся тяжесть мира.

Боже… неужели именно это они планируют сделать с Элроном Мастерсом?

Парень озирается, словно боится, что кто-то подслушивает.

— Они уже добились успеха один раз. У них есть прототип.

— Кто? — спрашивает Кэт, и я задерживаю дыхание.

— Парагон, — он почти выплёвывает это имя. — По крайней мере, такова моя теория. Он появился из ниоткуда: ни истории, ни прошлого — просто в один момент стал партнёром Авангарда.

— Ты думаешь, Парагон — синтетик? — уточняет Кэт.

— Я думаю, он — их доказательство концепции. Первая успешная интеграция.

Он делает паузу, и на его лице мелькает неуверенность.

— Подтвердить, конечно, не могу: «Глобал Динамикс» держит его под замком крепче, чем Авангарда. Но сроки совпадают. То, как он двигается, как говорит… в нём есть что-то неправильное.

Он наклоняется вперёд и понижает голос:

— А если я прав, значит, они знают, что технология работает. Им нужно больше — армия, которую можно продать тому, кто предложит самую высокую цену. Солдаты, которые выполняют приказы без вопросов, потому что их преданность можно запрограммировать. Вот для чего Козлов поставляет им мозги и тела. Вот почему многие центры содержания времён Мрачного десятилетия на самом деле так и не закрылись. Вот почему Капуру пришлось исчезнуть: он нашёл связь между торговлей людьми и исследованиями и собирался всё это разоблачить.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь уложить всё в голове. «Глобал Динамикс» не просто ставит опыты над людьми против их воли — они создают оружие. Синтетических солдат с человеческими сознаниями, ради которых уничтожают оригиналы. И где-то в этой цепочке — жертвы Козлова и бог знает кто ещё: люди, которые думали, что бегут к лучшей жизни, а вместо этого стали сырьём для чего-то чудовищного.

Вот чёрт.

— Авангард знает? — резко спрашиваю я. — Обо всём этом?

— Сомневаюсь. Он их золотой мальчик, лицо компании. Они не станут пачкать его грязными деталями.

Он начинает собирать вещи.

— Это всё, что у меня есть. Дальше — ваша забота.

И прежде чем я успеваю задать ещё хоть один вопрос, он исчезает, растворяясь в красноватой полутьме, будто его тут и не было.

Время вышло.

Обратный путь до метро проходит в молчании. Осенний воздух щиплет нос, но я почти этого не чувствую. В голове снова и снова крутятся одни и те же вопросы: сколько знает Нейт? Насколько глубоко прогнило всё это?

— Мия, — голос Кэт прорывается сквозь этот вихрь мыслей. — Поговори со мной.

Я останавливаюсь. Мы стоим на пустынном отрезке тротуара, по обе стороны громоздятся склады, а единственным звуком вдалеке остаётся гул поезда метро.

— Они строят чёртову армию, — выдавливаю я, и в голосе сквозит истерика, которую я не в силах сдержать. — Используют жертв торговли людьми как подопытных. А Парагон — герой, который должен быть напарником Нейта, — это их первый успешный продукт. Это же было так очевидно, правда? Конечно, он робот. И почему я раньше этого не видела? Просто машина, запрограммированная Джулией делать всё, что она прикажет.

— Ну, технически он не робот, если в нём человеческое сознание, — замечает Кэт.

— Внутри у него всё — детали, — возражаю я. — Значит, он машина. Значит, робот. А сознание нужно для чего? Чтобы сделать из него более совершенное оружие? Но от этого он не становится человеком.

Я трясу головой.

— Всё гораздо хуже, чем мы думали. «Глобал Динамикс» — не просто корпорация. Это производитель оружия, который нацепил на себя плащ супергероя.

Кэт смотрит на меня твёрдо, без лишних эмоций.

— А Авангард — лицо всего этого. Соучастник.

Я снова трясу головой.

— Нет. Он не знает. Я уверена. То, как он говорит о Джулии, о компании… да, он злится, да, его всё это бесит, но он верит в миссию. Считает, что реально помогает людям — обычным, простым людям. Он верит в общее благо, в лучшее завтра, во всю эту «золотую» чушь про идеального героя… потому что внутри он и правда такой.

Я прижимаю основания ладоней к глазам, будто это поможет выдавить из головы всё, что сейчас крутится.

— Он понятия не имеет, что творится в этих лабораториях. Не знает, кем на самом деле является его напарник. Чёрт, если Парагон — это чистая машина, возможно, он единственный, кто вообще способен убить Авангарда.

— Кроме тебя, — тихо добавляет Кэт.

— Да. Кроме меня.

— Ты в этом уверена? — спрашивает она.

— В чём? — резко отвечаю я, и в голосе звенит раздражение.

— Что Авангард ничего не знает.

Я опускаю руки и смотрю на неё.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, насколько хорошо ты его на самом деле знаешь? Несколько недель интервью. Немного разговоров по душам. Поездка в дом его детства, — её слова не звучат жестоко, но от них всё равно становится горько. —  Люди скрывают вещи, Мия. Особенно те, у кого есть власть. Особенно те, у кого есть кураторы.

Она права. Я знаю, что она права. Но какая-то часть меня просто отказывается верить, что Нейт может быть замешан в этом. Тот человек, который рассказывал мне про маму, про Эмму, про то, как хочет спасать мир… разве он способен сознательно наживаться на торговле людьми и убийствах?

Разве способен?

— Я не знаю, что делать, — признаюсь я. — Если я расскажу ему, что мы нашли, я раскрою себя. Миссия закончится, и мы, возможно, никогда больше не подберёмся достаточно близко, чтобы разрушить «Глобал Динамикс».

— А если не расскажешь?

— Тогда я продолжу лгать ему. Продолжу спать с ним. Продолжу притворяться журналисткой, пока весь его мир рушится у него на глазах.

Кэт пожимает плечами — будто это всё просто очередная рабочая дилемма.

— Это и есть работа, Мия, — говорит она легко, словно вообще не понимает, как это тяжело. — Думала, ты к этому уже привыкла. В конце концов, Авангард не должен ничего для тебя значить. Ты с этим справишься.

— А что, если я не хочу с этим справляться? — взрываюсь я, взмахивая руками. — Боже, Кэт, можешь хоть секунду побыть просто подругой? Хоть на минуту попытаться понять, что со мной происходит — это не нормально. У меня никогда не было такой роскоши, как у тебя, — легко отбрасывать людей, будто они ничего не значат.

Я отворачиваюсь, пытаюсь утихомирить бешено колотящееся сердце. Всё кажется невыносимо сложным, запутанным, безвыходным.

— Тебе никогда не бывает от этого тошно? — тихо спрашиваю я, уже тише, почти шёпотом. — От всей этой лжи. От притворства. От того, что ты так долго изображаешь кого-то другого, что в какой-то момент перестаёшь понимать, кто ты на самом деле?

Ветер усиливается, несёт с собой запах реки и далёкого дождя. Кэт долго молчит, и эта тишина ощущается почти физически — тяжёлая, густая.

— Был один человек, — наконец произносит она, и я вздрагиваю от неожиданности. — Давно. Ещё до тебя. Задание в Праге. Он был музыкантом — играл на виолончели в местном симфоническом оркестре. А мне нужно было подобраться к его соседу по квартире — у того были связи с одним российским олигархом.

Она замолкает, и я поворачиваюсь к ней, не отрывая взгляда.

— Но я влюбилась в него. В Михаила. У него были такие руки — настоящие руки художника, понимаешь? Он играл для меня у себя в квартире, когда все остальные уже расходились спать.

На её губах мелькает тень улыбки — будто воспоминание нахлынывает.

Я никогда не слышала, чтобы она о ком-то так говорила. Вообще никогда не слышала от неё ничего личного.

— Что случилось?

— Миссия закончилась. Я добыла то, что нужно, от соседа, и уехала в Лондон, — голос у неё ровный, спокойный, но в глазах — совсем другая история. — Я уехала посреди ночи. Без записки, без объяснений. Просто… пуф. Исчезла. Как будто меня никогда и не было. Я ведь призрак. Всегда была, всегда буду.

— Ты видела его потом?

— Нет. Раз нашла его в сети, через несколько лет. Сейчас он женат, у него дети. Играет в Берлине, — Кэт пожимает плечами, но это движение выглядит неестественно, будто она пытается спрятать то, что на самом деле чувствует. — Он счастлив. Ну и ладно.

— А ты — нет.

— Я… — она запнулась, подбирая слово. — Я функциональна. Нас этому и учили: быть функциональными, полезными, хорошо делать свою работу, — она смотрит мне прямо в глаза. — Нам не положено быть счастливыми, Мия. Это не входило в условия сделки.

Её слова повисают между нами — тяжёлые, горькие, но до ужаса правдивые. Казалось бы, я должна была привыкнуть к этому ещё много лет назад, но этот месяц перевернул всё. Каждый день стирает чёрно-белые границы, оставляя только оттенки серого.

— Так что мне делать? — снова спрашиваю я. — С Авангардом. Со всем этим.

— Делай свою работу, — её голос звучит мягко, но твёрдо. — Собери разведданные, напиши отчёт, позволь тем, кто стоит выше, принимать тяжёлые решения. Только так можно выжить в этой профессии и не потерять себя окончательно.

— А если я уже потеряла? — шепчу я.

Она не отвечает. Мы стоим в темноте — две женщины, которые всю жизнь учились становиться кем-то другим. И на одну короткую минуту маски сползают ровно настолько, чтобы стало видно, что прячется под ними. На эту минуту мы больше не призраки.

А потом она расправляет плечи, и прежняя, собранная, профессиональная Кэт возвращается.

— Пойдём. Нужно отчитаться перед Байо до конца ночи. И тебе надо придумать, как подобраться ближе к Парагону. Возможно, Авангард знает больше, чем ты думаешь.

«Он не знает», — я уже собираюсь снова возразить, но осекаюсь.

Потому что теперь начинаю сомневаться: а вдруг не только я здесь использую. Вдруг я не единственная, кто ведёт по заранее расчерченному маршруту.

ГЛАВА 28

АВАНГАРД

Я возвращаюсь к реальности по частям.

Первое, что чувствую, — вкус: металлический, химический, он обволакивает язык, будто я жевал медные монеты. Потом — звук: низкий гул, вибрирующий в черепе. Он до жути знакомый — и от этого к горлу подкатывает тошнота ещё до того, как сознание окончательно проясняется. И наконец — давление: ремни на запястьях и лодыжках, изогнутая накладка, вжимающаяся в виски, электроды, холодные, словно чужие пальцы, прижатые к коже головы.

Кресло.

Я снова в этом проклятом кресле.

Глаза резко распахиваются, и мир плывёт — слишком яркий, с размытыми краями. Потолок — сплошная белизна, прорезанная резкими лучами хирургических ламп, от которых хочется зажмуриться. Пытаюсь пошевелиться, но ремни держат крепко — достаточно крепко, чтобы напомнить: я никуда не денусь, пока кто-то не решит, что можно. Ирония в том, что я мог бы вырваться, если бы захотел… но клянусь, они что-то в меня вкололи, из-за чего тело кажется свинцовым, непослушным.

— Тише, — голос Джулии звучит совсем близко. Слишком близко. — Ты ещё не до конца пришёл в себя. Дай себе минуту.

Медленно поворачиваю голову — такое ощущение, будто мозг перекатывается внутри черепа. Морщусь и вижу Джулию: она стоит рядом с креслом, в руке — планшет, смотрит на меня так, словно скульптор следит, как глина обретает форму. На ней белый лабораторный халат поверх привычного элегантного костюма, серебристо-русые волосы собраны назад, а в выражении лица есть какая-то мягкость, которой я не доверяю ни капли.

— Сколько я был без сознания? — голос выходит хриплым, будто горло ободрано.

— Четыре часа. Стандартная калибровка, как я и говорила раньше.

Она откладывает планшет и тянется к моему лицу. Я вздрагиваю, не успев себя остановить, но она всего лишь убирает прядь волос со лба — её прикосновение одновременно отстранённое и до странного интимное.

— На несколько дней раньше срока, но ты уже опаздывал. Твои показатели в последнее время слишком нестабильны.

Нестабильны. Точно.

Последние дни сливаются в мутную полосу. Вертолётный перелёт из Монтаны, Джулия, настолько разъярённая, что предпочла молчать всю дорогу. Пресс-конференции, ликвидация последствий катастрофы, улыбки в камеры, пока тринадцать семей хоронят своих близких. А под всем этим — ноющая пустота от того, что я не вижу Мию.

Пять дней с тех пор, как я оставил её на ранчо отца. Пять дней коротких звонков, которые обрывались слишком быстро, и сообщений, в которых было одновременно всё и ничего.

Пять дней, когда казалось, будто часть меня просто исчезла.

— Со мной всё в порядке, — я снова проверяю ремни. Они по-прежнему затянуты, а я по-прежнему слишком слаб. — Можешь…

— Пока нет. Сначала нам нужно кое-что обсудить.

Джулия пододвигает ближе табурет и садится так, чтобы наши глаза были на одном уровне. На таком расстоянии её духи накрывают меня волной — холодные, цветочные, отчего почему-то вспоминается запах похоронного зала.

— Конрад хотел быть здесь, но он в Вашингтоне — на встрече с министром обороны.

Что-то в её тоне заставляет кожу покрыться мурашками.

— С министром? О чём?

— О тебе.

Она складывает руки на коленях, идеально собранная, тогда как у меня внутри всё сжимается.

— На самом верху есть опасения по поводу некоторых, скажем так, элементов внутри страны. Групп, которые противостоят прогрессу. Хотят вернуть нас к хаосу Мрачного десятилетия.

— Ты имеешь в виду протестующих.

— Я имею в виду внутренних террористов, — её голос становится жёстче. — Людей, которые готовы разрушить всё, что мы столько лет восстанавливали. Сопротивление растёт, Нейт. Они объединяются, координируются. Уже были угрозы в адрес инфраструктуры, государственных чиновников. Даже в адрес объектов «Глобал Динамикс».

— И ты хочешь, чтобы я… что? Стал твоей бойцовской собакой? — я почти рычу, будто уже ею и стал.

— Я хочу, чтобы ты был тем, кем всегда был.

Она наклоняется вперёд, и на мгновение в её глазах мелькает что-то похожее на гордость.

— Ты — символ. Ты — сдерживающий фактор. Одно твоё присутствие предотвращает насилие. Люди не устраивают бунты, когда за ними следит Авангард. Не закладывают бомбы, не штурмуют здания, не причиняют вреда мирным жителям. Ты сохраняешь мир просто тем, что ты есть.

— Не думаю, что протестующие вообще этим занимаются. Скорее, их просто делают козлами отпущения.

— Ты просто недостаточно информирован, тебя кормят предвзятыми новостями, — она натянуто улыбается. — Но в любом случае ты нужен.

— Я никого не буду убивать.

— Конечно нет. Не говори глупостей, — Джулия произносит это терпеливо, будто я ребёнок, который никак не поймёт очевидного. — Ты не оружие. Ты — миротворец. Правительство это понимает. От не требуют причинять людям вред. От тебя требуют защищать их. Защищать восстановление страны, не дать экстремистам, которые скорее сожгут всё дотла, чем позволят нам двигаться вперёд.

Её слова звучат гладко, отточенно, будто отрепетированы. Интересно, сколько раз она прогоняла эту речь, пока я был без сознания. Интересно, сама её сочинила или Конрад вручил ей готовый сценарий.

— А если я скажу «нет»?

Вопрос повисает в воздухе. Джулия просто смотрит на меня, не моргая.

— Ты не скажешь «нет», — её голос звучит мягко, почти ласково, и от этого становится только хуже. — Ты — Авангард. Ты здесь, чтобы служить своей стране. Это то, кто ты есть. То, кем ты всегда был.

Это не угроза и даже не предупреждение — просто констатация факта, произнесённая с абсолютной уверенностью.

Солнце встаёт. Приливы сменяются отливами. Авангард подчиняется.

Хуже всего то, что какая-то часть меня хочет кивнуть. Хочет сказать: «Да, мэм», принять задание и снова ощутить это тёплое, пьянящее чувство, разливающееся по венам. Они каким-то образом встроили в меня эту жажду одобрения, эту потребность в указаниях. Без этого я — просто мужчина в высокотехнологичном костюме, у которого слишком много силы и ни малейшего понятия, что с ней делать.

— Мне нужно подумать, — говорю я, хотя в глубине души уже знаю: я не соглашусь.

— Разумеется, — Джулия встаёт, оправляя лабораторный халат. — Бери столько времени, сколько нужно. Официальный запрос поступит только через несколько недель — нужно оформить документы, соблюсти протоколы, пройти согласование в конгрессе. Но я хотела, чтобы ты услышал об этом от меня первой.

Пауза.

— Думала, ты захочешь знать, что тебя ждёт.

«Чтобы я успел подготовиться к подчинению», — думаю я. «Чтобы свыкся с этой мыслью, прежде чем от меня потребуют действовать».

Да пошло оно всё.

Она подходит к панели экранов на стене, и я слежу, как по ним бегут столбцы данных. Мои данные. Пульс, давление, паттерны нейронной активности — они пульсируют и меняются на карте моего мозга. Всё, что я есть, сведено к цифрам и графикам.

— Кстати, насчёт того, что ждёт впереди, — говорю я. — Что там с Парагоном? Ты упоминала какой-то сбой.

Её пальцы на секунду замирают на планшете — всего на миг.

— Незначительный сбой в протоколах реагирования. Его перенастроили.

— Перенастроили как? Как меня только что?

— Технические детали тебя не заинтересуют.

— А ты попробуй заинтересовать.

Она поворачивается и смотрит на меня своими светлыми, почти прозрачными глазами.

— Откуда вдруг такой интерес к Парагону?

Потому что он должен был быть там, когда погибли тринадцать человек, а вместо этого у него «сбой» — странное слово, чтобы описывать человека.

— Он мой напарник, — отвечаю я. — Я должен знать, что с ним происходит.

Голос Джулии становится резким, нетерпеливым:

— Парагон функционирует в допустимых параметрах. Этого тебе достаточно.

«Допустимые параметры». Та же фраза, которую она использует про меня.

Защёлки ремней щёлкают, освобождая меня.

Я медленно сажусь, потираю запястья — хотя мягкие накладки не оставили следов. В голове всё ещё туман, мысли пробиваются сквозь густую, вязкую пелену, тело по-прежнему тяжёлое, а в горле остаётся странный привкус, которого обычно не бывает после таких процедур.

— На этом всё, — говорит Джулия. — Дэнни ждёт, чтобы отвезти тебя домой. Отдохни. Поешь что-нибудь.

Пауза.

— И, Нейт… подумай над тем, что я сказала. О контракте с правительством. О твоём предназначении. Ты создан не для фотосессий и благотворительных вечеров. Пора вести себя соответственно.

Что, простите?

Я встаю и хочу что-то ответить на эту колкость, но на мгновение комната плывёт перед глазами. Хватаюсь за край кресла, а Джулия даже не двигается, чтобы помочь. Просто стоит с планшетом и фиксирует эту секундную слабость — так же, как фиксирует всё остальное.

— У меня вопрос, — выговариваю я, стараясь удержать равновесие. — Эти головные боли. Они тоже часть моей «калибровки»?

Она хмурится.

— Какие головные боли?

— В Монтане. Внезапная, острая боль — будто кто-то вогнал гвоздь мне в череп. Вскоре после этого появилась ты. И раньше такое бывало. В последнее время всё чаще, — киваю на экраны. — Кажется, это как раз то, что ваша аппаратура должна легко замечать.

Джулия молчит долгую секунду.

— Скорее всего, стресс, — наконец произносит она. — Улучшения создают серьёзную нагрузку на нейронную архитектуру. Когда эмоции накаляются, напряжение растёт, — она делает пометку в планшете. — Я поручу команде разобраться, подкорректировать некоторые параметры. Проблема должна исчезнуть.

Подкорректировать параметры. Словно я — машина с ошибочным кодом.

Я иду к двери; ноги держат лучше, чем следовало бы после всего, что только что было. Но у самого порога замираю, уперевшись рукой в косяк. Есть ещё кое-что — то, что всплыло во время седации, мелькает на краю сознания, как обрывок полузабытого сна.

— Там был мужчина, — медленно говорю я. — Во время процедуры. Не знаю, воспоминание это или что-то другое, но был мужчина с усами. Кажется, седой. Такой… представительный. В белом халате, как у тебя. И он… — я закрываю глаза, пытаясь ухватить образ. — Он смотрел на меня, но не так, как ты. В его взгляде было сожаление.

Когда я открываю глаза, лицо Джулии — идеально бесстрастное.

— Седативные препараты могут вызывать галлюцинации, — спокойно говорит она. — Обрывки снов, образы из подсознания. Ничего, о чём стоило бы беспокоиться.

— Кто он?

— Никто. Фантом. Твой мозг просто заполняет пробелы случайными данными, — она кивает в сторону двери. — Езжай домой, Нейт. Отдохни. Увидимся на брифинге в четверг.

Она лжёт. Я знаю, что она лжёт — точно так же, как в детстве понимал, когда врали родители. Когда знаешь человека достаточно долго, начинаешь замечать все эти мелкие сигналы, все микропаузы, все едва уловимые сдвиги в интонации.

Но я также знаю: если сейчас давить, ничего не добьюсь. Не здесь, не сейчас, не когда голова всё ещё плывёт от того, что они вкачали мне в вены.

Поэтому я разворачиваюсь и выхожу. А этот горький привкус остаётся во рту.

ГЛАВА 29

МИЯ

Отчёт для Манка занял почти час — сначала я его составляла, потом шифровала, потом отправляла. Эксперименты по переносу сознания. Канал торговли людьми. Конечная цель — бессмертие для элиты и армия синтетических солдат. Парагон, вероятно, синтетик — возможно, первый успешный прототип. Капур обнаружил связь между всем этим и исчез. Рекомендовать повысить приоритет до максимального.

Это было вчера. С тех пор — ни слова в ответ.

Теперь я стою у окна в номере отеля и смотрю, как ноябрьское небо наливается фиолетовым. Пытаюсь вспомнить, какой я была до того, как узнала всё это. И одновременно пытаюсь не сойти с ума.

Телефон вибрирует.

| Сегодня вечером. В семь. Надень что-нибудь тёплое и убедись, что обувь надёжно застёгнута. Я отвезу тебя в особенное место.

Сердце делает двойной кульбит, когда я вижу имя отправителя: Нейт.

Разумнее всего сейчас отстраниться, ждать указаний из Лондона, перестать смешивать личные чувства с операцией, которая стала куда опаснее, чем кто-либо предполагал. Речь уже не о том, что Авангард — оружие. Речь о множестве оружий.

Но, конечно, я безумно по нему скучала — несмотря ни на что. Поэтому пальцы сами печатают:

| Что ты имеешь в виду насчёт обуви? Куда мы идём?

| Никаких шлёпанцев. Это сюрприз. Доверься мне.

«Доверься». Это слово ложится на грудь тяжёлым грузом.

Я знаю вещи, которые могли бы его сломать — по крайней мере, мне так кажется. Знаю, что его напарник-супергерой вообще не человек. Знаю, что компания, которой он служит, торгует людьми, убивает их в лабораториях, где ставит над ними опыты, словно над крысами. Знаю, что они строят армию синтетических солдат — для правительства США, а может, и для кого ещё. И что однажды богатые и могущественные смогут жить вечно.

И ещё я знаю: если в Лондоне решат, что он слишком опасен, слишком скомпрометирован, слишком ценен, чтобы оставлять его в руках «Глобал Дbнамикс», тогда я… тогда они…

Я зажмуриваюсь и силой загоняю эту мысль куда подальше. Не хочу думать об этом сейчас. Не хочу думать ни о чём, кроме сегодняшнего вечера.

| Я буду готова.

А потом начинаю одеваться — собираюсь на свидание с мужчиной, которого, возможно, придётся уничтожить.

Выходит, мои поцелуи и правда могут заканчиваться смертью.

Когда я выхожу из ванной, Нейт уже ждёт на балконе моего номера.

От одного его вида у меня перехватывает дыхание, будто земля уходит из-под ног. На нём обычная одежда: тёмно-коричневая кожаная куртка, тёмно-синяя футболка, чёрные джинсы. Он выглядит измотанным: в глазах — усталость, плечи напряжены, а улыбка какая-то хрупкая, будто вот-вот рассыплется. И всё равно он самый прекрасный человек на свете.

— Привет, дорогая.

Я пересекаю комнату, он сдвигает в сторону дверь, притягивает меня к себе — и на один короткий миг я позволяю себе просто чувствовать. Просто быть здесь, в его объятиях.

— Я скучал по тебе, — шепчет он мне в волосы, и холодный воздух с улицы обвивает нас, словно тень.

«А я лгала тебе с самой первой нашей встречи».

— Я тоже скучала, — отвечаю я, втягивая носом его запах, стараясь удержать его в памяти навсегда.

Он отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо, и его взгляд впивается в мои глаза с такой напряжённостью, что по коже бегут мурашки. Он что-то ищет. Может, заверения, что всё в порядке. Или пытается понять, изменилась ли я — так же, как, кажется, изменился он.

Я уверена, что изменилась. Думаю, мы оба прошли через такое, что мало кому под силу.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Теперь лучше, — но тень не сходит с его лица. — Последние дни были тяжёлыми.

— Из-за калибровки?

Он замирает.

— Откуда ты…

— Ты упоминал. По телефону, — стараюсь говорить непринуждённо, хотя пульс у меня скачет. — Сказал, что это рутина.

«Но в твоём голосе не было уверенности».

— А, точно. Прости, забыл… — он отпускает меня, проводит рукой по волосам. — Ну, по версии Джулии, это рутина. А на деле — четыре часа в кресле, с электродами в голове, пока они «подкручивают мои параметры» и занимаются прочей технологической ерундой.

Я и так знаю, как выглядит эта калибровка. Джулия как-то показала мне ту самую комнату ужасов и с холодной гордостью объясняла процесс. Но слышать, как об этом говорит он, слышать эту ровную, отстранённую интонацию — будто речь идёт не о нём, а о ком-то другом, — от этого внутри всё сжимается. Я невольно думаю о подопытных, о том, через что они проходили, — и это было куда страшнее.

— Звучит ужасно, — еле выдавливаю я.

— Да ладно, всё нормально. Я привык, — слова звучат механически, будто заучены наизусть.

А потом он снова замирает, и по лицу пробегает какая-то тень; челюсть дёргается, будто он борется с собой.

— Вообще-то нет, — говорит он вдруг, словно до него только сейчас что-то дошло. — Ничего не нормально. Всё это — полный кошмар. И я только сейчас начинаю по-настоящему это понимать.

На миг мои чувства отступают, и верх берёт агент. Я фиксирую это про себя, как делала бы всегда: отмечаю сдвиг в его сознании, трещины в его послушности. Это полезно. Именно такие сведения и нужны моему подразделению.

И тут я осекаюсь, слегка потрясённая тем, как легко мне удалось отделить свои чувства к нему от задачи. Потрясённая — и, если честно, где-то даже немного гордая. Значит, я всё ещё на высоте.

— Пойдём, — он протягивает руку. — Хочу тебе кое-что показать. Чтобы ты хоть на время обо всём забыла. Да и мне это не помешает.

— Куда мы? — я бросаю взгляд через перила, и сердце делает кульбит. — Мы будем летать, да?

Снова эта едва заметная улыбка.

— Доверься мне.

Летать с ним теперь ощущается совсем не так, как в прошлый раз.

Тогда, после бала, всё было сюрпризом, я была совершенно не готова и понятия не имела, чего ждать.

Сейчас я по-прежнему боюсь этого неестественного действа, но замечаю другое. Силу в его руках — такую, что он мог бы переломить мне хребет, даже не напрягаясь. Силу, что гудит под его кожей, — ту самую, которую «Глобал Динамикс» хочет превратить в оружие.

И ещё я думаю о том, что где-то в лаборатории они создали другую его версию. Прототип, который доказал, что технология работает. Прототип, запрограммированный выполнять любые приказы.

Но разве сам Авангард не выполняет любые приказы?

Мы продолжаем лететь — почти как на обзорной экскурсии: поднимаемся над Центральным парком, огибаем Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт-билдинг, One World Trade. Нейт крепко прижимает меня к себе. Он летит не так быстро, как раньше, — наверное, потому, что чертовски холодно и у меня уже онемело лицо.

Хорошо, что я надела ботинки: теперь понятно, почему он так настаивал на надёжной обуви.

Потом мы подлетаем к южной оконечности Манхэттена и заходим на вираж вокруг Статуи Свободы. И несмотря на всё, что творится в голове, у меня перехватывает дыхание.

Она встаёт из гавани, словно обещание для стольких людей, — зелёная, древняя, с поднятым факелом на фоне тёмного неба. Я видела её в фильмах, из иллюминатора самолёта, но никогда вот так: настолько близко, что, кажется, можно дотронуться. Её лицо — строгое, мудрое и в чём-то даже доброе.

— Держись крепче, — говорит Нейт, и в следующий миг мы приземляемся на площадке у основания факела — в месте, которое, я точно знаю, закрыто для туристов уже больше ста лет.

И будто мало было этого эксклюзивного доступа — на узкой площадке уже всё готово для пикника: корзина, плед, свечи, мерцающие в стеклянных подсвечниках. Шампанское в ведёрке со льдом. Подушки, сложенные у перил.

Это до нелепости романтично. У меня подкашиваются колени, я вот-вот готова упасть в обморок — чего сейчас точно не могу себе позволить, но, видит бог, я всё равно его чуть не делаю.

— Дэнни, — объясняет Нейт, помогая мне устроиться на пледе. — Он в таких делах разбирается лучше меня. У меня не слишком большой опыт в том, чтобы кого-то очаровывать.

— Это прекрасно, — голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Нейт, это…

— Слишком? — он морщит лоб, и от этого выглядит до смешного очаровательным.

— Нет. Идеально. — И это правда. В этом-то и проблема. Этот мужчина идеален. А хуже того — он идеален именно для меня, и это поймут далеко не все.

Он устраивается рядом, открывает шампанское, разливает по бокалам. Первый глоток — холодный, искрящийся; я выпиваю слишком быстро, надеясь, что алкоголь хоть немного размоет острые края мыслей.

Как обычно, не помогает.

— За Леди Свободу, — он поднимает бокал, глядя на её лицо.

Я чокаюсь с ним.

— За Леди Свободу.

Мы пьём, и я смотрю на город, думая о том, как мало людей видели его именно с этой точки. Потом мысли снова скользят к файлам, которые Байо всё ещё расшифровывает, к тому, что думает Манк о переданных мной сведениях. К цепочке Козлова, поставляющей людей в лаборатории «Глобал Динамикс». И к мужчине рядом со мной, который, возможно, даже не представляет, чем на самом деле занимается его компания.

— Ты какая-то слишком тихая, — тихо говорит Нейт.

— Просто впитываю всё это.

— Что именно? — голос у него мягкий, но взгляд острый, цепкий. —  Всю неделю ты была молчаливой. Короткие сообщения. Пропущенные звонки. Я думал, ты отдаляешься.

«Так и есть. Я должна».

— Ты тоже отдалялся, — замечаю я.

— У меня не было выбора.

Верно. У него нет выбора.

— Просто у меня столько всего на уме, — осторожно говорю я. — Статья. Дедлайны.

— Статья, — он ставит бокал на плед. — Точно. Та самая статья про меня. Где ты копаешься в моей жизни и выкладываешь всё это на обозрение незнакомцам.

В его голосе нет упрёка, но я всё равно вздрагиваю.

— Я всё время забываю, зачем ты здесь.

«Чёрт возьми. Если бы ты только знал…»

— Нейт…

— Я не злюсь. Просто… — он умолкает, глядя на воду, на снующие по ней такси, на пляшущие в волнах отсветы огней. — Я сам уже не понимаю, кто я такой. Вот в чём беда. Но, может, когда прочту твою статью, хоть немного разберусь. Увижу себя твоими глазами.

Перед глазами тут же вспыхивает отработанная схема: сейчас самое время надавить, вытянуть детали, выудить его сомнения, его уязвимость — именно этому меня учили. Это моя работа.

Но вместо этого я говорю:

— В моих глазах ты выглядишь потрясающе. — Делаю глубокий вдох, стараясь удержать голос ровным. — Что ты имеешь в виду — не понимаешь, кто ты?

Он долго молчит. Когда наконец заговаривает, голос звучит хрипло, будто слова царапают горло.

— Во время калибровки я кое-что увидел. Мужчина — с усами, в белом халате. Он смотрел на меня так, будто я ошибка. Джулия твердит, что это галлюцинация, но она врёт. Я всегда чувствую, когда она врёт.

Он берёт бокал, крутит его в пальцах.

— И это ещё не всё. Наверное, не стоило бы тебе этого говорить, и это точно не для записи, но…

Я подаюсь вперёд, едва дыша.

— Да? Что?

— Я узнал, что правительство хочет использовать меня против внутренних угроз. Джулия называет это «поддержанием мира», но мы оба понимаем, что это значит на самом деле. Марш даже встречался с министром обороны по этому поводу.

Сердце колотится так, что, кажется, его слышно над шумом ветра и воды. Все инстинкты кричат: дави, копай глубже, узнай всё, что он знает. Но я заставляю себя остановиться.

— А чего хочешь ты? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня удивлённо — так, словно никто никогда не задавал ему этот вопрос. И я начинаю подозревать, что так оно и есть.

— Я?

— Да. Чего хочешь ты? Что тебе нужно?

Он проводит языком по губам, вглядывается в моё лицо, будто проверяя, всерьёз ли я спрашиваю.

— Я хочу быть человеком, — тихо, но твёрдо произносит он. — Не символом. Не активом. Не оружием, которое наводят на любую цель, пока это кому-то выгодно. — Он снова опускает бокал на плед. — Хочу сам принимать решения. Хочу понять, кто я, когда не обязан быть тем, кем меня сделали.

— Ты — это ты, — говорю я. — Тот, кто сейчас сидит здесь. Тот, кого я видела в Монтане. Испуганный, но храбрый мальчишка, который решил защитить сестру — и так и не перестал никого защищать. Вот ты какой, Нейт Уитейкер. Человек, у которого есть свобода воли. Человек, который по-прежнему вправе выбирать.

— Правда? — его смех звучит глухо, и мои слова будто отскакивают от него, не находя опоры. — Иногда я не уверен. Иногда во мне поднимается эта тьма, и я не знаю: это моё или просто программа. Калибровки путают мысли, стирают границу между тем, кто я есть, и тем, кем они хотят меня сделать.

Я тянусь к его руке — чтобы утешить его и чтобы самой хоть немного обрести опору. Мне правда нужно, чтобы он отыскал эту чёртову границу.

Но когда его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и надёжные, все страхи на миг рассыпаются, и что-то внутри меня едва слышно хрустит.

Чёрт возьми, кажется, я в него влюбляюсь.

Наверное, это началось ещё тогда, когда он приготовил мне жареный сыр, а может, и раньше. И с каждым новым фрагментом разведданных, с каждой добытой крупицей истины я забиваю ещё один гвоздь в его гроб. Или в свой.

Когда всё закончится, кому-то придётся его нейтрализовать.

Я смотрю на наши переплетённые пальцы. На мужчину, который привёз меня к Статуе Свободы, потому что хотел показать что-то редкое и прекрасное. На объект, который может стать оружием, из-за которого Лондон будет вынужден действовать, который в итоге может оказаться на мушке — в том числе и у меня, как бы сильно я…

Люблю его.

Мысль змеёй скользит по сознанию, грозя всё разрушить.

Нет.

Я не люблю его. Не имею права.

Я вообще не знаю, что такое любовь.

Он — цель. И всегда будет только целью.

И всё же я продолжаю лгать самой себе.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — слова вырываются сами, будто живут отдельно от меня.

Нейт смотрит на меня, ждёт, и я чувствую, как на плечи ложится весь груз: Капур, Парагон, «Прометей» — всё это балансирует на самом краю языка. Ложь, слой за слоем, столько лжи.

Но эти слова так и не слетают с губ. Если я скажу правду, я раскрою себя, миссия рухнет, а то хрупкое, что между нами зарождается, разлетится на столько осколков, что собрать их обратно не выйдет ни за что.

Поэтому я проглатываю признание и даю ему что-то меньшее. Меньшее, но не менее настоящее.

— Я боюсь, — шепчу, глядя на наши руки. — Того, что между нами происходит. Того, насколько сильно я… — я замолкаю, начинаю заново. — Ты, наверное, уже и так понял, но… я не умею это… Не умею сближаться. Впускать людей. Я не для этого создана.

Его лицо смягчается.

— И я не для этого, дорогая.

— Но вот мы здесь.

— Мы здесь.

Он притягивает меня ближе, прижимает к своему боку, а свечи по-прежнему мерцают, и город гудит где-то внизу. Я позволяю себе прильнуть к нему, к этому теплу и надёжности — хоть и знаю, что это не навсегда.

— Что бы ни случилось, — тихо говорит он, — что бы они ни пытались из меня сделать… я хочу, чтобы ты знала одну вещь.

— Какую?

— Это, — его рука крепче обнимает меня. — Мы с тобой. Это самое настоящее, что есть в моей жизни. Единственное, что по-настоящему моё.

Да убейте меня прямо сейчас.

В горле встаёт ком. Я так отчаянно хочу сказать ему правду. Выложить всё разом, предупредить о том, что надвигается.

Но агенты не имеют права хотеть. Особенно агенты под прикрытием. Мы следуем приказам. Выполняем задачи. Мы — призраки этого испорченного мира, и мы жертвуем всем, чем нужно, чтобы дело было сделано.

А иногда эти жертвы отнимают у нас всё.

Поэтому я молчу. Просто прижимаюсь к нему крепче и смотрю, как огни гавани расплываются перед глазами сквозь слёзы, которые я не позволю себе пролить.

ГЛАВА 30

АВАНГАРД

Из огромного телевизора гремит «Шоу Маппетов», и Мия смеётся — громким, живым смехом, от которого у меня в груди будто расправляются крылья. На экране Кермит отчаянно пытается представить приглашённую звезду, а за кулисами творится полный хаос.

— Не могу поверить, что ты никогда этого не видела, — я притягиваю её поближе к себе на диване. На ней одна из моих футболок, нижнее бельё и больше ничего; босые ноги поджаты, волосы ещё влажные после душа, в который мы заходили вместе двадцать минут назад.

— В детстве у нас не было доступа к американским стримингам, — говорит она. — Мама считала, что от них мозги гниют.

— Она не так уж и ошибалась, — я целую её в макушку. — Но «Маппеты» — это программа мирового уровня.

Мы продолжаем смотреть: Животное разносит в щепки ударную установку, а Мисс Пигги окончательно теряет самообладание. Мия фыркает прямо в бокал с вином, а я ловлю себя на том, что смотрю на неё куда чаще, чем на экран. На то, как свет телевизора ложится на её лицо, как загораются глаза за мгновение до смеха, на россыпь веснушек на ключице — тех самых, которые я обводил языком час назад.

Господи, неужели прошёл всего час?

Вечер прокручивается в голове, как подборка лучших моментов, которую я никогда не удалю. Пикник на площадке у факела Статуи Свободы — шампанское, свечи, город, сверкающий внизу. То, как Мия слушала, когда я рассказывал про калибровку, про это якобы «поддержание мира», про то, что я уже не понимаю, кто я такой. Она не пыталась это исправить, не старалась приуменьшить, не подбирала дежурные слова. Она просто слушала. Не помню, когда меня в последний раз по-настоящему слышали.

Это чертовски приятно.

А потом, когда шампанское закончилось, а свечи догорели, она толкнула меня на подушки и двинулась вниз по моему телу с такой сосредоточенностью, что у меня голова пошла кругом. Её губы были горячими и влажными, а глаза всё это время не отрывались от моего лица — будто она хотела запомнить каждую реакцию, каждую тень эмоций. Я кончил так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, а когда наконец смог отдышаться, она смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, словно что-то выиграла.

«Ты меня убьёшь», — сказал я ей тогда.

Я шутил, но ей, кажется, было не до смеха.

Полёт обратно в мой пентхаус слился в вихрь ледяного ветра и первобытного желания. В ту же секунду, как мы приземлились на балконе, я прижал её к стеклянным дверям, впился губами в её шею, а её ноги обвились вокруг моей талии. До спальни мы так и не добрались. Я взял её прямо на кожаном диване — она всё ещё была в пальто, её ногти впивались мне в спину, а голос срывался на моём имени.

И вот теперь мы здесь — чистые, согревшиеся, смотрим, как Мисс Пигги лупит Кермита молотком по голове.

Я вдруг понимаю: вот оно, счастье. В этих самых обычных, ничем не примечательных мелочах. Женщина в моей футболке, дурацкий сериал на экране, запах контейнеров с едой навынос из кухни — вот то, чего мне не хватало, а я даже не догадывался.

А теперь, когда я это нашёл, я не думаю, что смогу когда-нибудь вернуться к прежней жизни.

Я… влюбляюсь в неё.

Эта мысль не обрушивается на меня как озарение. Она жила во мне уже какое-то время, прорастала в темноте, будто кто-то посеял её без моего ведома. Но сегодня, глядя, как Мия хохочет над очередной истерикой Мисс Пигги, я наконец могу назвать это своими словами.

Я влюбляюсь в неё. Будто падаю в омут с головой. И это не просто падение, а свободное падение. Я одержим ею: не могу дышать, не думая о ней, не могу спать, не тянусь к ней во сне, не могу представить будущее, в котором её нет. Я лечу вниз, и скорость только нарастает.

Она стала осью, вокруг которой теперь вращается весь мой мир. Это должно было бы пугать — и пугает, но я почему-то только принимаю это.

Впервые за долгие годы я чувствую себя человеком, а не продуктом. Впервые после смерти Эммы мне кажется, что у меня есть ради чего жить. По-настоящему жить.

— Чем-то могу помочь? — Мия говорит, даже не отрывая взгляда от экрана. — Ты сейчас просверлишь во мне дыру взглядом.

— Не могу удержаться. Ты красивее Мисс Пигги.

— Ну, это высокая похвала, — она чуть приподнимает голову и целует меня в челюсть. — Хотя Кермит, наверное, с тобой не согласится.

Я беру её за подбородок, разворачиваю к себе и целую по-настоящему. На губах — вкус сладкого вина, и во мне снова просыпается тот самый знакомый голод, будто я никогда не смогу насытиться, будто мне всегда будет мало…

И тут я кричу — острая боль пронзает череп, словно кто-то вогнал в него раскалённый штырь.

Боль обрушивается внезапно и жестоко — будто кто-то вонзает клинок в левый висок. Зрение плывёт, звуки искажаются, болтовня Маппетов превращается во что-то тягучее, зловещее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и где-то далеко-далеко, будто из другого мира, я слышу резкий вдох Мии.

— Нейт? Эй, что случилось?

Я не могу ответить, не могу собраться с мыслями. Есть только боль, а под ней, поднимаясь, словно из тёмной глубины, накатывает тьма — та, которую я будто должен узнавать, принимать как старого друга, но не принимаю. Уродливые мысли. Жестокие образы.

Я давлю их. Изо всех сил. Заставляю пальцы разжаться, выравниваю дыхание, насильно возвращаюсь в собственное тело.

— Нейт! — кричит Мия. Её ладони уже на моём лице, глаза расширены от тревоги. — Поговори со мной. Что происходит?

— Голова болит, — выдавливаю я, моргая, чтобы сфокусироваться на её лице. Боль уже стихает, оставляя после себя ту самую глухую пульсацию, к которой я, к несчастью, уже слишком привык. — Просто головная боль. Я в порядке.

— Ты не в порядке. Ты побелел как полотно.

— Да ерунда. Джулия сказала, это из-за стресса, из-за того, что улучшения дают нагрузку на мою…

— К чёрту то, что сказала Джулия! — её голос режет, как лезвие, заставляет меня выпрямиться. — Ты чуть не раздавил мне руку. Это не стресс.

Я опускаю взгляд. Её правая рука прижата к груди, костяшки покраснели — наверное, я сжал их, сам того не осознавая. Меня накрывает волной ужаса, ледяного, тошнотворного.

— Мия, прости меня, я не…

— Всё хорошо. Я в порядке, — говорит она, но смотрит на меня так, что мне становится не по себе — теперь в её взгляде есть настороженность, будто она вдруг увидела во мне что-то опасное. И я не вправе её винить.

Что, чёрт возьми, со мной не так?

— Давай, — говорит она, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно прилечь.

— Я в порядке…

— Ты не в порядке, и спорить со мной не будешь. — Она встаёт, тянет меня за собой. — Сейчас же в кровать. Приказ врача.

— Ты не врач.

— А ты не в порядке. Шевелись.

Я позволяю ей отвести меня в спальню — честно говоря, у меня просто нет сил сопротивляться. Головная боль утихла до тупой пульсации за глазами, но та тьма — те мысли — всё ещё здесь, таятся на краю сознания. Ждут.

Мия откидывает одеяло и практически укладывает меня на матрас. Я лежу, уставившись в потолок, пока она возится с жалюзи и настраивает термостат.

— Не нужно…

— Замолчи. — Она забирается рядом, прижимается ко мне всем телом, кладёт голову мне на грудь. — Расслабься и поспи. Я буду рядом.

Её рука ложится на моё сердце, и эта тяжесть — такая настоящая, такая осязаемая — становится моим якорем в мире, который вдруг накренился, будто готов сбросить меня вниз.

— Мне жаль, — снова говорю я. — За твою руку. За… всё.

— Я знаю. Спи, Нейт.

И я засыпаю.

Операционная — холодная.

Белые стены. Белый потолок. Белые халаты мелькают по краям зрения, словно призраки. Свет слишком яркий, прожигает даже сквозь закрытые веки. Пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью.

— Подготовка к финальной интеграции, — говорит кто-то. Женский голос. Знакомый.

Пытаюсь пошевелиться — не могу. Руки пристёгнуты, ноги обездвижены, что-то давит на виски, словно тиски. Электроды. Провода. Гул приборов нарастает, превращаясь в оглушительный вой.

— Нейронные паттерны стабилизируются.

— Теряем когезию в…

Боль. Не такая, как головные боли. Хуже. Будто меня разбирают на молекулярном уровне, каждый атом моего существа разлетается и собирается заново — неправильно. Пытаюсь закричать, но нет воздуха, нет горла, нет меня — только поток данных, бегущий по цепям, разум без тела, падающий в бесконечную электрическую тьму.

А потом…

Сирия. Я в Сирии. Пахнет дымом и порохом. Песок лезет в глаза, скрипит на зубах. Голос Эммы в спутниковом телефоне, искажённый расстоянием и помехами: «Они знают о протесте. Нейт. Они знают. Ты должен…»

Связь обрывается.

Я бегу среди обломков, вскинув оружие, кто-то кричит по-арабски. На улице — тело ребёнка, слишком маленькое, слишком неподвижное. Мои руки в крови, которая не моя. Выстрел, моё плечо взрывается болью, меня разворачивает, и я падаю…

Снова операционная, но другая. Оборудование постарше, лампы мерцают. Надо мной склоняется мужчина — седые усы, белый халат. Он качает головой.

— Прости, — говорит он. — Прости. Я не этого хотел.

— Кто ты? — Мой голос звучит как-то неправильно.

— Это я тебя создал.

Его лицо расплывается, меняется — становится лицом Джулии, потом Марша, потом вообще ничем: просто безликий овал там, где должно быть лицо.

Приборы визжат. Лампы лопаются. И где-то в темноте я слышу собственный голос, произносящий слова, которых не помню:

— Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я открываю рот, чтобы закричать…

Просыпаюсь с криком.

В спальне темно, единственный свет — слабое сияние города за окнами. Я весь в поту, сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот проломит рёбра, а Мия уже здесь — её руки на моём лице, её голос прорывается сквозь панику:

— Нейт. Нейт, всё в порядке. Ты со мной. Ты в безопасности.

Я хватаю её, прижимаю к себе так сильно, что она ахает, зарываюсь лицом в её волосы, вдыхаю запах её шампуня, её кожи, её самой. Настоящей.

Реальной.

Живой.

— Это был кошмар, — выдавливаю я. — Просто кошмар.

— Ты кричал, — её голос осторожный, ровный. — Что случилось?

Сны рассеиваются, улетучиваются, как пыль.

— Не помню.

Не уверен, что хочу помнить.

Её тело тёплое рядом с моим. Мягкое. Футболка задралась, голые бёдра прижаты к моим ногам, и несмотря на всё — кошмар, ужас, вопросы, кружащие как акулы — я чувствую, как отзывается тело. Тепло разливается по венам. Кровь приливает вниз.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на её лицо. Она смотрит на меня с тревогой и настороженностью, и я хочу утонуть в ней. Хочу потеряться настолько, чтобы сон не смог последовать за мной. Мне нужно чувствовать реальность. Мне нужно чувствовать жизнь.

— Мия, — её имя срывается с моих губ хрипло, отчаянно.

— Я здесь.

Я целую её. На секунду поцелуй нежный, а потом меняется, становится жадным. Ненасытным. Она издает тихий звук у моих губ, и я поглощаю его, опрокидывая её на спину, придавливая своим весом к матрасу.

Моя. Она моя.

— О, я…

Я снова целую её, прерывая всё, что она собиралась сказать. Мои руки повсюду — задирают майку, сжимают груди, скользят между бёдер. Она уже влажная, и это разворачивает в груди нечто дикое.

— Ты мне нужна, — рычу я ей в горло. — Я хочу чувствовать тебя, пиздец как сильно.

— Хорошо, — выдыхает она. — Хорошо, да…

Я прерываю её, входя в неё без подготовки, без дразнящих прелюдий — просто погружаясь до основания одним жёстким толчком. Она вскрикивает, выгибая спину, впиваясь ногтями мне в плечи.

— Господи! Боже, Нейт…

Это изысканная россыпь слов, но я не даю ей договорить. Я уже двигаюсь, трахаю её жёстко и быстро, и та тёмная энергия из сна растекается по мне, точно чернильное течение. Я хватаю её за запястья, прижимаю их над головой и чувствую, как её пульс колотится под моими ладонями. Её глаза широко распахнуты, дыхание срывается на резкие всхлипы, и где-то на периферии сознания я осознаю, что это слишком, слишком грубо, но я не могу остановиться.

Не хочу останавливаться.

— Кому ты принадлежишь? — слова вырываются гортанным, едва ли человеческим рыком. — Скажи. Скажи, кому ты принадлежишь!

— Тебе… о Господи… я твоя…

— Громче.

Но её слова едва слышны, потому что моя ладонь смыкается на её горле — не сжимает, пока что нет, просто лежит там, чувствуя, как она сглатывает, чувствуя вибрацию её стонов. Эта власть пьянит. Я мог бы раздавить ей трахею без усилий, мог бы смотреть, как гаснет свет в её глазах, пока я всё ещё внутри неё.

Что, блять, со мной не так?

Её пульс бьётся о мою ладонь. Её глаза впитывают мои — и я вижу, как в них что-то меняется, беспокойство перетекает в страх.

Она боится.

Боится меня.

Моя рука сжимается. Совсем чуть-чуть.

— Нейт… — её голос теперь звучит напряжённо, прижатый моей ладонью. — Нейт, подожди…

Я не жду. Я вхожу жёстче, хватка на горле становится плотнее, и эта тьма воет во мне штормом. Мия пытается вырваться, толкает меня в грудь, но я слишком силён. Я всегда слишком силён, и какая-то часть меня орёт остановиться, но я не могу найти тормоз…

Её рот приоткрывается. Она пытается что-то сказать, губы складываются в слово, но наружу вырывается только сдавленный хрип. Её лицо краснеет, глаза становятся огромными, а я всё ещё не могу заставить себя остановиться. Не могу найти выключатель. Не могу…

Она перестаёт сопротивляться.

На одно, леденящее мгновение мне кажется, что я её убил.

Но потом её рука взлетает вверх, и два пальца вонзаются в мягкую ямку у основания моего горла.

Прямо в мою трахею.

Меня выворачивает кашлем. Хватка разжимается рефлекторно, я отшатываюсь, хватая ртом воздух, и в тот же миг она бьёт мне снизу в подбородок, отчего моя голова запрокидывается назад. От такого удара у обычного человека сломалась бы шея. Для меня же это лишь создаёт расстояние.

Она выскальзывает из-под меня, кашляя, хватая воздух, и я уже готов броситься следом, загнать её, но…

— Милкшейк, — слово вырывается хрипло, отчаянно, но достаточно громко, чтобы заполнить комнату. — Милкшейк, милкшейк, милкшейк…

Я застываю. Каждая мышца блокируется. Тьма…

Она отступает. Медленно, словно отлив, оставляя после себя лишь ужас.

Мия сейчас прижата к изголовью кровати, одна рука у горла, другая поднята перед собой, будто она готова снова драться. Готова защищаться.

От меня.

Какая-то отдалённая часть моего мозга регистрирует, что произошло. Это не было паническим движением. Это была тренировка. Она точно выбрала удар. Знала правильные точки давления, чтобы обезвредить нападающего, который весит как минимум на сто фунтов больше. Где и когда Мия этому научилась?

Но мысль испаряется почти сразу же, испепелённая масштабом того, что я чуть не сделал.

Я задыхаюсь, делаю долгий, прерывистый вдох и отползаю назад от кровати, чуть не падая, ударяюсь спиной о стену. Меня трясёт, по-настоящему трясёт, дрожь пробегает по всему телу, будто меня ударило током.

— Мия… чёрт… я не…

На её коже красные следы там, где были мои пальцы. Красные следы, которые оставил я.

— Всё нормально, — говорит она, но её голос хриплый, а глаза говорят обратное. — Я в порядке.

— Это не нормально, — говорю я слабо, жалко. Скольжу вниз по стене, ноги подкашиваются, и оказываюсь на полу. — Я причинил тебе боль. Я чуть не… блять, Мия, я чуть не…

— Но ты не сделал, — она уже не в кровати, приближается ко мне медленно, будто я дикое животное, в безопасности которого она не уверена. Хищник в маскировке. — Ты остановился. Когда я сказала слово, ты остановился.

— Только после того, как ты отбилась, — говорю я надломленным голосом. — Мне не нужно было это слово! Я должен был увидеть, я должен был знать… — прижимаю ладони к глазам, пытаясь сдержать жжение слёз. — Со мной что-то не так. Что бы они ни делали во время калибровки, что бы… я не… я не…

«Но разве это не ты?» — говорит голос. «Разве это не то, что ты есть на самом деле, глубоко внутри?»

Её рука касается моего плеча. Нежно. Осторожно.

— Нейт. Авангард. Посмотри на меня.

Я качаю головой. Не могу. Не могу посмотреть на неё и увидеть следы, которые оставил.

— Пожалуйста.

Медленно опускаю руки и заставляю себя встретиться с ней взглядом.

Она напугана. Пытается это скрыть, но я вижу — лёгкая дрожь в руках, то, как она держится на чуть большее расстояние, чем обычно. А под страхом есть что-то ещё, будто она заново классифицирует меня в своём сознании.

Монстр. Угроза. Оружие.

Что было одним из первых, что она когда-либо сказала мне, на том приёме в Лондоне?

«Я думаю, ты — оружие».

А что, если она была права?

Что, если все были правы насчёт меня, а я последний, кто это понял?

— Прости меня, — шёпотом. — Я так чертовски сожалею.

— Я знаю. — Она сглатывает, морщась от движения. — Я знаю, что ты сожалеешь.

Тишина растягивается между нами, комната кажется маленькой, а расстояние между нами растёт. Снаружи город гудит, не подозревая о том, что сломалось внутри.

— Может, тебе стоит уйти, — говорю наконец. — Я… я не доверяю себе сейчас.

Она молчит долгое мгновение. Потом встаёт, направляясь к стулу, где лежит её одежда.

— Я позвоню тебе завтра, — говорит она.

Киваю, горло слишком сжато, чтобы говорить.

Она быстро одевается и у двери спальни замирает, оглядываясь.

— Это не твоя вина, — говорит она. — Ты знаешь это? Что бы они с тобой ни сделали, это не твоя вина.

Потом она уходит.

Я сижу на полу своей спальни, обнажённый и дрожащий, уставившись на свои руки. Руки, которые держали её. Руки, которые причинили ей боль. Руки, которые могли бы убить её, если бы она не нашла в себе силы сопротивляться, если бы не выкрикнула это глупое слово.

Милкшейк.

Я смеюсь. Смех выходит надломленным, на грани рыдания.

Где-то в глубине сознания голос, похожий на мой собственный, шепчет:

— Интеграция завершена. Ожидаю указаний.

Я не знаю, что это значит.

Но узнаю.

Даже если это будет последнее, что я сделаю.

ГЛАВА 31

МИЯ

Я изучаю своё отражение в зеркале гостиничной ванной, наклоняя подбородок, чтобы поймать свет. Синяки на горле поблекли до болезненно-желто-зелёного оттенка, который едва маскируется тональным кремом — ничего такого, что нельзя было бы скрыть шарфом. Но я знаю, что они там. Каждый раз, когда я сглатываю, я чувствую призрачное прикосновение его пальцев.

Милкшейк, милкшейк, милкшейк…

Я пресекаю воспоминание, прежде чем оно успевает полностью всплыть. В этом и заключается суть разделения памяти на отсеки. Первое, чему учат в агентстве, и последнее, что действительно спасает тебе жизнь. Ты берёшь то, что кровоточит внутри тебя, оборачиваешь это бинтом, кладёшь в коробку и запихиваешь эту коробку так далеко, что она словно оказывается в другой вселенной.

Нейт думает, что сегодня вечером я на деловом ужине. Я сказала ему, что у меня встреча с людьми из журнала, потенциальные источники для последующих материалов, возможно, даже идеи для будущих статей. Ложь настолько обыденная, что практически рассказывает сама себя.

Правда в том, что я не видела его с тех пор, как вышла из его пентхауса четыре ночи назад, когда в ушах ещё звенели его извинения, а на коже расцветали красные следы, и я гадала, увижу ли его ещё когда-нибудь.

Я до сих пор не уверена.

Мой телефон вибрирует.

| Информация подтверждена. Встреча сегодня, 22:00. Склад в Ред Хук, Пирс 11. Козлов будет там.

Это Байо. Наконец-то.

Я ждала этого момента с нашей последней встречи, когда рассказала Байо всё, что Авангард поведал у Статуи Свободы. О правительственных контрактах, так называемых миротворческих миссиях и его растущей уверенности в том, что «Глобал Динамикс» превращает его в того, кем он не хочет быть.

Чего я не рассказала Байо, так это всей правды о той ночи — как американский супергерой, восходящая звезда, сомкнул руку на моём горле и не отпускал, пока я не вцепилась в его трахею в целях самообороны. Некоторые сведения лучше держать при себе.

Отвечаю на сообщение:

| Приняла. Какой план действий?

| Приходи на конспиративную квартиру. Нужно тебя снарядить.

Я ещё раз смотрю на себя. В ответ смотрит журналистка — мягкий кашемировый джемпер, небрежно уложенные волосы, женщина, которая ходит на званые ужины, задаёт безобидные вопросы и никогда в жизни никого не убивала.

Я снимаю эту личину, словно вторую кожу. Надеваю серьги.

Пора приступать к работе.

Кэт открывает дверь прежде, чем я успеваю постучать. Её холодный взгляд быстро оценивает ситуацию — уровень угрозы, эмоциональное состояние, видимые травмы.

— Выглядишь дерьмово, — выносит она вердикт.

— Спасибо, дорогая. Ты сама — просто загляденье.

Она сверлит меня взглядом и отходит в сторону, пропуская внутрь. Байо сидит у мониторов, заваривая что-то, похожее на машинное масло, но якобы являющееся кофе.

— А вот и она. Мисс Мия. Пунктуальная женщина. — Он отрывается от экранов, его лицо освещено голубоватым светом. — Готова замарать ручки?

— Готова уже несколько недель. — Я опускаюсь в кресло рядом с ним. — Что у нас?

Байо выводит на экран спутниковое изображение набережной Ред Хук. Интересующий нас склад — массивный прямоугольник из гофрированной стали, примостившийся в конце пирса, который торчит в гавань, словно сломанный палец.

— Козлов использует его как перевалочный пункт, — говорит он. — Наши информаторы в «Братьях» подтверждают, что сегодня он встречается с представителями «Глобал Динамикс». Какой-то обмен.

— Обмен чем?

— Не знаю. Именно это тебе и нужно выяснить. — Он увеличивает изображение здания. — Предположительно — документы. Записи. Что-то, что докажет связь между контрабандной операцией Козлова и проектом «Прометей».

— Какая охрана?

— Кажется, слабое внешнее присутствие. Большинство людей Козлова будут внутри на встрече. — Байо переключается на тепловое изображение, где тела светятся оранжевым на фоне холодного синего здания. — По нашим подсчётам, человек пятнадцать, но это может измениться. Козлов не любит свидетелей, так что будут только самые доверенные люди.

— Точки входа?

— Главная дверь здесь, — он тыкает в экран, — погрузочная платформа с восточной стороны, отверстие в потолке здесь, и есть служебный вход на крыше. Это наш лучший вариант. Старая вентиляционная система. Будет тесновато, но ты справлялась и с худшим.

— Посольство в Праге, — говорю я, морщась от воспоминаний. — Там было так узко, что пришлось вывихнуть чёртово плечо.

— Что ты и сделала, — вставляет Кэт. — А потом ныла об этом полгода.

— Да, но оно до сих пор странно похрустывает, когда идёт дождь.

Байо игнорирует нас обеих.

— Я буду вести связь отсюда. Кэт будет в двух кварталах на машине для эвакуации. Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт.

— Если что-то пойдёт не так, — повторяет он, — ты вызываешь эвакуацию, и мы тебя забираем. Время реагирования — примерно четыре минуты.

Четыре минуты. В перестрелке это целая вечность.

— Со мной всё будет в порядке. — Я встаю и направляюсь к оружейной стойке. — Давайте снаряжать меня.

Сорок минут спустя я крадусь по крыше в трёх зданиях от склада, наблюдая за пирсом через компактный монокуляр.

Ноябрьский ветер пронизывает мой тактический чёрный костюм, словно его и нет. Сегодня на мне рабочая форма: лёгкая броня под приталенной курткой, оба ножа на бёдрах, Глок с глушителем в кобуре, и столько техники вшито в одежду, что отдел Q¹¹ обзавидовался бы. Серьги остаются — это моя связь с Байо, мой спасательный круг, если всё пойдёт прахом.

— Подхожу к периметру, — бормочу я. — Два охранника у главного входа. Один курит, второй в телефоне завис.

— Принято, — отвечает Байо в моём ухе. — Тепловизор показывает, что основная группа сконцентрирована в центральном помещении. Встреча, должно быть, в разгаре.

Отлично. Мне нужно, чтобы они отвлеклись.

Я спускаюсь по пожарной лестнице, двигаясь от тени к тени с лёгкостью долгой практики. В это время набережная пустынна — ни поздних бегунов, ни влюблённых пар, никого, кто мог бы заметить маленькую женщину в чёрном, скользящую сквозь темноту, словно она её часть.

Курящий охранник — моя первая проблема. Он стоит так, что ему хорошо видно служебную лестницу, к которой мне нужно добраться. Я наблюдаю за ним целую минуту, запоминая его паттерн: затяжка, выдох, взгляд влево, взгляд вправо, повтор. Пятнадцатисекундные интервалы между обходами.

Когда его голова поворачивается вправо, я двигаюсь.

Метров тридцать открытого пространства. Я преодолеваю их бесшумным рывком, мои ботинки бесшумно ступают по мокрому асфальту, и я оказываюсь у лестницы прежде, чем он оглянется. Вверх по перекладинам, рука за рукой, металл холодит через перчатки. Вентиляционная шахта на крыше именно там, где сказал Байо, — прямоугольная коробка с решётчатой крышкой, сильно проржавевшей.

Винты поддаются моему мультитулу с минимальным сопротивлением. Я осторожно, тихо поднимаю решётку и вглядываюсь в темноту.

— Я у точки доступа, — шёпотом. — Захожу.

— Принято. Удачи, мисс Мия.

Вентиляционная шахта тесная, но проходимая. Я ползу через десятилетиями скопившуюся пыль и, бррр, пару дохлых мышей, следуя по пологому склону вниз, в помещение. Каждые несколько метров я проползаю мимо вентиляционной решётки, через которую можно увидеть происходящее внизу: штабелями сложенные ящики, открытые трубы и случайные силуэты охранников.

Затем я слышу голоса.

Замираю, потом осторожно продвигаюсь вперёд, пока не оказываюсь прямо над чем-то вроде импровизированного конференц-зала, составленного из складных столов и промышленного освещения. Собравшиеся вокруг них люди заставляют мой пульс участиться.

Козлова невозможно не узнать — широкогрудый, бритая голова, лицо, которое ломалось и срасталось столько раз, что и не сосчитать. Его окружают четверо вооружённых людей, от которых исходит особая скрытая неподвижность людей, которые зарабатывают на жизнь убийствами.

Напротив него — две фигуры в корпоративной одежде. Одного я не узнаю — молодой, нервный, явно не в своей тарелке.

От второго у меня кровь стынет в жилах.

Конрад, чёртов Марш.

Сам генеральный директор «Глобал Динамикс» и один из богатейших людей в мире. Здесь, на складе, встречается с одним из самых известных торговцев людьми.

Я осторожно достаю из кармана записывающее устройство и начинаю запись.

— Погрузка была скомпрометирована, — говорит Марш. — Пятнадцать объектов потеряны до того, как мы смогли извлечь жизнеспособные образцы.

Объекты. Не люди. Объекты.

Конечно, именно так техно-мажор, мечтающий стать олигархом, их и видит. С таким же успехом можно было бы назвать их крепостными и возродить феодальную систему.

— Это не моя проблема, — рычит Козлов с сильным акцентом. — Я поставляю то, что вы заказываете. Что вы делаете после — это ваше дело. Не моё.

— То, что мы делаем после, требует живого материала, мистер Козлов. Мёртвые тела не содержат сознания.

Молодой человек вздрагивает от слов Марша. Козлов просто смеётся — звук, похожий на гравий в бетономешалке.

— Тогда платите больше. Более высокое качество — более высокая цена. Так работает бизнес. Я знаю, что у вас есть деньги. У вас есть все деньги мира.

Челюсть Марша напрягается.

— Доктор Ван Вин недовольна текущим положением дел. Она рассматривает альтернативных поставщиков. У нас уже есть некоторые здесь, на родной земле.

— Пусть рассматривает, — Козлов откидывается назад, разводя руки. — Альтернативы нет. Я контролирую поток из Восточной Европы. Беженцев, перемещённых лиц, тех, кого никто не замечает, когда они исчезают. Они проходят через меня или не проходят вообще. Ваша докторша это знает. Конечно, вы можете подумать, что сможете получить это от своего собственного народа, но после последнего правительства, боюсь, вы больше не можете этого делать. За вами следят. Весь мир следит.

Мои руки не дрожат, пока я записываю, но внутри что-то кричит от ярости. Вот оно! Это доказательство, которое мы искали. Связь между «Глобал Динамикс», операцией Козлова по торговле людьми и тем кошмаром, который они устраивают в своих лабораториях.

Вот что случилось с людьми, которых обнаружил Капур.

Мне нужно подобраться ближе. На столе перед нервным человеком стоит ноутбук, и я вижу, как он открывает файлы, показывая Козлову что-то на экране. Возможно, грузовые манифесты. Записи. Если я смогу получить доступ к этим данным…

— Байо, — шепчу я. — Мне нужно попасть в эту комнату. Там ноутбук с файлами.

Пауза.

— Это не разведка, Мия. Это похищение. Другой уровень риска.

— Да, я знаю, что это такое, — раздражённо отвечаю я.

— Ты в меньшинстве и хуже вооружена. Если они заметят тебя…

— Тогда я справлюсь, — я уже двигаюсь, ползу к вентиляционной решётке, которая выведет меня ближе всего к конференц-залу. — Я проделала весь этот путь не для того, чтобы уйти с пустыми руками.

— Мия, послушай.

— Четыре минуты, ты сказал. Если я позову, вы придёте. Таков уговор.

Он бормочет кучу едва разборчивых ругательств на смеси йоруба и английского. Затем вздыхает.

— Принято. Будь осторожна.

— Я постараюсь.

Вентиляционная решётка поддаётся с тихим скрежетом металла. Я осторожно отодвигаю её в сторону и спускаюсь через проём, повисая на кончиках пальцев, прежде чем бесшумно приземлиться на стопку ящиков.

Отсюда мне лучше видно происходящее. Ноутбук примерно в двадцати метрах от меня, частично скрытый массивной фигурой Козлова. В непосредственной близости четверо охранников, плюс Марш и нервный мужчина. Марш, по крайней мере визуально, не вооружён, но его люди почти наверняка при оружии.

Нужно отвлечь их внимание.

Мои глаза сканируют помещение, оценивая варианты. На дальней стене — электрический щиток, есть система пожаротушения…

Один из людей Козлова поднимает голову.

Прямо на меня.

В течение одного застывшего удара сердца мы смотрим друг на друга. Его глаза расширяются. Рот открывается.

Я стреляю ему в горло.

Время действовать.

Глушитель на моём «Глоке» дважды приглушённо щёлкает, мужчина падает без звука, но ущерб уже нанесён — остальные охранники оборачиваются, уже тянутся к оружию, и моё прикрытие полностью провалено.

— Контакт! — кричу я, спрыгивая с ящиков, пока вокруг меня раздаётся стрельба. — Меня заметили! Множество противников!

— Эвакуация в пути, — трещит голос Байо. — Четыре минуты, Мия. Оставайся в живых.

Четыре минуты. Я справлюсь.

Ныряю за погрузчик, пока пули вспахивают бетон там, где я только что стояла. Два охранника продвигаются в мою сторону, действуя профессионально слаженно. За ними я вижу, как Козлова уводят через чёрный выход, пока Марш хватает ноутбук.

Нет. Он нужен мне!

Я выскакиваю из укрытия, стреляя на ходу. Первый охранник получает две пули в грудь — в бронежилет, он шатается, но не падает — и я корректирую прицел, отправляя третью пулю ему в левый глаз. Он валится на землю.

Второй охранник оказывается быстрее, чем я ожидала. Он настигает меня прежде, чем я успеваю перегруппироваться, его рука смыкается на моей вооружённой руке, и внезапно мы сцепляемся, моя спина с силой ударяется о опорную балку, так что у меня лязгают зубы.

Он крупный, сильный и обученный.

Но я лучше.

Опускаю вес тела, позволяя коленям подогнуться, и когда он наклоняется вперёд, чтобы компенсировать это, вгоняю локоть ему в горло. Он задыхается, хватка ослабевает, и я вырываюсь, вытаскивая один из своих ножей из ножен и одним плавным движением вонзая его между рёбер. Лезвие скребёт по кости, когда я направляю его вверх, к сердцу. Его глаза расширяются в замешательстве, словно он не может до конца поверить, что эта маленькая женщина только что убила его.

Они никогда не верят в это. Пока не лежат, истекая кровью на полу.

Я вытаскиваю нож и продолжаю двигаться. Марш исчез через боковую дверь, забрав с собой ноутбук, но у меня нет времени его преследовать — с восточной стороны приближаются ещё два охранника, и где-то в глубине склада слышны крики на русском.

— Байо, мне нужен выход, и немедленно! — кричу я.

— Да. Хорошо. Э-э… погрузочная платформа, пятьдесят метров на северо-восток. Кэт меняет позицию.

Я бегу. Бегу как одержимая.

Позади меня пули отскакивают от металла и пробивают картонные коробки. Я стреляю через плечо — не целясь, просто подавляя огонь — и ныряю в проход между грузовыми контейнерами.

В моей руке всё ещё нож, скользкий от крови, в «Глоке» осталось примерно восемь патронов, а где-то в этом лабиринте из ящиков и теней ещё как минимум шесть человек хотят меня убить.

Мне приходилось бывать и в худших ситуациях.

— Выходи, маленькая мышка, — голос Козлова разносится эхом по складу, искажённый акустикой. — Думаешь, сможешь сбежать? Это мой дом. Моя территория. Ты умрёшь здесь.

Я прижимаюсь спиной к контейнеру, контролируя дыхание. Вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Сердце колотится, но руки не дрожат. Они всегда твёрдые.

На краю зрения движется тень.

Я разворачиваюсь, выставив нож вперёд, и режу охранника по лицу прежде, чем он успевает поднять оружие. Он кричит, хватаясь за изуродованный левый глаз, и я добиваю его жестоким ударом в висок. Его череп издаёт звук, похожий на треснувшее яйцо. Он падает.

«Прости», — думаю я, но на самом деле не чувствую сожаления. Он собирался убить меня. Он работал на человека, который торгует людьми для экспериментов. Он сделал свой выбор, как и я.

Движение позади. Я поворачиваюсь…

…слишком медленно…

Удар приходится по плечам и валит меня на пол. Мой нож скользит по бетону. Я качусь, пытаясь встать на ноги, но ботинок опускается на моё запястье, прижимая руку с пистолетом к полу.

Козлов нависает надо мной, его бритая голова блестит в промышленном освещении. В руках у него труба.

Это будет чертовски больно.

— Вот ты где, маленькая мышка, — говорит он почти нежно. — Столько проблем от такой мелочи.

Могу ли я плюнуть в него? Выплюнуть, как чертов дилофозавр, и надеяться, что траектория будет достаточно высокой, чтобы попасть ему в глаз?

— Байо, — задыхаюсь я. — Мне нужно…

Труба опускается.

Я поворачиваюсь в последний момент, принимая удар на плечо вместо черепа. Боль взрывается в руке, раскалённая и тошнотворная, но я использую импульс, чтобы перевернуться, высвобождая руку с пистолетом. Стреляю дважды с пола — один выстрел уходит в сторону, второй попадает Козлову в бедро — и отползаю назад, когда он ревет от ярости.

— Suka! — он замахивается трубой снова, на этот раз не целясь, и я едва успеваю увернуться. — Я сломаю каждую кость в твоём…

Я стреляю ему в коленную чашечку.

Он тяжело падает, труба с грохотом отлетает в сторону, и на одно драгоценное мгновение мне кажется, что всё закончилось. Но затем его люди появляются со всех сторон — их как минимум пятеро, и у меня не осталось вариантов.

— Кэт! — я отступаю к погрузочной платформе, стреляя во всё, что движется. — Кэт, ты нужна мне СЕЙЧАС!

— Тридцать секунд!

У меня нет тридцати секунд!

Первый охранник добирается до меня, и я встречаю его прямым ударом ноги, отбрасывая назад, затем бью ладонью по носу, из которого брызжет кровь. Второй нападает слева, я уворачиваюсь от его замаха, коленом бью в пах, а когда он сгибается пополам, бью его головой о ближайший ящик.

Но их слишком много. Их чертовски много, а я одна.

Я не выживу. Я умру здесь.

Продолжай двигаться, продолжай сражаться.

Но кулак врезается в мою челюсть, и мир наклоняется в сторону в взрыве звёздочек, похожих на лезвия бритвы. Я шатаюсь, чувствуя вкус меди, и кто-то хватает меня за руку — заводит её за спину, разворачивает, и внезапно я оказываюсь на коленях с пистолетом, прижатым к затылку.

— Довольно! — Козлов хромает ко мне, одной рукой то прижимая рану на колене, то на бедре, его лицо искажено яростью. — Ты убиваешь моих людей. Ты приходишь в мой дом. Теперь умрёшь как собака.

— Мия! — голос Байо в панике раздаётся в моём ухе. — Кэт всё ещё в трёх минутах! Ты можешь продержаться?

А как же тридцать секунд? Я хочу спросить, но не могу найти слов.

Моё плечо горит. Челюсть будто получила удар молотом. Кровь во рту, кровь на руках, и холодный ствол пистолета впивается в основание черепа. Я считаю тела вокруг себя — трое или четверо лежат, но всё ещё слишком много стоят. Слишком много оружия. Слишком много способов, которыми это может закончиться моей смертью на складе в Бруклине, ещё одним агентом без опознавательных знаков, который подобрался слишком близко к чему-то слишком большому.

Я потерпела неудачу.

— Скажешь что-то напоследок? — спрашивает Козлов. Теперь он наслаждается этим, больной ублюдок. Его люди приближаются, образуя свободный круг, как волки вокруг раненой добычи. — Какое послание для твоих людей?

Я могла бы сказать ему пойти к чёрту, плюнуть ему в лицо, сделать последнюю отчаянную попытку, зная, что это даст мне максимум несколько секунд.

Вместо этого я заставляю себя дышать. Вдыхать через нос. Выдыхать через рот. Так, как меня учили. Так, как я делала сотни раз, когда смерть была достаточно близка, чтобы её можно было попробовать на вкус. По крайней мере, если он убьёт меня сейчас, я буду избавлена от худшего, что они могут сделать.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем должен. — Скажи им, что я всё ещё сражалась.

Козлов смеётся.

— Сражалась. Ты на коленях, маленькая мышка. Больше никакой борьбы. Ты закончила.

Он прав. Я знаю, что он прав.

Но я знаю кое-что, чего не знает он.

Что я не единственный хищник на этом складе.

Я всю жизнь училась замечать то, что не хочет быть замеченным, и прямо сейчас, на этом складе, полном убийц, здесь кто-то есть.

Кто-то наблюдает.

Кто-то ждёт.

Кэт? Надеюсь, это ты.

ГЛАВА 32

АВАНГАРД

Я стою у окна своего пентхауса, наблюдая, как город погружается в ночь, когда на моих часах появляется оповещение. Не сигнал тревоги, который означает, что нужно спасать кого-то важного, а стандартное уведомление — такие обычно переадресуются местным властям и обычно меня не касаются.

Сообщение о стрельбе. Промышленный район Ред-Хук. Сообщается о множественных жертвах.

Я почти игнорирую его. Этим занимается полиция Нью-Йорка, не я.

Всё, что связано с бандитскими разборками, неудачными сделками с наркотиками или просто повседневной жестокостью города, который всё ещё оправляется от Тёмного Десятилетия, не входит в мою юрисдикцию.

Не моя проблема.

Но что-то заставляет меня замереть.

Может быть, это место — Ред-Хук, у набережной, место, где происходят вещи, которые никогда не попадают в новости. Или потому, что такие полицейские отчёты обычно не появляются на моих часах, иначе они бы бомбардировали меня весь день.

А может быть, это беспокойство, которое ползает под моей кожей всю ночь, потребность что-то делать вместо того, чтобы стоять здесь и мариноваться в собственной вине из-за Мии Бакстер.

Прошло четыре дня с тех пор, как я видел её в последний раз, с тех пор как она покинула мой пентхаус с моими отпечатками пальцев на шее, и я только и делаю, что утопаю в жалости к себе, разрываясь между потребностью увидеть её и поговорить с ней, но также давая ей всё необходимое пространство, потому что я определённо не заслуживаю находиться рядом с ней после того, что сделал.

Так что это оповещение — определённо хорошее отвлечение.

Я касаюсь часов.

Голографический дисплей оживает, раскрашивая воздух спутниковыми снимками и полицейскими переговорами. Рассматриваемый склад — тёмный прямоугольник в конце пирса, а тепловое наложение показывает движущиеся внутри тепловые сигнатуры — некоторые бегут, некоторые неподвижны, некоторые быстро остывают.

Эти люди мертвы. Это не обычная бандитская перестрелка.

«Тебе нужно туда».

Мысль приходит без объяснения, это интуитивная уверенность, которая прорезает весь шум. Я научился доверять этому инстинкту. Именно он сохранял мне жизнь в прошлом больше раз, чем я могу сосчитать.

— Дэнни, — говорю я в коммуникатор. — Я выхожу. В Ред-Хуке конфликт, думаю, перестрелка. Что-то кажется неправильным.

Его ответ немедленный, обеспокоенный:

— Уверен, босс? Это довольно далеко от твоей обычной…

— Я уверен. Иду один. Позвоню, если что.

— Конечно.

Я надеваю костюм Авангарда и выхожу на балкон. С мягким толчком, манипулируя гравитацией, я оказываюсь в воздухе, город уходит вниз подо мной.

Становлюсь невидимым, прежде чем покинуть Мидтаун.

Склад — зона боевых действий.

Я зависаю над ним, наблюдая сквозь стены, которые для меня словно стекло. Тепловые сигнатуры рассказывают историю — скопления тел, некоторые ещё тёплые, другие остывают, и есть движение в центральном пространстве, фигуры бегут, дерутся, умирают.

И в центре всего этого — единственная тепловая сигнатура, движущаяся с такой скоростью и точностью, которая намного меньше остальных.

Интересно.

Разбитый световой люк даёт мне точку входа. Я проскальзываю через проём и бесшумно приземляюсь на сгнившую опорную балку над кровавой бойней, невидимый, наблюдая.

Сцена внизу — сплошной хаос: мужчины кричат по-русски, эхо выстрелов отскакивает от металлических стен, железная вонь крови настолько густая, что её можно почувствовать на вкус.

И там, в центре всего этого, находится…

Мой разум замирает.

Мия?

На ней всё чёрное, и в руках у неё, чёрт возьми, пистолет. И она с жестокой эффективностью, не уступающей моей боевой подготовке, отбивается сразу от двух мужчин.

Что за чёрт?

Я вижу, как она вгоняет локоть в горло одного мужчины, вижу, как он шатается, вижу, как она достаёт откуда-то нож и вонзает его в грудь. Без колебаний. Без пощады. Просто чистое, профессиональное насилие, которое заканчивается тем, что его кровь просачивается на бетон, пока она уже движется к следующей угрозе.

Это не Мия.

Этого не может быть.

Это не может быть та женщина, которая смеётся над «Маппетами», которая стонет от удовольствия, поедая гамбургеры, которая смотрит на меня так, будто я личность, а не картинка для Америки. Это не журналистка, которая задаёт сложные вопросы, аккуратно ведёт записи и краснеет, когда я ловлю её взгляд.

Это кто-то совершенно другой.

Убийца.

Она обученная, чёрт возьми, убийца.

Как я.

Она стреляет мужчине в бедро, затем в колено. Он падает с криком — массивный парень с бритой головой, который кажется смутно знакомым и явно главный здесь. Затем она бежит, отстреливаясь через плечо, двигаясь по складу так, будто проделывала это тысячу раз прежде.

Потому что она это делала.

Она, чёрт возьми, шпионка.

Осознание взрывается в моей груди, словно грёбаная ручная граната. Каждый ужин, каждое интервью, каждая мягкая улыбка и затяжной взгляд? О, это было представление. Каждое признание, которое она вытянула из меня, каждая уязвимость, которую я ей показал? Сбор разведданных. Каждый раз, когда она смотрела на меня так, будто я что-то значу, будто я больше, чем то, во что они меня превратили…

Ложь. Всё это ложь! Всё это, чёрт возьми, ложь!

Мия сдаёт позиции. Их слишком много, а она одна.

Я наблюдаю, как она уделывает ещё двоих — удар ногой вперёд, удар ладонью, колено в пах, а затем затылком об ящик — но они продолжают наступать. Они хватают её. Ставят на колени. Прижимают пистолет к затылку.

Лысый мужчина хромает к ней, держа в руке трубу, кровь пропитывает его брюки. Он говорит что-то, чего я не могу разобрать, злорадствуя, наслаждаясь моментом.

Её плечи расправлены. Подбородок поднят. Даже сейчас, даже в такой ситуации, она не умоляет.

— Скажи им, что я продолжала бороться.

Я слышу это. Слышу сталь в её голосе. Непокорность.

Она умрёт.

Эта мысль пронзает всё остальное — гнев, предательство, воющая тьма, которая нарастала с тех пор, как я увидел, как она вытащила нож. Она умрёт, и часть меня думает: «Хорошо, пусть, она заслуживает этого за то, что сделала с тобой, она лгала и…»

Но моё тело уже движется.

Я спрыгиваю с балки, всё ещё невидимый, и приземляюсь за спиной человека с пистолетом. Его череп трескается от моего кулака прежде, чем он успевает понять, что я здесь. Тот, что рядом с ним, поворачивается в замешательстве, и я хватаю его за лицо и сжимаю, пока что-то не поддаётся под моими пальцами, и всё рушится, заглушая его крик.

«Слишком много силы», — кричит внутренний голос. «Ты используешь слишком много силы».

«Отлично», — думаю я и ухмыляюсь.

Теперь тьма поёт, это симфония насилия, заглушающая всё остальное. Ещё двое охранников бросаются на звук, к своим павшим товарищам, и я встречаю их кулаками и яростью. Один падает с раздробленной челюстью, носом, мозгами. Другого я швыряю, словно он ничего не весит, в стопку транспортных ящиков, которые с удовлетворительным грохотом обрушиваются на него.

Лысый мужчина выкрикивает приказы, но его люди в панике. Они стреляют вслепую, пули кромсают воздух вокруг врага, которого они не видят. Я прохожу сквозь них, как коса сквозь пшеницу, ломая кости и обрывая жизни с механической эффективностью.

«Она солгала тебе».

Рука мужчины ломается в моей хватке, как веточка.

«Она использовала тебя».

Ещё один падает, задыхаясь, сжимая раздавленную трахею.

«Она заставила тебя чувствовать себя человеком, и всё это было просто притворством».

К тому времени, как я заканчиваю, пол склада усеян телами. Почти уверен, что все они мертвы.

А Мия исчезла.

Я мельком вижу её через сломанные ворота погрузочной платформы — бегущую, хромающую, исчезающую в ночи с какой-то другой темноволосой женщиной, которую я не узнаю.

Хорошо. Теперь беги, дорогуша.

Я найду тебя.

Я нахожу место их встречи в жилом доме и зависаю снаружи, полностью невидимый, прислушиваясь. Мой усиленный слух улавливает всё — гудение электроники, отдалённый вой сирен и голоса внутри. Их трое: Мия и ещё двое.

Мужской голос, с акцентом, разъярённый, произносит:

— Это не входило в план, Мия. Ты должна была провести разведку, а не начинать чёртову войну.

— У меня появился шанс заполучить ноутбук, файлы, — её голос напряжённый, болезненный. — Я должна была им воспользоваться.

— И к чему это привело! Ты чуть не погибла там. Я потерял твою трансляцию на три минуты — три минуты, Мия. Тепловое изображение пошло насмарку, как только началась стрельба. Слишком много тепловых сигнатур, слишком много хаоса. Я до сих пор не знаю, что там произошло.

— Я справилась.

— Тебе просто повезло, — теперь женский голос, резкий и отрывистый, с русским или, по крайней мере, славянским акцентом — вероятно, та самая, которая её эвакуировала. — Это не Тегеран. На этот раз у тебя нет глубокой поддержки. У тебя есть только мы, а мы не оснащены для того, чтобы вытаскивать тебя из перестрелки с русской мафией.

Тишина. Затем Мия произносит:

— Прости. Мне следовало придерживаться плана.

— Чёрт возьми, да, следовало, — снова мужчина. — Теперь люди Козлова в состоянии повышенной готовности, Марш знает, что за ним следят, а нам всё ещё нужны те файлы. УСО оторвёт нам головы.

Марш. Постойте-ка. Конрад Марш?

Какого чёрта генеральный директор «Глобал Динамикс» делает на складе с русскими торговцами?

— Проведи нас через операцию по эвакуации, — говорит женщина. — Ты оставила кого-нибудь в живых, свидетелей? В последний раз я видела, как ты бежала ко мне.

Пауза. Слишком долгая.

— Всё… запуталось, — осторожно произносит Мия. — Люди Козлова начали падать. Я не знаю, они между собой начали или кто-то ещё напал на склад в то же время, но я увидела свой шанс и воспользовалась им.

Она лжёт. Я слышу это по её голосу — эта небольшая заминка, то, как тщательно она подбирает слова. Она что-то знает и не говорит им.

Чёрт. Она знает, что это был я.

И она держит это в секрете.

— Между собой? — мужчина звучит скептически. — Посреди перестрелки с нарушителем встречи?

— Не знаю, что это было, Байо. Я только знаю, что, возможно, ранена, но жива, и я бы хотела сохранить это положение, — в её тоне звучит строгость.

Тема закрыта.

Женщина раздражённо вздыхает, но не настаивает:

— Хорошо. Мы проведём полноценный разбор завтра, когда ты получишь медицинскую помощь. Что насчёт Авангарда? Ты слышала о нём?

У меня сжимается грудь в ожидании её ответа.

— Нет, — голос Мии меняется. Становится мягче, болезненнее. — С тех пор… уже несколько дней не слышала.

— Хорошо. Пусть будет так, пока мы не разберёмся, с чем имеем дело. Теперь, когда мы знаем, на что способны «Глобал Динамикс» и Марш… похоже, что Авангард всё-таки является оружием.

Мне хочется вломиться в окно и спросить их, что они имеют в виду.

На что способны «Глобал Динамикс»? И почему Марш связан с русским мафиози?

— Не говори так, — резко обрывает Мия, её голос звучит как лезвие бритвы. — Мы этого не знаем.

— Мы вообще ничего точно не знаем, вот в чём проблема. Но, Мия… — женщина делает паузу. — Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что произойдёт. Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать.

Повисает тяжёлое, напряжённое молчание.

— Я знаю, — наконец произносит Мия. — Я знаю.

У меня перехватывает дыхание.

«Если Лондон решит, что он представляет угрозу».

«Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать».

Она не просто шпионка, и дело не только в сборе разведданных. Её послали оценить, нужно ли меня устранить.

Она грёбаная наёмная убийца.

Всё это — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент, который я считал настоящим — было лишь разведкой. Она изучала меня. Записывала мои слабости. Вычисляла лучший способ меня устранить, если её хозяева решат, что я слишком опасен, чтобы жить.

«Это самое настоящее в моей жизни».

Так я говорил ей. На Статуе Свободы, когда город мерцал внизу, а её голова лежала на моём плече, и моё сердце впервые за годы открылось.

«Единственное, что кажется по-настоящему моим».

А она сидела там, слушала и позволяла мне в это верить!

Позволяла мне влюбиться.

Что-то рвётся внутри меня, шов поддаётся под чрезмерным напряжением, нитка за ниткой, ткань, которая держала меня вместе, начинает расходиться, тьма просачивается сквозь.

На этот раз всё иначе. Не слепая ярость, не боевой азарт насилия без последствий. Это что-то более холодное и глубокое, огромная чёрная пустота, поглощающая всё остальное — горе, стыд, жалкую грёбаную надежду, которую я носил в себе, как раненый зверь.

Она никогда не заботилась о тебе.

Она использовала тебя.

Я думаю о Монтане. О сарае. О её лице в золотистом свете, когда она говорила мне, что я всё ещё человек.

Ложь.

Я думаю о закусочной, о той первой ночи, о том, как она смотрела на меня.

Спектакль.

Я вспоминаю крышу. Первый поцелуй. Тот момент, когда я подумал, может быть, может быть, в этом мире есть кто-то, кто способен увидеть во мне больше, чем то, во что они меня превратили.

Чёртова миссия.

Машинально я начинаю парить в воздухе, пока внизу, в убежище, Мия обсуждает протоколы эвакуации. Следующие шаги. То, что делать с разведданными, которые она собрала, пока я, как последний идиот, влюблялся в неё.

«Я вижу тебя», — говорила она. «Настоящего тебя. И я никуда не уйду».

Смех, вырывающийся из меня, нечеловеческий. Это что-то совершенно иное. То, что дремало внутри меня долгое время, ожидая именно этого момента, когда последняя нить, державшая Нейта Уитейкера вместе, наконец порвалась.

«Она собиралась убить тебя».

Эта мысль вонзается в мой мозг, как осколок льда.

«Не собиралась. Собирается. Она всё ещё убьёт тебя, если её начальство отдаст приказ».

«Каждый раз, когда она касалась тебя, она думала о том, как это сделать. Каждый раз, когда она целовала тебя, она отмечала твои уязвимые места. Каждый раз, когда она смотрела на тебя этими большими тёмными глазами и заставляла чувствовать себя чем-то большим, чем оружие…»

Она лгала.

Она всегда лгала.

«А ты поверил ей, потому что отчаянно хотел, чтобы хоть что-то было настоящим».

Я вспоминаю свою руку у её горла. То, как она отбивалась. Обученная и жестокая. Я думал, что я монстр.

Оказывается, мы оба монстры.

Я начинаю лететь, но не знаю куда. Город простирается подо мной, огни мерцают во тьме, словно звёзды, упавшие на землю.

Где-то там, внизу, Мия планирует свой следующий ход, скрывая от своей команды правду о том, что произошло на складе.

Она подозревает, что это был я. Полагаю, это было довольно очевидно.

И всё же она не рассказала им.

Почему?

Этот вопрос мелькает на краю моей ярости, уголёк, который отказывается гаснуть. Если я всего лишь цель, актив, который нужно оценить и, возможно, устранить, почему она защищает меня? Почему врёт своим коллегам о том, что видела?

Я подавляю эту мысль. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме предательства, прожигающего дыру в моей груди.

«Интеграция завершена», — шепчет голос, который может быть моим. «Ожидаю указаний».

Нет.

Я не ожидаю указаний.

Не в этот раз.

Поворачиваюсь к её отелю. К номеру, где она будет зализывать раны и планировать своё следующее предательство. К женщине, которая заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем то, во что они меня превратили.

Она хотела увидеть оружие?

Отлично.

Я покажу ей грёбаное оружие.

Полёт до её отеля занимает четыре минуты.

Я провожу каждую секунду этого времени, заново просматривая нашу историю другими глазами. Переосмысливая всё, находя ложь, спрятанную в каждом дорогом мне воспоминании.

То, как она всегда увиливала от ответов, когда я спрашивал о её прошлом.

Очевидно, это была оперативная безопасность — нельзя позволять цели знать слишком много об агенте.

То, как она никогда не отвечала прямо на прямые вопросы о своих чувствах.

Нельзя компрометировать миссию настоящей привязанностью.

Даже секс. Даже это.

Я думаю о том, как она касалась меня. Как изучала моё тело руками и ртом, запоминая каждую реакцию, каждую слабость. Я думал, что она была страстной. Внимательной. Жаждала меня так же, как я жаждал её.

Теперь я задаюсь вопросом, делала ли она заметки.

«Ты меня убьёшь», — сказал я ей на Статуе Свободы, после того как она взяла мой член в рот.

Она не рассмеялась. В то время я подумал, что это странно.

Теперь я знаю.

Потому что для неё это не было шуткой.

Её отель вырисовывается впереди — башня из стекла и стали, отражающая огни города. Я направляюсь прямо к её номеру. Сейчас там темно, но я так и думал.

У неё не было возможности вернуться так быстро.

Дверь балкона на этот раз заперта, но замки не имеют значения, когда ты можешь гнуть сталь. Я осторожно открываю её, проскальзываю внутрь и сохраняю невидимость, стоя в её гостиничном номере.

Комната пахнет ею, но контекст того, кто она такая, изменился. Она больше не пахнет гостиничным шампунем и кокосово-ванильным дезодорантом.

Пахнет насилием и ложью.

Я двигаюсь по комнате, всё ещё невидимый, касаясь вещей, которых она касалась, вещей, которые я видел раньше, но никогда особо не задумывался о них. Одежда в шкафу, которую могла бы носить журналистка, ноутбук на столе, который, без сомнения, зашифрован и защищён миллионом паролей, блокнот рядом с ним…

Блокнот.

Я беру его. Перелистываю страницы с аккуратным почерком, набросками, наблюдениями. Часть из них зашифрована, но достаточно написано на простом английском, чтобы я мог понять, что вижу.

«У субъекта наблюдаются признаки диссоциации во время стрессовых ситуаций.

Замечены провалы в памяти — возможная индуцированная амнезия? Исследовать протоколы программирования.

Физические способности превышают опубликованные параметры. Подозреваются дополнительные нераскрытые улучшения.

Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры. Осложнение для извлечения миссии. Рекомендуется…»

Я прекращаю читать и роняю блокнот.

Моя рука дрожит.

«Эмоциональная привязанность формируется, несмотря на контрмеры».

Несмотря на контрмеры.

Она пыталась не заботиться обо мне.

У неё были контрмеры, чтобы предотвратить именно то, что произошло между нами.

И этого всё равно было недостаточно.

«Спектакль», — шепчет тьма. «Всё это. Спектакль».

Но…

Но…

Здесь есть ниточка. Свободный конец, который не вписывается в историю, которую я выстраивал. Если всё было фальшивкой, если каждый момент был просчитан, то зачем ей нужны были контрмеры против привязанности? Почему её голос звучал так, когда она говорила обо мне своим кураторам? Этот мягкий оттенок боли, который просачивался, несмотря на все её усилия?

«Не говори так. Мы этого не знаем».

Она защищала меня.

И она не рассказала им о складе. О том, что она, должно быть, почувствовала. Меня.

Почему она так поступила, если я был для неё просто целью?

«Она солгала тебе».

Да.

Всё было фальшивым.

Может быть.

Она никогда не заботилась.

Я… не знаю.

Уверенность, которую я чувствовал несколько минут назад, начинает рассыпаться. Чистая чёрная ярость уступает место чему-то более запутанному, сложному. Горе, гнев и что-то, что может быть надеждой, сплелись в узел, который я не могу развязать в одиночку.

«Она собиралась убить тебя».

Или…

«Или она собиралась попытаться спасти тебя».

Я не знаю, что хуже.

До меня доносится звук шагов в коридоре — её шаги, тот особый ритм, который я запомнил. Пищит ключ-карта. Открывается дверь.

Свет заливает комнату.

И входит Мия — измотанная, окровавленная и более красивая, чем кто-либо имеет право быть после такой ночи.

Она не видит меня. Не может. Я всё ещё невидим, в тени у стола, затаив дыхание.

Она включает свет и идёт в ванную. Я слышу шум воды. Душ. Резкий вздох боли — вероятно, обрабатывает раны. Звон чего-то о фарфор.

Вероятно, я должен вернуться в свой пентхаус и притвориться, что я не знаю того, что знаю. Подурачиться ещё немного, пока не придумаю следующий ход. Быть стратегичным. Быть умнее.

Но тьма не хочет быть умнее.

Тьме нужны ответы.

Я слышу, как выключается вода. Слышу, как открывается дверь, вижу, как она идёт ко мне, глядя сквозь меня.

Затем она останавливается.

Уставившись на стол, на блокнот, который больше не лежит на прежнем месте, потому что я его уронил. Она резко вдыхает, осознавая.

Я возвращаю видимость.

— Привет, Мия.